Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 31

После разговора с Ду Цзыяном внутри осталось только ощущение легкости и опустошения. Наверняка во многом Ши Мин был неправ; все-таки интриги богов наверняка куда многослойнее и заковыристее любых человеческих.

Впрочем, если уж боги не обретали ни мудрости, ни абсолютного знания, то и их поведение ни в чем не отличалось от человеческого, кроме непомерных аппетитов и способностей, от которых вряд ли было много пользы.

Дворец был тих и будто задумчив. Его стенам довелось увидеть куда больше страшных событий, чем пережил любой его владелец, однако плотно пригнанные каменные блоки не умели страдать – только грустить опустевшими коридорами и нежилыми покоями, в которых совсем не осталось тепла.

Это место стало для них особенным. Одновременно дом и тюрьма: оно укрывало их от бед и само становилось бедствием. Смогут ли они жить в нем?

Солнечные лучи расплавленным золотом заливали пол, заставляли болезненно щуриться. Было так странно снова идти этими коридорами и думать о будущем, которое теперь все-таки у них будет. И будущее это окажется таким, каким они сами его построят.

Глубокомысленные размышления прервало острейшее чувство голода. Ши Мин даже съежился слегка и растерянно попытался подсчитать, когда последний раз разрешал себе поспать или питался чем-то более существенным, чем несколькими украденными с тарелки Юкая кусочками. По всему выходило, что будущее пора бы строить прямо сейчас, и начать прямо с кухни.

Вопрос пропитания Ду Цзылу взяла в свои цепкие ручки: долгое время прожив с Ду Цзыяном в уединенном поместье, девушка научилась готовить весьма сносно и быстро, только вот продуктов во дворце осталось всего ничего. Что не испорчено, то съедено, а что не съедено, то вынесено самыми бесстрашными слугами. В кладовых нашлось немного овощей и муки, да уцелело вино, потому что погреба с ним были под замком, ключ от которого имелся только у одного человека. Этот человек по-прежнему притворялся крепко спящим и до сих пор не решался поговорить по-настоящему, не выворачивая своих прошлых обид и недомолвок; гнездо из подушек сейчас казалось ему самым уютным и спокойным местом во всем мире.

Страшная буря потрепала не только опустевший город, но и лес перевернула с ног на голову, вырывая с корнем древние деревья и поперек ломая тонкие стволы. Звери сплошным потоком потянулись на безлюдные улицы в поисках убежища. Добрались они и до дворца, привлеченные едва пробившейся свежей травой. Впервые увидев под окном пару тощих, начавших линять кроликов, Кот весь подобрался и выпустил из пальцев гобелен, которым затягивал раму взамен выбитых стекол. Хвост поднялся трубой и азартно подрагивал самым пушистым кончиком; изумрудно-зеленые глаза сосредоточенно следили за целью, не выпуская ее из виду ни на секунду. Открыв окно и несколько раз мягко переступив с ноги на ногу, юноша вдруг нырнул вперед и ястребом рухнул вниз, прямо на головы перепуганных зверьков. Окрестности огласил победный вопль.

– Второй этаж, ты совсем с ума сошел? – охнул Ши Мин, выглядывая в окно.

Остатки стекол топорщились прозрачными клыками, свет играл на тонких гранях изломов, разбрасывая во все стороны крошечные радуги.

Кот поднял голову и улыбнулся от уха до уха, держа за уши свою добычу. Рукав его был распорот от плеча до самого запястья.

Неохотно уступив давлению, позже он согласился выбираться на охоту через двери и не отходить слишком уж далеко. Каждое утро он возвращался перемазанный грязью и счастливый, таща за собой мешок с законной добычей. Ощущение нужности будто прочными нитками пришивало Кота к людям, понемногу стирая его неуверенность и приучая чувствовать себя частью этой странной компании.

Таков уж человек: если он растет в мире и ширит свои веточки привязанностей, то и мир в ответ прорастает внутри него.

В сплетениях улиц наверняка до сих пор ютились банды мародеров, сектантов или попросту сошедших с ума, готовых на все людей; и Ши Мин опасался, что юноше могут причинить вред. Ду Цзыян в ответ на его жалобы задумчиво фыркал, но ничего не говорил: ему казалось, что нападать на рослого мускулистого босого парня с хвостом, клыками и нечеловеческим огнем в зеленых глазах станет только законченный безумец.

Погрузившись глубоко в собственные размышления и воспоминания, Ши Мин незаметно для себя добрался до кухни. Внутри было тепло и пахло чем-то острым, пряным; на лавке дремала чудом уцелевшая толстая кошка. Она незаинтересованно приоткрыла один глаз, покосилась на вошедшего с легким осуждением и снова уснула.

– Если хотите еды, то вот, – мрачно пробормотала Ду Цзылу и кивнула на несколько глубоких тарелок, накрытых крышками. Девушка до сих пор держалась скованно и глаза поднимала несмело, ощущая одновременно и стыд, и злость. Заметив интерес Ши Мина к кошке, она едва заметно улыбнулась: – Ей теперь забот много, одна во дворце осталась. Мышей целые стаи, змеи по всему второму этажу, только и успевай ловить. Кусают ее иногда, так она отлежится полдня и опять идет…

Смутившись своей разговорчивости, девушка снова замолчала. Ши Мин попытался было перевести тему, но споткнулся о настолько яростный взгляд, что молча забрал еду и покинул кухню.

Кошка коротко мяукнула ему вслед, не открывая глаз.

Юкай не спал. С трудом цепляясь за подоконник, он содрал закрывающие окно занавеси и теперь жадно вдыхал свежий, напоенный запахами влажной земли и набухающих почек воздух, щурясь на солнце.

Осторожно пристроив посуду на стол, Ши Мин нарочно громко звякнул двумя тарелками, обозначая свое присутствие.

– Не слишком ли рано ты поднялся? – тихо спросил он, наблюдая за окутанной солнечным светом фигурой.

Между ними сохранялась некая тонкая, но прочная стена. Она то звенела от напряжения, готовая рассыпаться, то становилась толще, и общая неловкость никак не проходила.

– Я не могу лежать вечно, – коротко отозвался Юкай. – Даже если бы и хотел.

Он наконец обернулся, и в его янтарных глазах плескалось задержавшееся солнце; этот свет озарял мрачные черты лица, делая их теплее и прогоняя застывший холод.

Ши Мин фыркнул:

– Что за мечты – корни пустить в постель?

Договорил и осекся, кляня себя за недогадливость.

О чем еще мечтать человеку, который не знает теперь, в какую сторону идти, о чем думать? Пусть не так долго владел им чужой разум, как владел Ду Цзыяном, но уверенность в собственных силах давно пошла трещинами, и новую взять пока неоткуда. С полным осознанием Юкаю приходится выслушивать и принимать последствия своих деяний, погружаясь все глубже в пучину раскаяния. А единственный человек, ради которого он боролся и держался, все уклоняется и отводит глаза, боясь заговорить. Боится, тем самым делая только хуже и оставляя ученику только один путь, каким дети пытаются добиться заботы и принятия: стать слабым и беспомощным, привязать к себе собственной болезнью.

– Ты всегда чувствовал себя вот так? – нерешительно заговорил Юкай, и его медовые, до самого дна пронизанные светом глаза потемнели. – Мысли о том, к чему приведет твой выбор. Попытки предугадать заранее верный путь, страх шагнуть не туда. Раньше я не понимал этого, мне казалось – это нерешительность, трусость, а теперь ощущаю то же самое.

– Да. – Ши Мин пожал плечами и подошел ближе. – Только это не всегда благо. Чаще всего такие попытки только оправдывают бездействие.

– Скажи… – Юкай посмотрел тяжело, сосредоточенно. – Ты мою вину признаёшь? Мне нет дела до других.

Ши Мин отвел глаза и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

– Каждый нашел свою часть вины и тащит ее, ему некогда на других оглядываться, – наконец заметил он. – Никто тебя не упрекает.

Юкай покачал головой, не отрывая мрачного взгляда от его лица.

– Ты считаешь, что я виновен и должен искупить вину? – Его голос стал отчетливей и холоднее.

«Это важно, почему-то это невероятно важно», – спутанно понял Ши Мин. Тяжело вздохнув, он поднял голову и посмотрел Юкаю в глаза.

– Я думаю, что ты совершил много зла, – сухо ответил он. – Не могу порицать тебя за то, что сделано было под влиянием меча; но осуждаю за то, что было предпринято для его создания. Искупать вину тебе придется, как и всем нам.

Что-то в лице Юкая дрогнуло. Холод из глаз уходил, уступая место болезненному, уязвимому: с шумным выдохом он опустил голову так низко, что на виду остались только взъерошенная копна серебряных волос да кончик носа.

Не сдержавшись, Ши Мин тихонько фыркнул и похлопал изрядно подросшего ученика по затылку, с легким ужасом понимая, что дотягиваться стало еще сложнее.

– Мне все равно, что ты совершил, – тихо признался Ши Мин. – Это ужасно, но мне нет никакой разницы; и это еще ужаснее. Не разобрать, кто стал большим злодеем. Придется нам до самой смерти творить только добрые дела. Благо, что детьми я так и не обзавелся: не представляю, как сложилась бы их жизнь под гнетом совершенного мной.

– Я должен сказать Цзыяну, чтобы о моем браке больше не заикался, – неохотно проворчал Юкай. – Если уж ты о своих детях беспокоишься, то моим и подавно на свет лучше не появляться.

Это прозвучало совсем как прежде, отчасти по-детски, но вместе с тем с тяжелой и грозной решимостью.

«Когда ты успел стать таким? – растерянно подумал Ши Мин. – Когда ты успел так вырасти, что я больше не вижу в тебе ни ребенка, ни того, кого нужно направлять?»

– Я научился говорить так, чтобы меня слушали, – продолжил Юкай. – Научился идти вперед и не оборачиваться. Научился ненависть и боль обращать в силы для мести, только вот не научился ни любить, ни беречь. Это… куда сложнее.

– Ты всегда умел, – тихо отозвался Ши Мин. – Умел куда лучше прочих.

Говорить о чувствах по-прежнему было тяжелее всего, и он малодушно придумал пару очень важных дел, нуждающихся в срочном выполнении, но Юкай будто почуял его панику и поднял голову.

– Подожди, – попросил он. – Я должен… Мне нужно сказать. Дай мне кинжал.

Ши Мин нахмурился, но вынул потертый клинок из ножен.

Ученик обеими руками принял оружие. Этот кинжал сопровождал его с самого детства и был оберегом от зла, незримым присутствием близкого. Лезвие истончилось от многократных заточек, а кожаная оплетка хранила следы крови. От этого оружия он собирался умереть, сюда он хотел поместить душу Ши Мина, навсегда привязав к себе.

Никогда Юкай не умел красиво говорить о том, что скопилось внутри, и остро ощущал свою неуклюжесть и косноязычие, но сейчас готов был переступить через все внутренние преграды.

Я буду говорить об этом каждый день, каждую свободную минуту. Буду убеждать тебя всеми способами, какие только придут в мою голову. Буду показывать, насколько ты важен мне и нужен, насколько прочно и сильно врос ты в мою жизнь.

Никогда больше не случится такого, что ты будешь сомневаться во мне.

– У племен на востоке, возле самых гор, есть один обычай, – тихо начал Юкай, не поднимая глаз от кинжала и ловя солнечные искры на острие. – Там нет привычных нам законов, нет следящих за порядком людей. Измученный виной человек встает на колени перед несправедливо обиженным. Свое оружие он держит за лезвие и прижимает к собственной шее так, чтобы одним касанием можно было отворить кровь. Рукоять остается свободной. Это означает, что человек вручает свою жизнь в чужие руки, в руки того, кому принес страдания. Можно взяться за лезвие, перерезать горло, и это будет ответом – я не принимаю ни твоей жизни, ни твоих чувств, ты враг для меня и в жизни, и после смерти. Можно забрать клинок и уйти, и это означает продолжение битвы, объявление честной войны друг другу. Можно взять клинок в руки и просто бросить на землю. Это самый страшный исход – не нужен ни ты, ни слова твои, ни раскаяние, ни месть. Полное безразличие: живи дальше как хочешь, никто не заметил и не оценил твоего поступка. А можно взяться за рукоять и передать клинок владельцу. После этого ваши судьбы будут связаны навечно, и этот обет куда сильнее брачных уз или побратимства. Обидеть друг друга после такого никак невозможно: каждая рана будет нанесена сразу обоим, каждое обидное слово ударит по тебе стократ.

Продолжая говорить, юноша опустился на колени и запрокинул голову, обнажая беззащитное горло.

– Они не любят этого ритуала, потому что это жест отчаяния.

Короткое лезвие блеснуло у самой шеи.

Юкай смотрел блестящими глазами и прижимал кинжал к пульсирующей вене, мягко удерживая его в смуглых пальцах; рукоять неподвижно висела в воздухе.

– Я ничего не стою, а все, что мое, давно уже твое. Душа, тело, разум; прими меня обратно или убей, потому что без тебя я уже был, и это страшнее любой пытки. Я даю тебе выбор, но на самом деле никакого выбора нет. Убить меня ты не сможешь, а бросить лезвие я не позволю, потому что безразличия в тебе нет. Это нечестно, но я никогда не был честным, я был только жадным и ни капли не изменился. Я отдаю себя и право распоряжаться моей жизнью в твои руки, и делай теперь как знаешь. Не будет у меня ни жены, ни детей, ни внуков, потому что сотворенное зло упадет на них тяжким грузом, а оно должно умереть вместе со мной. Если и ты не примешь, то жить мне будет незачем.

Возмущенно сверкнув глазами, Ши Мин крепко уцепился за рукоять, не смея пошевелить рукой.

– Выпусти немедленно! – зашипел он. – Что за… Ты себе не шею порежешь, так пальцы!

Отняв кинжал, Ши Мин сунул его обратно в ножны, опустился на колени и вцепился в плечи Юкая.

– Ну-ка, посмотри на меня, – холодно приказал он, но в дрожащем голосе звучали панические нотки. – Думаешь, я оставлю тебя? Я по своей воле остаюсь рядом, и этого уже не изменить. Мы много лет провели бок о бок, ты рос на моих глазах. Я знаю тебя таким, каким не знает никто. Теперь мы изменились, но это все еще мы. Я по-прежнему буду доверять тебе, как никому другому.

В янтарных глазах он видел слишком много чувств, переплетенных плотно и неразделимых: вину и боль, отчаяние и страх быть отвергнутым, неуверенность и глубочайшую привязанность.

Договорив, Ши Мин глубоко вздохнул и растрепал поседевшие пряди.

– Но если для спокойствия тебе нужно было сказать все это и услышать мой ответ, то ты его услышал.

Юкай наконец улыбнулся несмело. Облегчение на его лице было таким всеобъемлющим, что Ши Мину стало стыдно. Однако мгновение спустя все мысли разлетелись, как перепуганные птицы: ученик нахмурился и пошатнулся, с трудом вернув себе равновесие.

– Все в порядке, – торопливо заверил он, опираясь на подставленное плечо. – Пожалуй, я и вправду слишком рано поднялся.

Только уложив Юкая в постель и насильно всунув в руки тарелку с давно остывшей едой, Ши Мин заметил пустующую соседнюю кровать.

Перехватив его взгляд, ученик усмехнулся:

– Кот… все еще зол на меня?

– Ты был его хозяином, но причинил ему боль. – Ши Мин жестом попросил Юкая подвинуться и устроился рядом. – Он тебя не винит, однако для него это сложно. Дай ему время. Мы с тобой отчасти оказались в одинаковом положении. Я собирался поговорить с Мастером, как только он очнется, а он успел сбежать.

– Он не сбежал. – Юкай покачал головой, подцепил кусочек мяса и ловко сунул Ши Мину в рот. – Жуй, от тебя одни кости остались да глаза! Мастер вспомнил о своих прямых обязанностях и поковылял к Ду Цзыяну наводить порядок в государстве.

– Порядок в государстве, – проворчал Ши Мин, слизывая с губ остатки соуса. – У нас дворец едва стоит, стекла до сих пор не убраны, еще и труп принца в какой-то комнате гниет… Для начала хотя бы здесь порядок навести.

Его речь была прервана очередной порцией еды. Закончив трапезу, Юкай свесился с края постели, оставив посуду прямо на полу.

– Наведем, – пообещал он. – Ты не обязан отвечать мне, но я спрошу: что было с тобой в те дни, когда меня не было рядом? Знаю, что ты и сам можешь за себя постоять, но твое мягкосердечие…

– Мягкосердечие?.. – процедил наставник. – Это ты так витиевато выясняешь, не обижал ли меня кто-нибудь, до кого теперь тебе хочется дотянуться? Один северный варвар всерьез ожидал, что сможет заставить меня расплатиться за дела, не мной совершенные…

– Он еще жив? – холодно осведомился Юкай, и в голосе его зазвенел металл.

Ши Мин вспомнил раздробленное горло Хальда и фыркнул тихонько:

– Разумеется нет.

– Жаль, – кровожадно заметил юноша и тяжело вздохнул. – Мне хочется попросить прощения за то, каким я стал. И снаружи чудовище, и изнутри.

– Чего? – с недоумением переспросил Ши Мин. На мгновение ему показалось, что он ослышался.

– У меня волосы седые, – с отчаянием пробормотал Юкай, отворачиваясь. Наставник прихватил прядь у его виска и потянул на себя, наматывая на палец серебристые витки.

– Седые. И что?

– Некрасиво, – после паузы коротко бросил ученик, продолжая прятать лицо.

– Некрасиво? – процедил Ши Мин и закатил глаза. – Волосы у него седые. А я похож на леопарда, только вместо пятен – шрамы от стрел. И кости торчат, и в ухе дыра. Решил посоревноваться, кто из нас уродливей? Тебе точно не победить.

Язвительный тон был таким знакомым, что Юкай мигом расслабился. Голову мягко повело, как тогда, в иллюзии, только теперь все было по-настоящему.

Глава 32

Всю свою жизнь при дворце Мастер старался стать настолько ярким, чтобы никто и на мгновение взгляда не смел отвести. Его внешний вид не давал ни единого шанса соперникам, а поведение становилось все более и более вызывающим.

Теперь же Ло Чжоу вдруг обрел пугающий навык оставаться невидимым и незаметным. Он растворялся в воздухе, стоило Ши Мину оказаться поблизости, змеей утекал из запертых комнат и с кошачьей ловкостью находился везде и нигде одновременно.

То Кот, то Ду Цзыян минуту назад говорили с ним или видели только что, но к появлению Ши Мина Мастер успевал исчезнуть. Юкай говорил о том, что связь раба и хозяина двусторонняя и позволяет чувствовать приближение друг друга, но сам наставник ничего не ощущал. Вконец разъярившись от беготни по коридорам, он подумал о связи и о том, что хозяева вряд ли оставляли своим рабам возможность гулять где попало: наверняка стоит только захотеть или приказать – и неуловимый министр бросит свои увертки и остановится. Только вот если дернуть за ниточку, то привязанный к ее второму концу Мастер может оказаться вовсе не в таком дружелюбном настроении, как при спокойном и добровольном разговоре.

С добровольностью пока не складывалось.

– Десять минут назад он был у Ду Цзыяна. Обсуждали, что стоит спуститься в город и нанять людей из выживших, – с оттенком злорадства сообщил обнаруженный на кухне Кот.

Он сидел на полу напротив черной кошки и со странным выражением лица смотрел на ее морду; казалось, он пытается внушить ей какую-то мысль.

Ши Мин со вздохом опустился на лавку и развел руками.

– Может, устроить ловушку в погребе?

– Хочешь, я его поймаю? – Кот с воодушевлением блеснул глазами и тут же поправился: – Ну, может, и не поймаю, но найду. По запаху.

– И где собираешься искать его запах? – Ши Мин покосился на юношу с легкой насмешкой. – Его постель давно опустела; я даже не знаю, в каких комнатах он теперь обитает. Если только на том платье, которое ты утащил к себе, но сохранился ли на нем запах?

– Конечно сохранился, – буркнул Кот в легкой задумчивости и поднялся на ноги. – Иначе… Погоди, что?

Ши Мин рассмеялся, наблюдая за причудливой сменой оттенков на лице Кота. Юноша был одновременно раздосадован и смущен.

– Я никому не скажу, – пообещал наставник. – Не надо глядеть на меня с таким подозрением, я не лазил по твоей комнате. Просто закрытых дверей ты не терпишь, а я не менее шести раз за сегодня прошел тем коридором от своих комнат до малого зала, а таких вызывающе-ярких и расшитых золотом подушек во дворце точно не было.

– Это не то, о чем ты подумал, – напряженно предупредил Кот и мягко переступил с ноги на ногу, озадаченно дернув хвостом.

– Не все ли равно, о чем я подумал? – пожав плечами, Ши Мин несколько раз постучал ладонью по коленке, привлекая внимание сонной кошки, но на ладонь с одинаковым интересом посмотрели и кошка, и Кот. – Ты уже взрослый, и я стараюсь не забывать об этом. Вы все уже взрослые и не нуждаетесь в моей опеке. Я должен помнить об этом и не пытаться диктовать вам, как жить.

– Да нет, все и вправду не так. – Юноша замялся, силясь подобрать слова.

Нахмурившись, Кот опустил голову и сел на пол, скрестив ноги и упершись локтями в коленки. Поток солнечного света зажег в его блекло-серых, неопределимого оттенка волосах цветные искры, нежно-розовым расцветил крупное пушистое ухо.

– Такое случается с людьми, у которых было плохое детство. У обычного человека спроси про то время – и он вспомнит кучу хорошего: и как он с друзьями где-то лазил, и как родители куда-то водили, и поездку к бабушке. Будет много светлых моментов. А у кого детство было плохое, у тех внутри воспоминания серые и один-два клочка ярких. Я вот помню, как целое лето жил у бабушки у самой реки и там была большая такая лохматая собака. Я давал ей полотенце в зубы, и она его несла всю дорогу. Ткань потом вся в слюнях была, но я все равно каждый день так делал. А вечером бабушка садилась в кресло под круглой лампой и вязала, только клубок с нитками дергался и раскручивался, а я сидел рядом и листал старые книжки. Это даже не кусочек памяти, а какой-то укромный уголок, где спокойно. Тут мне всегда неспокойно, всегда непонятно. С тех пор как я сюда попал, внутри постоянно противно дрожит и колотится. А с его запахом я как будто снова дома, даже если это совсем другой дом с другими людьми, но все равно он мой, понимаешь? Я не теряю больше ни свою человеческую часть, ни животную. Запах сшивает два куска в одно целое и не дает мне опять заблудиться. Может, потому что он – как я?

– Ты умер там? – мягко спросил Ши Мин, с тревогой вглядываясь в разом опустевшее лицо.

Кот сейчас выглядел лет на двадцать, однако оно оставалось по-детски живым и эмоциональным, выдавая большую часть его чувств; только вот изрядная доля их по-прежнему была непонятной для других, потому что никто из них не имел похожего опыта и не знал, куда смотреть.

Помедлив, Кот отвел глаза и неуверенно кивнул, одновременно пожимая плечами. Уши его слегка опали.

– Я не совсем понял, – со вздохом признался он. – Не успел понять. Но все попадали сюда после смерти, вряд ли я стал исключением. На самом деле я знаю, конечно, только верить не хочу. Я и вправду не понял, как и почему я умер, но это просто знаешь. Знаешь, что от тебя ничего не осталось. Там меня ничего не держало, но и ничего страшного не было. Простая жизнь, которая еще только началась, какие-то планы. Глупости всякие.

Съежившись, Кот уткнулся подбородком в колени и невидяще уставился куда-то в пустоту. Глаза его были тоскливыми.

– Какой бы ни была твоя жизнь, она не должна была оборваться так рано.

Глядя на Кота, Ши Мин невольно ощущал дыхание чего-то более страшного, чем смерть. Люди стремились всеми силами уцепиться за собственное существование, их снедали тоска и волнение за близких, сотни тревог отравляли их жизни. Кот же за совсем коротенькую свою жизнь успел потерять все и оказался не там и не здесь, оставшись телом в одном мире, а памятью – в другом. Пережил смерть и шагнул куда-то дальше, куда не каждому открываются двери; только вот второго шанса он не просил и вряд ли захотел бы остаться в чужом, наполненном болью мире, только возможности выбирать ему не оставили.

– Иди сюда, – тихо позвал Ши Мин и протянул руки, вырывая Кота из спутанных размышлений.

Юноша несколько мгновений смотрел непонимающе, потом подался вперед и изо всех сил обнял.

– Та жизнь давно осталась позади. – Мягко взъерошив пушистые пряди, Ши Мин не сдержался и коротко дунул в дрогнувшее ухо. – Если бы у нас был выбор, мы все выбрали бы иную долю, но это не в нашей власти. Мы можем только изменять себя и мир вокруг, чтобы жить было не так невыносимо. Я рад, что ты пришел сюда. Без тебя никто из нас не справился бы. Мне оставалось только поддаться отчаянию и пустоте и шагнуть с первого попавшегося обрыва, Юкаю – сдаться и сойти с ума, даже Мастеру… Ему было бы хуже всего, ведь только от тебя и из-за тебя он понял наконец, кто он есть и что с ним происходит.

– Ты давно знаешь, что я не отсюда? – Голос Кота звучал глухо, но отстраняться он не спешил. – Как ты понял?

– Что не понял я, то услышал и почуял Юкай. Он достаточно наблюдателен, чтобы увязать все твои оговорки и намеки.

– Мы все из одного мира, наверное. Если демон был первым переселенцем, который создал этот мир, то сделал он это на основе нашего. Понятия не имею, как ему это удалось. – Коротко фыркнув, Кот разжал руки и снова устроился на полу. – Не как отражение в зеркале, а как крошечный осколок. И принц… Я даже догадываюсь, откуда он. Во времена его жизни мы вряд ли могли бы познакомиться. Не сошлись там, но сошлись здесь.

Договорив, юноша нахмурился и склонил голову к плечу, насторожив уши.

– Сюда идет, – едва слышно пробормотал он и лукаво улыбнулся. – Попался! Нет, снова уходит…

Наставник вихрем выскочил в коридор, едва успев заметить исчезающий за поворотом край ярко-малинового шелка.

– Если ты не остановишься, я устрою на тебя облаву, – зловещим шепотом пригрозил Ши Мин и бросился следом.

Кот тяжело вздохнул и сгреб в охапку успевшую задремать кошку. Та ощерилась, раздулась от раздражения, но оказалась слишком ленивой для серьезного сопротивления. Поерзав, она смирилась и меховым кулем обвисла в руках раздражающего существа, пахнущего одновременно и котом, и человеком.

– Вот вроде бы умные и взрослые, – задумчиво пробормотал тот и потыкал пальцем в пушистый черный бок, – а никак не научатся друг друга слушать. Или научатся?

Можно было броситься в боковой коридор, ведущий к выходу для слуг, или просто промчаться через анфиладу залов и оказаться у главного входа, или выпрыгнуть в окно.

Для побега всегда хватало и сил, и умения упасть на все четыре лапы.

Заслышав шаги за спиной, Мастер остановился и обреченно закрыл глаза. Рана огнем раздирала внутренности, но скрыться он еще успел бы. Пусть поведение его могло показаться детским, незрелым или неподобающим, но ему ли о репутации беспокоиться?

– Пожалуйста, давай поговорим.

Ло Чжоу тихонько фыркнул и выпрямился, стараясь скрыть отчаянное желание согнуться набок. Тонкий слой выступившего пота холодил охваченную огнем кожу.

Нельзя убегать вечно. Когда-нибудь все равно споткнешься и с головой провалишься в те проблемы, от которых столько лет отворачивался.

– Если хочешь меня отпустить, то подходить ближе вовсе не обязательно, – светским тоном заметил Мастер. – Если не хочешь, то и говорить нам не о чем.

Ши Мин остановился в пяти шагах позади, и взгляд его ощущался всей кожей.

Чувства от присутствия хозяина всегда были похожи на попытки коснуться огня беззащитной ладонью. Инстинкты и опыт свидетельствовали о том, что снова будет больно, но желание принадлежать затаилось слишком глубоко. Оно спряталось куда глубже ненависти и любви, оно оказалось куда больше, обстоятельней и неуловимей желания жить, и вырвать его до сих пор не удавалось.

– Ты боишься, что я не отпущу тебя? – Ши Мин шагнул ближе, и связь невидимой огненной лентой пролегла между ними, натянулась до звона и тонкой дрожи. – Или свободы боишься?

– Как я могу бояться свободы? Трудно бояться того, чего никогда не ощущал.

Как ни пытался Мастер придать своему голосу легкомысленные и небрежные интонации, но боль прорвалась наружу и до неузнаваемости изменила слова. Боль и телесная, и духовная выплеснулась обвинением, обращенным в никуда.

Заслышав собственную речь, Ло Чжоу прикусил язык. Эти наполненные жалостью к самому себе, истекающие ядом слова не могли принадлежать ему, нет. Никто лучше него не умеет скрывать свои мысли и чувства, никто лучше него не умеет притворяться безмятежно-счастливым!..

Алая огненная нить была так осязаема, что хотелось потрогать ее пальцами. Рассеянный взгляд почти уловил ее острый росчерк на фоне узорных стен – одновременно принадлежащую миру и лежащую вовне, непознаваемую.

Ощутив легчайшее прикосновение к плечу, Мастер дрогнул и подался вперед.

Еще можно избежать…

Теперь каждое слово между ними воспринималось иначе, острым лезвием вспарывало кожу, каждая жалость оборачивалась жалом.

Даже если ты не хотел стать моим палачом, но цепь на моей шее тянется к твоим рукам. Даже если тебе противно держать меня при себе, ты все равно тащишь меня следом, и эта привычка так въелась в нас обоих, что страшно представить, какими мы окажемся без этих оков?

Что останется от нас без цепи, которая приросла что к шее, что к держащим ее рукам?

– Я наговорил тебе много лишнего. – Ши Мин объяснялся тихо и ровно, медленно поглаживая кончиками пальцев ткань рукава. – Я был зол, и у меня были причины для гнева. Прошу, давай остановимся и просто все обсудим. Не поворачивайся, если тебе неприятно видеть меня, но с этим нужно покончить. Я никогда не желал владеть кем-то, тем более вот так.

– О, ты никогда не хотел владеть даже собственной судьбой, – хрипло отозвался Мастер и снова замолк, ужаснувшись звучащей в голосе беспомощности.

Напряженное тело свело судорогой боли, и цветная мозаика стен поплыла перед глазами, заворачиваясь причудливыми узлами. Длинные сине-зеленые водяные змеи зашевелили гребнями, узкие тела петлями свернулись на фоне блеклых волн, завораживая своим неуместным танцем.

– Отчасти ты прав, – в задумчивости согласился бывший маршал и мягко потянул его в сторону. Под колени ткнулась скамья. – В последнее время я только говорю да заставляю себя выслушать. Тебе рано заниматься государственными делами, как и любыми другими. Дай себе поправиться.

С силой надавив на костистое плечо, Ши Мин вынудил его опуститься на скамью. Мастер скривился, отводя глаза. Чужая забота казалась ему фальшивой, вымученной; никакой заботы он не желал принимать. Свою слабость следовало давить, а не перекладывать на чужие плечи.

Не дождавшись ответа, Ши Мин рассеянно кивнул.

– Понятно… Не следовало Кота останавливать – пусть бы привязал тебя поперек тела к кровати и кормил с ложки, потому что на твое здравомыслие полагаться не приходится.

Глаза министра сверкнули раздраженной зеленью. Он приоткрыл было рот, готовый обрушить гневную отповедь, но только сглотнул и покачал головой. Ярость полыхнула секундной вспышкой и рассеялась, отняв остатки сил. Спинка скамьи показалась слишком удобной, чтобы ради очередной ссоры отстраняться от нее.

Ши Мин опустился рядом. Спину он держал неестественно прямо, но взгляд упирался в пол.

– Помнишь, как ты клещами тянул из меня мою боль? – пробормотал он с усталым вздохом. – Резал по едва зажившему и ни капли не сомневался, что прав. Ты делал мне очень, очень больно, но эта боль и вправду была необходима. Без нее я не смог бы пойти дальше и только крутился бы на месте в бесконечных сомнениях.