Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 350 страниц)

– Возможно, она верит в раскаяние? – предполагает Прохоров философски. – Впрочем, это вы у нее сами спросите.

– Я? У Филимоновой? – хмурится Анна, а потом хохочет, распугав стайку наглых воробьев. – Подождите, подождите, не подсказывайте, – умоляет она. – Я сама. Вы хотите отправить меня в гостеприимный дом? Бывшая каторжанка, недавно вернулась в Петербург. Дома нет, семьи нет… работы ведь тоже нет?

– Тоже нет, – кивает он.

– И вот я, стало быть, вся такая тощая и злобная, волосы пушатся, пальтишко старенькое, в кармане справка, являюсь к Филимоновой… прошу приютить сироту. И что дальше?

– Ничего особенного. Оглядитесь, поговорите с другими бедняками, или кто там у нее обитает. Если посчастливится, еще и поедите даром.

– Какое заманчивое предложение, Григорий Сергеевич, – иронически отзывается она. – Признаюсь честно, играть в казино под видом богатой вдовы было куда увлекательнее, но и богадельня сгодится.

– В таком случае завтра с утра жду вас у себя, проведу подготовку. И не волнуйтесь, Анна Владимировна, мы позаботимся о вашей безопасности, – он легко кланяется, прощаясь.

Она и не волнуется. Бояться за свою жизнь снова Анна пока еще не научилась.

***

Ну или по крайней мере, ей так кажется – ровно до той минуты, когда в темном переулке перед Анной не вырастает Борис Борисович Лыков собственной персоной.

– Добрый вечер, – учтиво произносит он, но лихорадочный блеск глаз явно таит угрозу.

Анна едва не отступает назад, но спохватывается, натянуто улыбается в ответ.

– Добрый вечер, – ровно говорит она.

– Как вы поживаете?

Ее не обманывает этот благожелательный тон. Страх толкается в грудь сильно, остро, и жизнь кажется сладкой-сладкой. Ну не станет же ее убивать полицейский сыщик посреди города! Какие глупости в голову лезут, подумать только.

– У меня все благополучно. А как вы устроились на новом месте?

Что-то опасное мелькает на его лице, и Анна тут же понимает, что ошиблась. Не стоило о таком спрашивать.

– Плохо, – бросает Лыков, оглядывается по сторонам, но редкие прохожие спешат по своим делам, не смотрят в их сторону.

– Очень жаль такое слышать…

– Ни черта вам не жаль, – грубо перебивает ее Лыков. – Но вот что я вам скажу, Анна Владимировна: или вы убеждаете Архарова перевести меня в более престижное место, или я снова отправлю вас на каторгу. Я много лет в полиции, я знаю, как такое устроить.

Ужас, куда сильнее, чем за свою жизнь, охватывает ее с ног до головы. Вернуться на каторгу – самое чудовищное, что можно себе вообразить. Ледяные иголки впиваются в загривок.

– Борис Борисович, – хрипло пытается объяснить ему Анна, – уверяю вас, я совершенно не в состоянии убедить в чем-либо Александра Дмитриевича…

– Уж позвольте вам не поверить, Анна Владимировна, – язвит он. – Вам ведь немногого надо. Достаточно простого обвинения в краже кошелька или взятку вам кто вручит… и все, прощайте, голубушка.

Это наверняка правда. Ее положение шаткое, куда хуже, чем у всех обыкновенных людей.

И Анна ломается – кажется, слышится треск, с которым замерзшее дерево рушится в буран. Она кричит – громко, во все горло, на тягучей, пронзительной ноте, отчего воздух в легких быстро заканчивается, но она все равно продолжает орать.

Из ниоткуда, из-под земли, должно быть, появляется филер Вася.

– Анна Владимировна?

– Держите этого человека от меня подальше, – задыхаясь, командует она и хватается за его рукав, чтобы удержаться на ногах. Их взгляды на мгновение перекрещиваются. «Ты не имеешь право мне отдавать распоряжения», – без слов сообщает он. «Помогите мне», – умоляет она.

Филер хмыкает и поворачивается к Лыкову.

Тот сердито отступает назад, разводит руками и уходит, не прощаясь.

– Спасибо, – шепчет Анна изможденно. – Я знаю, что вы за мной следите, а не охраняете. Просто… ничего другого в голову не пришло. Я так испугалась…

Она закрывает глаза, надеясь унять взбесившееся сердце. Глубоко дышит.

– Я отвезу вас в Захарьевский переулок, – говорит филер строго.

– Васенька, это правда обязательно? – теперь Анна пугается, что Архаров увидит ее слабые нервы и не пустит к Филимоновой. – Я завтра сама обо всем доложу.

Ей бы только немного времени, чтобы взять себя в руки!

– Анна Владимировна, – назидательно вздыхает филер. Она понимает, что Захарьевского переулка не избежать, и сдается. Она выросла в свете, притворство – вторая кожа. Справится как-нибудь.

Глава 40

– А я ничего не сделала, – насупленно объявляет Анна, когда Архаров открывает дверь. Он еще не успел переодеться, наверное, только зашел, вон шинель еще в руках держит.

Она отмечает, что он принимает ее слова без видимых сомнений, даже не переглядывается с Василием

– Проходите, Надежда как раз накрывает на стол.

Анна торопливо проскальзывает внутрь, однако замирает у двери, не желая задерживаться.

– Я все быстро расскажу, – тараторит она, – чего Василия на улице морозить, ему еще до дома за мной следить.

Архаров лишь едва поднимает бровь, то ли удивляясь неожиданной заботе о топтуне, то ли ее нежеланию пройти дальше прихожей. Однако вслух он ничего не произносит, позволяя Анне высказаться.

– Борис Борисович Лыков подкараулил меня на улице и потребовал, чтобы я убедила вас перевести его на более престижное место, иначе он отправит меня снова на каторгу, – выпаливает она без заминки. – Я не придумала ничего иного, кроме как попросить защиты у Василия. Всё.

– Понятно, – без особого интереса отзывается он. – Вы уверены, что не хотите остаться на ужин?

Ну, конечно, она уверена. Никаких больше совместных обедов или ужинов. Однако страх все еще носится по ее венам, вызывая внутреннюю дрожь во всем теле. И этот страх сильнее намерений держаться от Архарова подальше. Анна медлит, соображая, как бы его уговорить ей помочь.

– Я понимаю, что вам нет дела до того, кто и чем мне угрожает, – быстро облизав пересохшие губы, говорит она. – Но посмотрите на это с другой стороны. Григорий Сергеевич давеча убеждал меня, что вы карьерой своей рискнули, когда попросили Зарубина взять меня на службу. И что же получится, если меня обвинят в воровстве или мздоимстве? Тень на весь отдел.

Архаров, как раз вешающий свою шинель на вешалку, недоуменно оглядывается.

– Какое еще мздоимство? – он выглядит отстраненным и рассеянным. – Вы до сих пор о Лыкове? Да забудьте уже.

– Конечно, – Анна разворачивается к двери. – Простите. До свидания. И как только Борис Борисович подумал, что я смогу вас в хоть чем-нибудь убедить. А вы говорили, что он умный человек.

– Борис Борисович совершенно правильно подумал.

Она вглядывается в мутный и узкий прямоугольник стекла на рассохшейся двери. Архаров стоит за ее спиной – кажется, слишком близко. Его лицо искажается и преломляется, его словно заметает снегом – на улице началась метель.

– Почему вы перевели Лыкова на Шпалерную? – спрашивает Анна, едва удерживаясь от порыва стряхнуть застекольный снег с отражения.

– Может, все-таки войдете?

И правда, слишком жарко в пальто. Анна тянется к воротнику, пальцы неловкие, непослушные. Пуговицы крупные, костяные, едва проскальзывают из петель. Призрак в стекле неподвижен, только снежная рябь моросит. Она не отводит от него взгляда, и от собственных медленных движений становится почему-то стыдно. Словно она не пальто расстегивает, а корсет – под внимательным взглядом любовника. От этой мысли немеет все тело, становится чужим и бесчувственным, а голова тяжелеет.

Движение в отражении – и быстрые руки касаются ее плеч, осторожно тянут пальто вниз, к локтям. Анна послушна этим рукам, хоть и понимает, что барышне так не помогают снять верхнюю одежду. Слишком плотно ладони скользят по ткани, и горячим обжигает щеки, шею.

Она едва заметно втягивает воздух, пытаясь уловить архаровский запах, но ничего не ощущает. Ни туалетной водой, ни пахучим мылом он не пользуется, черствый сухарь.

Все такое застывшее, ненастоящее, и Анна ненастоящая тоже, всего лишь сумасшедшая женщина, вдруг осознавшая в забытом друге, в заклятом враге – мужчину. Это, пожалуй, пострашнее угроз Лыкова, и как только Архаров отстраняется, ее плечам и рукам становится холодно и пусто.

– Надежда, – кричит Архаров в глубину дома, – накрой еще на одного гостя, пожалуйста.

Анна безвольно идет вслед за ним в столовую, и впервые за много лет вид еды оставляет ее равнодушной. Она слишком потрясена, чтобы радоваться гречке с котлетами и квашеной капусте.

– Можно я?.. – не дожидаясь ответа, она залпом выпивает стакан компота.

Красавица Надежда приветливо улыбается ей, ставит на стол еще одну тарелку.

– Хотите сайки с изюмом? – предлагает она. – Свежие.

Анна не хочет, но упрямо кивает. Спохватывается, благодарит Надежду, садится за стол и повторяет свой вопрос:

– Вы перевели Лыкова на Шпалерную из-за липового свидетеля, который показал на художника Полозова?

– Отчасти, – склонив голову набок, он смотрит, как она крутит в руках вилку, и от такого внимания та падает с глухим стуком на скатерть.

– Простите, – невежливо так дурно вести себя за ужином. – А еще почему?

– В основном, потому что он втянут в эти махинации вас, – спокойно говорит Архаров. – Анна Владимировна, как бы это сказать… у вас несколько сбит нравственный компас. Не хотелось бы, чтобы с самого начала вы учились обходить законы – с этим у вас и без того слишком хорошо. Полагаю, что Медников подойдет нашему отделу лучше. По крайней мере, он похож на человека, уважающего правила.

Она обдумывает услышанное, опустив глаза на тарелку.

– Стало быть, у Бориса Борисовича действительно есть веские причины злиться на меня, – заключает расстроенно. – Александр Дмитриевич, вы не можете убирать от меня каждого, кто способен сбить меня с пути истинного.

– А помнится, вы иначе рассуждали, когда доказывали Григорию Сергеевичу, что нельзя вертеть законом, как дышлом.

– А Прохоров вам каждое мое слово докладывает?

– А как вы думаете?

Анна вздыхает. Этот разговор трудный, а она так растеряна. Чтобы сосредоточиться, она все-таки берется за гречку. Еда, по крайней мере, достаточно надежный союзник, чтобы не ждать от нее подвоха.

– Так что же теперь?

– Полагаю, Борис Борисович получит свою повышение… Где-нибудь в Саратове или Нижнем Новгороде.

– На что же он рассчитывал?

– На то, что вы поступите, как и все остальные поднадзорные. Не осмелитесь жаловаться на полицейского, а тупо выполните все, что он велит. Мы привыкаем запугивать людей.

Это «мы» удручает ее, и Анна притихает, не чувствуя вкуса еды. Надежда приносит чай и сайки, густо посыпанные маком. Но даже они не утешают.

– Александр Дмитриевич, – произносит Анна тихо, – но ведь ваш Прохоров ничем не лучше Лыкова. Он и про дворника знал, и сам сомнительных методов не чурается. Так отчего же такая избирательность?

– Оттого, что я тоже живой человек? – предполагает он мягко. – Мне кажется, я вам уже сообщал об этом.

Анна снова с ужасом ощущает, как жар затапливает ее лицо, и все это настолько унизительно, что ей не хочется и секунды больше испытывать такие гадкие ощущения. Ей не нужны ни его прикосновения, ни его намеки, ни сомнительные признания в темноте вагона, а значит, пора с этим что-то делать.

– Александр Дмитриевич, – говорит она резко и решительно, – я не намерена становиться вашей любовницей.

И на крохотную долю секунду замирает в воздухе, как канатоходец в кульбите. Что, если она неверно поняла его? Что, если слишком самонадеянна?

– Спасибо, – к счастью, он откликается быстро и как будто бы даже с облегчением. – Это прекрасное решение.

Она резко вскидывает голову. Он издевается, что ли? Намерен оскорбить?

Но Архаров смертельно серьезен. Откинувшись на спинку стула, он смотрит на нее пронзительно и грустно.

– Вы окажете мне огромную услугу, – произносит он мягко, – если удержите нас от падения.

Нет, это не издевка и не оскорбление. Это нечто совсем иное.

– Действительно, – Анна устало трет виски. В голове что-то тикает и щелкает, и мешает как следует думать. – Вы сказали, что не стали бы забрасывать невод. Потому что…

– Потому что связь с вами разрушит мою жизнь, – заключает он горько. – Вам знакомо чувство, когда смотришь прямо в дуло револьвера и все равно двигаешься прямо на него?

Анна смеется, вспоминая все сразу: и свое первое дело с Раевским, и свою первую ночь с ним же. Этот отчаянный фатализм она может понять, как никто другой.

– И все же, – нервически восклицает она, даже не пытаясь успокоиться. Сердце колотится быстро, колко, – вам не следовало обременять меня своими желаниями. Вам следовало молчать о них и дальше.

– Следовало, – соглашается он безучастно. – Но с вами я совершаю ошибку за ошибкой.

Она молчит, смотрит на гаснущие искорки в серых дождливых глазах. В упавшей тишине слышно, как в дымоходе завывает вьюга. Как же их занесло в такие дебри? И как они смеют быть так откровенны друг с другом?

И все же Анна признает: называть вещи своими именами куда безопаснее, чем блуждать в потемках и догадках. За цинизмом хотя бы можно укрыться, если ничего другого им не осталось.

И тут новая мысль пронзает ее, как молнией.

– Александр Дмитриевич, – зовет она, и волнение закручивается в животе спиралями. – Вы же понимаете, как просто мне теперь вас уничтожить? Всего-то и нужно, что лечь в вашу постель.

Искры в дожде вспыхивают с новой силой, когда он улыбается с причудливой смесью веселья и раздражения.

– На что же вы поставите? На свободу или месть?

Она бы тоже улыбнулась – но губы сводит, и выходит какая-то гримаса. Представив себе, как выглядит со стороны, Анна теряет свою браваду и тут же находит новое объяснение архаровскому безумию.

– Вы уж извините, Александр Дмитриевич, но ведь я видела себя в зеркале. Жалкое зрелище. Вы не меня хотите – вас просто притягивает к себе опасность. Мы с вами одного поля ягоды, не зря ваш брат сетовал, мол вы предпочитаете ловить пули в подворотнях, а не в кабинетах штаны просиживать.

– Вы уж определитесь, сорвиголова я или автоматон, – предлагает он иронически.

– А еще вы говорили, – припоминает она, – что не пускаете поднадзорных на свою кухню и в свою постель.

– Вам так нравится ощущать свою власть?

– Определенно, – Анна встает, – хорошего вам вечера. Полагаю, вы знаете, что завтра меня в конторе не будет.

Улыбка тает на его губах, сменяясь холодным напряжением.

– Анна Владимировна, – он тоже встает. – Григорий Сергеевич завтра подробно объяснит, как вести себя в странноприимном доме. Я вас очень прошу не отступать от его распоряжений.

– Кажется, – в тон ему замечает она, – я первая заинтересована в своем благополучии. Так что не извольте тревожиться – выполню все, как полагается.

***

Анне снится долгий и яркий сон, полный Раевского, его объятий и поцелуев. Она летает от стыдливости к страсти, от страха к счастью, и это так долго, мучительно, безнадежно, что она просыпается вся в слезах.

Дрожит, сидя в кровати, и чтобы хоть как-то согреться, обхватывает плечи руками. Вспоминает плотные ладони, двигающиеся к локтям, снова и снова твердит себе, что ее основная задача – выжить и получить паспорт.

Она так злится на Архарова, что до утра крутится с боку на бок. Он подлый и эгоистичный. Так офицер Ярцев уводил Элен Аристову из семьи, так Раевский очаровывал Анну – все для себя, под себя.

Она думает, что ненавидит мужчин – ведь они думают только о своих желаниях, ломая женщин просто так, ради сиюминутных прихотей.

И обещает себе придерживаться прежней, неуязвимой тактики – сохранять голову холодной и не грешить понову.

***

Единственным преимуществом этой бессонной ночи становится то, что наутро Анна выглядит еще более бледной и изможденной, чем обычно. Обернутая в старый махор, которым Прохоров заменил ее пушистый платок из козьей шерсти, в старом тонком пальто и с ободранной сумкой, она стоит напротив трехэтажного особняка с облезлой лепниной.

Сюда тянутся самые сирые – бездомные, нищие старики, аккуратные вдовы, увечные.

К Анне подходит стареющая дамочка с ярко-рыжими, явно крашеными волосами, в поношенном салопе, из-под которого выглядывает бесстыже-алая атласная юбка. Каблуки ее зеленых сапог – высокие, модной рюмочкой.

– Новенькая? – хрипло интересуется дамочка, окидывая цепким взглядом жалкую фигуру. – Где отбывала?

– На севере, вестимо, – бормочет Анна. Прохоров не велел ей быть слишком уверенной, и слава богу, а то она бы и не изобразила.

– Эх, девка, – дамочка достает помятую пачку папирос, – слушай меня. Старая грымза, которая тут заправляет, таких, как ты, жалует. Ты, главное, иконам кланяйся и реви погуще. Сегодня на обед гороховой суп, пустой, но горячий. А вот охранника уворачивайся, он больно сильно за бока щиплет, синяки остаются.

– Я Аня, – робко представляется она.

– Ну а я Жаннет, – насмешливо скалит зубы дамочка. – Жаннет-ума-нет. Да и не наживу уже. Говорят, помру к весне, – безо всякого сожаления сообщает она. – Оно и к лучшему, оно и скорее бы.

– Боже мой, – искренне пугается Анна.

Жаннет хохочет, запрокинув голову, отчего ее шляпка с помятыми искусственными цветами колышется.

Они проходят высокие, широко распахнутые ворота, и попадают в просторное помещение, из которого разбегаются несколько длинных коридоров. Полы выскоблены до белены, стены выкрашены в безликий серый цвет. Откуда-то доносится гул множества голосов, перестук ложек, глухое звяканье посуды, тянет дешевой едой и карболкой.

– Ну, я за супом, а ты ступай к грымзе, – Жаннет подталкивает Анну в один из коридоров.

Про грымзу Прохоров подробно рассказал: экономка, правящая тут твердой рукой вот уж лет двадцать как.

Анна идет неторопливо, отворачивается от картин на стенах, полных человеческих страданий. Грешники кипят в котлах, а мученики истекают слезами и кровью, и бежать отсюда хочется – очень.

– Ты еще кто? – грымза, тощая, длинная, облаченная в строгое черное, поднимает голову от толстого гроссбуха. В нем каллиграфическим почерком выведены столбцы: «фамилия», «прибыл», «выбыл», «примечание». В графе «примечание» пестрят пометки: «болен», «на работы», «смиренен».

– Аня.

– И откуда ты, Аня? Впрочем, не отвечай, вижу, – взгляд у грымзы острый, умный, молодой на старом лице. – За что осудили?

– Я сейфы вскрывала. Механик.

Это производит впечатление. Анне кажется, будто ее насквозь видят, все ее секреты, страхи и мысли. Она так напугана, что и не понимает теперь: как только согласилась.

– А я Аграфена Спиридоновна. Будешь меня слушаться – не пропадешь.

– Я буду, – обещает Анна.

Ей так холодно, что не простудиться бы. Хоть и обмоталась проеденным молью платком крест накрест под пальто, а все равно поколачивает. Зубы стучат друг о друга.

– А теперь ступай за мной, – велит грымза, закрывая гроссбух и запирая его на ключ в большой железный ящик.

– В столовую? – с фальшивой надеждой интересуется Анна.

– В часовенку для начала, – строго отвечает Аграфена. – Исповедуешься, в грехах своих покаешься, да отпущение грехов, авось, получишь.

– На голодный желудок? – плаксиво тянет Анна.

– Сначала душа, потом – плоть, – наставляет ее Аграфена.

Узким коридором они попадают сначала в столовую, запахи тут настолько нетерпимые, – немытых тел, переваренного гороха, табака, – что тошнота подкатывает к горлу. На них оборачиваются, провожают их взглядами, кто с жалостью, кто с насмешливым пониманием, кто со страхом. Анна встречается с Жаннет глазами. Та чиркает пальцем по шее и подмигивает ободряюще.

Аграфена ведет Анну быстро и неумолимо, не позволяя замедлить шаг, поторапливает:

– Иди, иди. Успеешь насытиться, когда душа чиста станет.

Прохоров накормил ее досыта, и все эти сентенции вызывают лишь слабый протест человека, который на своей шкуре познал: нет ничего страшнее голода.

Когда они выходят в просторный внутренний двор, куда почти не попадает солнце, Анна замечает тихонько:

– Должно быть, у вашего батюшки ни минуты покоя. Вон сколько страждущих… Неужели о душе каждого беспокоитесь?

– По силам своим, – безо всякого смирения цедит Аграфена.

Часовенка небольшая, слепая, с крошечной главкой-луковкой и железной дверью, перед которой следует низко поклониться, чтобы попасть внутрь.

Анна исправно крестится и не может вспомнить, когда же в последний раз приходил в гости к богу.

Жаль, что благодать здесь не живет – это место ощущается как ловушка, тюрьма.

И будто мало темной тесноты, двери за спиной с отчаянным скрипом затворяются, совершенно отрезая ее от мира.

Татат Алатова
Неисправная Анна 2

Глава 01

Глаза медленно привыкают к полумраку – здесь горит только несколько свечей и совершенно нет окон, отчего хочется распахнуть дверь и впустить немного дня внутрь.

Грубые половицы скрипят и прогибаются под ее ногами, когда Анна неуверенно движется вперед. Иконы старые, потемневшие, грозные.

Священника не видно, и от этого еще страшнее. Как будто ее заперли в полном одиночестве и выбраться на свободу уже не получится. Станция «Крайняя Северная» – небольшая, напичканная механизмами коробка среди льдов – вдруг перестает быть воспоминанием и становится действительностью. Анна уже решает наплевать на расследование и бежать отсюда со всех ног, но замечает замызганную фуфайку, висящую на стене, и безо всякого стеснения срывает ее с гвоздя, накидывает на себя.

Так гораздо теплее, и сердце успокаивается, перестает бешено колотиться. Это всего лишь часовня на заднем дворе богадельни. Она в Петербурге. Стоит ей захотеть – и окажется в теплой квартире Голубева.

Она всë еще вольна распоряжаться своей жизнью.

– Я вижу, дочь моя, ты привыкла брать чужое без спроса, – раздается тихий вкрадчивый голос, и в небольшом проеме за аналоем появляется невысокая худая фигура, закутанная в черное.

– Холодно, – объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой – «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.

– Подойди, чадо, – велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест – тусклый, тяжелый.

– Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, – нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.

Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:

– В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.

– Каешься ли в сем?

Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире – а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…

– Каюсь, – угрюмо соглашается она.

– В чем же еще?

Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.

– За остальные свои преступления я уже раздала долги, – говорит она резко. – Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?

– Но ведь мы говорим не о наказании, – возражает он спокойно. – Мы говорим о раскаянии.

– Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? – спрашивает она с усмешкой.

– Посмотри на себя, – в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? – Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.

– Вскрывала сейфы.

– Редкое умение. Откуда оно у тебя?

– Мой отец был механиком.

– Отчего же ты здесь, а не дома?

– Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?

– Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.

По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.

– Я здесь нелегально, – шепчет она. – Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг – и я окажусь на улице.

– И что же ты намерена делать?

– Просить о милости, – Анна поднимает на священника взгляд, – или же… о какой-нибудь работенке?

– О тебе позаботятся, дочь моя, – ласково заверяет ее священник.

* * *

Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.

В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.

Наконец, она встает из-за длинного стола, ухватив напоследок несколько ломтей хлеба и распихав их по карманам пальто.

– Мы дадим тебе место, – сообщает Аграфена. – Пока поживешь в общем женском доме, а там посмотрим. Правила у нас строгие, но ты привыкнешь.

Они снова выходят во внутренний двор, проходят мимо часовенки к дальним строениям. Анна глубоко и с облегчением дышит свежим морозным воздухом, стреляя глазами по сторонам.

Несколько людей чистят снег, женщина торопится с ведром помоев, мужчины катят какие-то бочки. Дети играют в снежки, и их звонкие крики разгоняют зловещие призраки.

Женский дом – угловая часть здания, защищенная деревянным забором. Аграфена толкает калитку, поясняя:

– На ночь она закрывается.

Анна останавливается, разглядывает щеколду и не верит своим глазам:

– Снаружи?

– Мы чтим благопристойность, – поджимает губы Аграфена.

– Запирая женщин?

– Гордыня и строптивость, – повторяет грымза вслед за священником. – Ну ничего, мы это исправим.

Анна ежится, радуясь, что ночевать ей здесь не придется. Прохоров строго-настрого велел уходить еще до ужина.

– Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, – рассказывает Аграфена, – мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.

– Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? – оглядывается Анна во двор.

– Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.

С этим трудно не согласиться.

В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах – ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.

Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?

– Сейчас все на работах, – Аграфена подходит к одной из кроватей, – можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.

– А Тихон зачем? – хмурится Анна.

– Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, что шумиха тебе ни к чему? – прищуривается Аграфена.

Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:

– Да кто же с Вяземки бежит в полицию!

– Всë одно проводит.

Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.

– Я там задолжала немного… – юлит она. – Двадцать копеек всего, да только и тех нету.

– Тем более надо вернуться и заплатить, – решает грымза. – Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.

– Отработаю, – соглашается Анна. – Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще кому-то…

– Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.

Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.

Потом осторожно заглядывает в сундуки – тряпье, жития святых.

Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи – расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.

Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.

Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем – запирать живых людей снаружи, ха!

Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.

– Что там? – спрашивает Анна, подходя ближе.

Девочка подскакивает и резво отлипает от забора. У нее круглая сытая мордашка, ясная и проказливая.

– Не видно, – жалуется она с огорчением. – А я так хотела посмотреть на жонглера.

– Жонглера?

– Танцора.

– Я ничего не понимаю, милая, – признается Анна.

– Он только с сиротками возится, – поясняет девочка, – а у меня бабушка.

– Бабушка – это хорошо.

– Хорошо, – понуро бормочет девочка, – только она старая и ворчит всë время.

Жаль, что ее нечем угостить и разговорить. Но помимо сладостей можно подкупить ребенка и по-другому.

– Так мы хотим заглянуть за забор? – Анна идет вдоль деревянных досок, пока не замечает ту, которая совсем плохо закреплена. Она дергает ее на себя, и с пронзительным треском доска отходит.

Девочка восторженно ойкает.

– Ты знаешь Тихона? – спрашивает ее Анна, снова рассматривая двор.

– Я тут всех знаю.

– Это не он? – Анна указывает на крупного мужчину, лениво бредущего к каким-то хозяйственным строениям.

– Это блаженный Мишка, – снисходительно говорит девочка, – он взрослый, но глупый. Бабушка говорит, потому что его уронили.

– Увидишь Тихона, скажи мне, – просит Анна. Она не очень часто имела дела с детьми, но Раевский как-то объяснял, что с ними надо как с прислугой: говорить твердо и спокойно, не позволяя усомниться, что тебя надо слушаться.

– А зачем вам Тихон? Вас кто-то обижает?

– Пока нет, – Анна подтаскивает деревянный ящик к дыре у забора, садится на него и приглашающе хлопает рукой рядом. Девочка охотно пристраивается у нее под боком.

– Тихон хоть кому даст в зубы, – весело щебечет она. – Он сильный.

В общем, Анна и так не сомневалась, что на Щемиловку с ней отправится кто-то с навыками «в зубы».

– Так что вы с бабушкой здесь делаете?

– Приносим пироги для бездомных. Бабушка постоянно о ком-то переживает… Летом у меня были вши, – гордо добавляет она. – Потому что мы блаженны духом.

– Ого, – уважительно говорит Анна. – А жонглер или танцор такой же сильный, как Тихон?

– Мы со Стешкой думаем, что он князь…

– Как – князь? – изумляется Анна.

– Переодеванный, – таинственно округляет глаза девочка. – Вот такой, – и она манерно крутит запястьями, растопыривая пальцы. Задирает нос и поводит плечом.