Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 231 (всего у книги 350 страниц)

Глава 2

До вечера мы занимались подготовкой к завтрашнему отъезду. Упаковывали лекарства, инструменты, перевязочный аппарат – всё, что понадобится больным и раненым на новом месте. Ведь неизвестно, когда мы сможем вернуться, поэтому нужен хороший запас. Лучше потом привезём назад, чем чего-то не хватит.

Домой мы с Лизой вернулись часам к девяти. Уставшие настолько, что не было даже сил разговаривать по дороге. Так и шли в полном молчании, спугнув одинокого прохожего, когда неожиданно вышли под свет фонаря.

В комнате было пусто и холодно. Мне хотелось забраться под одеяло и спать до самого утра, но я помнила о данном Васе обещании. Раз сказала, что сама испеку хлеб, значит, испеку.

Пришлось раздеваться и топить печь. Потом захотелось есть. Я нашла оставленные мне остатки супа и разогрела на плите. После ужина спать захотелось с новой силой.

Я сделала над собой усилие, умылась холодной водой и принялась за «хлеба´», как назвала это Василиса. В накрытой полотенцем миске лежала какая-то серо-буро-малиновая гадость, мало походившая на тесто. Я осторожно понюхала и скорчила брезгливую гримасу. Однако я не большой эксперт в области хлебопечения. Раз Вася сказала, что это можно есть, значит, можно. К тому же она уже не в первый раз готовила такое тесто, и прежде всё получалось.

Решив, что «хлеба» – это множественное число, я разделила тесто на две части, дождалась, когда прогорят дрова, и поставила сковородку на красные угли. Надеюсь, я всё делаю правильно, и через два дня, когда мы встретимся, Василиса похвалит мои кулинарные способности.

С трудом выдержав время, которое, на мой взгляд, необходимо хлебам, чтобы пропечься, я вытащила их на плиту. Выглядели они, мягко говоря, не очень. Потыкав один из хлебов тонкой щепочкой, я подумала, что им нужно ещё постоять.

Угли уже прогорели. Однако печь была горячей. И я решила оставить их до утра. Просто сил уже не оставалось совсем, глаза закрывались. Думаю, никуда они не убегут.

Уснула мгновенно. Казалось, только закрыла глаза, а колокол на Вестовой башне уже принялся звонить.

На завтрак девочки оставили мне немного шоколада. Однако я не хотела возиться с печкой, теряя время, поэтому завернула кусочки в чистую тряпицу и положила в карман. В госпитале попью чай с Лизой.

О хлебах вспомнила уже перед выходом. Достала сковороду. На ней лежали два булыжника алмазной твёрдости. Хочешь – гвозди забивай, хочешь – стены сверли.

Я усмехнулась, кажется, Вася меня не похвалит.

Холл сегодня был пуст. Все «лёгкие» уехали вчера, а «средние» не спешили бегать по лестницам, пока их не позовут и не помогут.

С рассветом пришёл туман – холодный, серый и липкий, словно паутина. Он накрыл город, окутал дома и деревья, заполнил улицы. Шагах в десяти уже было ничего не разглядеть.

Во двор выскочил Францевич в распахнутом сюртуке, обхватил голову руками и стоял так с полминуты. Затем побежал вдоль здания и скрылся в тумане.

Я как раз подошла к окну, проверить, не подъехали подводы. Однако кроме Штерна там никого не было.

– Лиз, чего наш главный по улице без пальто бегает?

– Бегает? – переспросила Лизавета. – Ты уверена? Ни разу не видала.

Она подошла к окну.

– Он за угол убежал, – сообщила я.

– Кать, – голос коллеги был напряжённым, – а где подводы?

– Нет ещё, может, ждут, когда туман рассеется?

– Может, – неуверенно согласилась Лиза.

Отсутствие каких-либо новостей сначала вызывало недоумение, затем – тревогу. Пациенты, которым накануне сообщили, что сегодня отправляемся в безопасное место, начали нервничать, задавать вопросы. А ответов у нас не было.

Я пошла к Францевичу. На стук он не ответил. Тогда я толкнула дверь. В кабинете было пусто. Неужели он ещё не вернулся? Холодно же без пальто.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Я не успела покинуть кабинет и раздумывала, как объяснить, что здесь делаю.

Однако Штерн прошёл мимо, даже не взглянув на меня. От мороза у него покраснел нос и руки. Он с размаха опустился на свой стул. Покачал головой, а затем посмотрел на меня.

– Подвод сегодня не будет, – выдохнул он.

– Что значит, не будет? – я не сразу поняла, что он имеет в виду. Ведь мы должны выехать сегодня. У нас всё готово, осталось только погрузить медикаменты и раненых.

– Их нет, – главврач пожал плечами с совершенно растерянным видом. А потом признался: – Я не знаю, что делать. Мы не сможем никого вывести.

Из-за акцента, проявлявшегося в моменты сильного эмоционального волнения, я поняла, что Францевич в полной растерянности.

– И как нам быть? – осознание накрывало меня медленно. Я отпихивала его изо всех сил, не желая верить. Я должна сегодня отправиться следом за Машей. Я обещала.

Ноги ослабели. Пришлось опуститься на стул.

Мы с Карлом Францевичем смотрели друг на друга, объединённые ужасом понимания.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет ворвался вчерашний толстяк с усами.

– Францыч, Францыч, нашёл я тебе телеги. Завтра будут.

– Как завтра?! – вырвалось у меня.

И в этот момент невдалеке громыхнуло, сотрясая здание. Спустя пару секунд грохот повторился.

– Землетрясение? – спросила я, чувствуя, как сдавливает грудь.

– Пушки это, сударыня, – ответил толстяк.

Начав громыхать, пушки почти не замолкали. Один раз ударило достаточно близко. Зазвенели окна. Единственные часы на этаже упали и разбились вдребезги.

Началась паника. Из оставшегося медперсонала большая часть помчалась к выходу.

Призывы Петухова и Штерна никто не слышал.

Мы с Лизой старались организованно перевести наших подопечных на первый этаж. Но те из раненых, кто мог передвигаться самостоятельно, тоже последовали примеру работников госпиталя.

– У нас есть подвал? – спросила я. – Мы могли бы спрятаться там.

– Нет, – покачала головой Лиза, с которой мы стояли рядом, наблюдая за мужчиной с перевязанной ногой.

Повязка, закрывавшая всю голень и колено, уже пропиталась кровью. Однако раненый ковылял, не обращая внимания на боль, так спешил убраться из госпиталя.

Я вспомнила о Лисовском. Он так же игнорировал свою рану, только бежал не от войны, а на неё.

– Почему они убегают? – я кивнула на мужчину.

И главный вопрос – куда? В городе нет бомбоубежищ, просто потому что ещё не придумали бомб. Подвалы есть не в каждом здании. А если и есть, большинство раненых не местные. Куда они стремятся? На улице мороз. Да и туман от ядер не спрячет. Логичнее переждать артудар, или как это называется, под крышей больницы, а потом уже думать, где укрыться от французов.

К тому же толстяк, спешно покидая кабинет Францевича, обещал, что в лепёшку разобьётся, но достанет нам подводы. Сегодня. Так что мы ещё можем уехать до захода армии в город. По крайней мере, мне хотелось надеяться.

– Потому что они солдаты, воевавшие с французами и убивавшие их. А те берут в плен только на поле боя. И сносно относятся лишь к дворянам, говорящим на их языке. С остальными творят страшные вещи. Ходят слухи…

Очередной взрыв тряхнул госпиталь. С потолка посыпалась штукатурка.

– Близко бьют, – заметил один из раненых.

– С чего это близко? – возразил другой. – Наши двенадцатифунтовки на две с лишним версты бьют. И полпудовый «единорог» недалеко отстаёт.

– Так то наши, – встрял третий. – А хранцузы эти проклятущие, когда пошли на нас специальных пушек наотливали, лёгких, чтоб, значить, не тяжело таскать по нашим лесам.

– Фомич дело говорит, – подключился ещё один. – У них гаубица на полторы версты достаёт. А пушка на версту бьёт, не боле.

Мужчины начали спорить о преимуществах и недостатках лёгкой и тяжёлой артиллерии, пытаясь по звуку определить орудие и вес снаряда. А я увидела, как в сторону штерновского кабинета спешит давешний толстяк.

– Лиз, я пойду, разузнаю, что там с подводами, – шепнула коллеге и поднялась.

В пылу спора почти никто не заметил моего ухода. А я поспешила за толстяком.

По его примеру стучать не стала, сразу открыла дверь.

– Еле уговорил, – рассказывал толстяк. – Он уже добро своё грузил. Говорит, раз на пути туда не тронули, мимо прошли, дескать, на обратном точно пожгут.

– А коли и пожгут, не велика беда, – зло ответил Францевич, – тут живые люди против ковров да картин.

– Вот и я ему так сказал, – поддержал толстяк, поправившись: – Ну почти так.

– Значит, будут подводы? – обрадовалась я.

Штерн посмотрел на меня, словно только заметил. А толстяк улыбнулся.

– Будут, сударыня, будут. Через час-другой подъедут.

Он не угадал. Солдаты пришли раньше.

Сначала раздались выстрелы. Тут и там кричали люди. Тонко, но жутко завыла собака и вдруг смолкла.

Пушки не затихали. Не знаю, мортиры это были или гаубицы, и насколько лёгкие, били они теперь вглубь города. По жилым домам. По людям. По тем, кто не успел, или кому некуда было бежать.

Мной тоже овладела паника. Почему я не ушла, пока была такая возможность? Зачем осталась в госпитале? Я ничего не могу сделать для этих людей. Только сгинуть с ними вместе.

Меня била дрожь. Пальцы непроизвольно царапали кожу.

Я обещала Маше, что мы встретимся через два дня. Она будет ждать. И что если не дождётся? Малявка уже потеряла гувернантку. С отцом она вряд ли когда-то встретится. Я для неё – единственный родной человек во всём мире. И так подвела…

Внутри воцарилась тишина. Мы сидели на полу, прижавшись друг к другу, и вслушивались в творящийся на улице хаос.

Громыхнул выстрел, зазвенело стекло, разлетаясь на сотни осколков. Один воткнулся в шею мужчины, сидевшего напротив окна. В его глазах мелькнуло удивление. Рука будто бы по своей воле выдернула стекло. Хлынула кровь.

Я бросилась к нему. Прижала ладони к ране.

– Лиза, бинты! – крикнула через плечо.

В этот момент в госпиталь ворвались солдаты. Холл заполнился французской речью. За моей спиной что-то гремело, стучало. Кто-то кричал. А я продолжала давить на рану, глядя в мутнеющие глаза незнакомого человека.

Как вдруг меня оторвали от него. Грубо швырнули на пол. Француз ударил ногой, заставляя отползать, пока я не наткнулась на кого-то. Лишь тогда солдат оставил меня в покое. И по примеру ещё троих нацелил на нас винтовку.

Французы захватили госпиталь за считанные секунды, не встретив никакого сопротивления. Оружия у нас не было, а корпией много не повоюешь.

Раздававшиеся на этажах одиночные выстрелы, говорили, что «тяжёлых» вражеские солдаты не пожалели.

Последним в госпиталь вошёл французский офицер. Я не разбиралась в чинах, но его форма отличалась от остальных. Да и почтение, которое ему оказывали, подтверждало, что это командир.

–Que faire de ceux-ci, M. Lieutenant?[33]33
  – Что делать с этими, господин лейтенант?


[Закрыть]–спросил один из подбежавших к нему солдат.

Офицер скользнул по нам полным презрения взглядом и произнёс:

– Avec les russes? Tuer tous les russes.[34]34
  – С русскими? Всех русских убить.


[Закрыть]

– Juste là? Vous vouliez passer la nuit ici[35]35
  – Прямо тут? Вы ведь хотели заночевать здесь.


[Закрыть]– сказал другой.

Офицер задумался на полсекунды, не более, и ответил:

– Tu as raison, les cadavres vont se coincer sous les pieds. Amenez-les avec pierre aux arbres. [36]36
  – Ты прав, трупы будут мешаться под ногами. Отведите их с Пьером к деревьям.


[Закрыть]

Затем направился к лестнице. С ним ушли и остальные. Внизу остались двое: тот, кто пинал меня, и ещё один, держащий нас на прицеле. При помощи винтовок они показали нам, что нужно встать.

Мужчина из послеоперационных, которому я утром меняла повязку, не смог подняться самостоятельно. Осколок снаряда распорол ему левый бок, к счастью, не задев ничего жизненно важного, и сломал два ребра. Однако французов не интересовали такие детали. Прикрикнув на раненого, солдат ударил его ногой, попав в левое плечо. Мужчина взвыл от боли, а я, позабыв обо всём, бросилась к нему.

– Не надо! Не делайте этого! – успела прикрыть раненого собой, прежде чем сапог ударил второй раз.

Мне прилетело острым мыском в бедро. Я стиснула зубы, но стон прорвался наружу. Этому изуверу нравится причинять боль.

–Sivousnevouslevezpastoutdesuite,jevoustireraitouslesdeuxici![37]37
  –Если ты сейчас же не встанешь, я пристрелю вас обоих прямо здесь!


[Закрыть]– выкрикнул он.

Я не понимала слов, но и по интонации можно было догадаться, что француз достаточно разозлён, чтобы убить нас на месте.

– Вставайте, надо встать, иначе нас убьют, – скороговоркой зашептала я.

– Они и так нас убьют, – сдавленно ответил мужчина, тем не менее, поднимаясь на ноги с моей помощью.

Отпуская его, я заметила, что одежда испачкана. Мои руки были красными от крови, как и рукава пальто. Я на время позабыла, что пыталась спасти человека. Но теперь он сидел у стены с остекленевшим взглядом. Может быть, ему даже повезло. Он умер быстро, не успев осознать всю кошмарную неотвратимость своей судьбы.

Я же чувствовала, как меня заполняет дикий ужас. Каждый сделанный шаг приближал к смерти. И вовсе не в метафорическом смысле.

Шагах в пятидесяти от госпиталя начинался небольшой лесок. Раскидистый кустарник переходил в часто стоящие деревца. Нас вели туда, подталкивая ружейными дулами.

Внутри всё сжалось, сужая мир до этого леска. Взгляд блуждал меж деревьями, стремясь предугадать, где всё случится.

Прости, Машенька, я тебя подвела.

До кустарника оставалось несколько шагов. Я уже видела впереди извилистую тропинку. И надеялась, что нас поведут по ней, глубже в лес. Дадут ещё немного времени на жизнь. Сделать ещё глоток воздуха. Услышать, как хрустит снег под ногами. Проследить взглядом за полётом птицы.

Выстрелы раздались неожиданно. Краем зрения я заметила, как упали двое. Замерла, ожидая повторного залпа. Сжалась, сомкнула челюсти, зажмурилась, чувствуя, как сквозь веки просачивается горячая влага.

Справа от меня колыхнулся воздух. Что-то будто рассекло его, вызвав лёгкий присвист. Но это шло со стороны леса, поэтому я даже не обратила внимания, ожидая выстрела в спину.

Однако секунды сменяли друг друга, а выстрелов всё не было. Зато со стороны деревьев раздались голоса.

– Давай живее уже, пока в окошко никто не глянул!

– Гони их в лес, чего застыли?

Удивлённая, я открыла глаза. Из-за кустарника выскочили несколько человек.

– Быстро все в лес! – скомандовал один и, видя наше замешательство, начал подпихивать в спины. Но не ружьём, а ладонями.

Я обернулась. Двое мужчин подхватили тела солдат и потащили к кустам. Другие двое – застреленных наших.

– Да что ж вы спите на ходу?! – из-за кустов выбежал ещё один мужчина.

Его голос заставил меня повернуться.

– Харэ´ стоять, як лобань на нересте, или желаете французов дождаться? Тады стойте, мешать не буду! – в противовес своим же словам казачий урядник Фёдор Кузьмич Лях схватил за руку находившуюся ближе всего к нему Лизавету и потянул за кусты.

Лишь тогда я отмерла. Бросилась за ним. А догнав, обхватила руками, прижалась лицом к груди и разрыдалась.

– Ну-ну, Катерина Павловна, голубушка, не вовремя вы волю слезам дали. Тикать отсюда надобно. Французы, как прознают про своих, вдогонку кинутся.

Я кивнула, понимая его правоту. Вытерла глаза рукавом, стараясь взять повыше, где не было крови. И, справившись с собой, начала помогать. Ближайшим ко мне оказался тот самый мужчина, которого я пыталась закрыть собой в госпитале. Подхватила его под правую руку, позволяя опереться на меня, и, как могла, поспешила за Ляхом, тоже тащившим на себе одного из раненых.

Лесок мы преодолели минут за десять. За ним оказалась наезженная дорога, на которой ожидали с десяток подвод.

– Вы волшебник, Фёдор Кузьмич? – вздохнула я, чувствуя переполняющее меня облегчение.

Мы выжили. Спаслись, благодаря чуду и отряду казачьего урядника.

– Никак нет, Катерина Павловна, какое уж тут волшебство, – Лях поправил усы. – Опыт подсказал, что не след соваться с подводами в госпиталь, а сначала разведать обстановку.

– Вы очень удачно разведали, – улыбнулась я, помогая раненому лечь и говоря уже ему: – Ну вот, а вы говорили, что нас убьют. Чудеса случаются!

– Случаются, – он слегка улыбнулся побелевшими губами. Этот марш-бросок дался ему нелегко.

– Отдыхайте, – посоветовала я, – теперь всё будет хорошо.

Глава 3

Подвод было больше, чем раненых, поэтому разместились все. Только Лизавета осталась стоять на обочине.

– Лиз, ты чего? Садись, – я похлопала по соломе рядом с собой.

Она медленно покачала головой.

– Садись, милая, – мягко, как я от него прежде не слышала, произнёс Кузьмич. – Поспешать надобно. Не ровён час вражины эти разнюхают, куда мы скрылись.

– Езжайте, – она махнула рукой. – У меня мать в городе. Я должна остаться с ней.

Лях несколько секунд смотрел на неё, а затем крякнул с досады.

– Береги себя! – велел Лизавете и понукнул коня.

Она так и стояла на обочине, глядя нам вслед. Я понимала, как она хочет уехать с нами, подальше от рвущихся снарядов и пуль. Но преданность близкому человеку была сильнее страха.

Я обернулась в последний раз на её одинокую фигуру. Над Дорогобужем, почти по всей территории, поднимались столбы серого дыма. Однако грохот взрывов становился всё тише, пока не смолк окончательно, сменившись хрустом снега и всхрапыванием лошадей.

Люди молчали, погружённые в тяжёлые раздумья. Спасённый мной солдат потерял сознание, и Петухов поспешил ему на помощь. Окинув обоз взглядом, Мирон Потапыч позвал меня.

Повязку снимали бережно, ведь у нас не было ни медикаментов, ни перевязочного аппарата. Весь запас, что мы собрали, остался французам. Надеюсь, наши мази станут для них ядом.

Когда я убрала бинты и корпию, взгляд Петухова застыл. Я знала, что это значит.

– Сломанное ребро проткнуло лёгкое. Ему уже не помочь, – Мирон Потапович медленно покачал головой. – Ироды.

Я начала закрывать изувеченную ударом сапога рану.

– Оставь, Катерина, это не нужно, – он коснулся моей руки.

Однако я упрямо продолжила своё дело. Не могла оставить, как есть. Просто не могла.

Петухов ничего не сказал. Отвернулся, угрюмо нахохлился, сунув ладони в рукава. А я держала за руку умирающего человека, имя которого так и не узнала. Смотрела на него и почти не видела. Слёзы смазывали картинку.

Ехали быстро, насколько позволяла дорога, кое-где разбитая по теплу тележными колёсами и теперь похожая на ледяной лабиринт для лилипутов. Такие места мы объезжали по обочине. Ведь мороз был не слишком сильный, и под ледяной коркой скрывалась та же топкая грязь.

Во время таких задержек Кузьмич посылал своих партизан на разведку. И уже в сумерках один из парней принёс хорошую весть – поблизости расположена небольшая деревня.

Мы воспрянули духом. Все замёрзли, устали, дико хотелось есть. И ночлег в тёплой избе виделся много предпочтительней ночёвки в лесу.

К деревне мы подъехали почти в темноте. Если бы молодой партизан не указывал путь, проехали б мимо. Свет не горел ни в одном доме. Из труб не шёл дым. Не лаяли собаки. Ни голоса, ни звука.

Деревня казалась вымершей.

От нехорошего предчувствия у меня зашевелились волоски на коже. Кузьмич велел остановиться и долго думал или слушал. Затем взял с собой двух человек и пошёл проверить, а нам сказал сидеть тихо.

Темнота поглотила их мгновенно. Поначалу я ещё слышала скрип снега под ногами и тихие голоса, затем всё смолкло.

Люди сидели в полной тишине, вглядывались в едва различимые абрисы крыш на фоне звёздного неба. Лошади, такие же уставшие и голодные, как мы, недовольно всхрапывали, чуя близость жилья и не понимая, почему мы торчим на морозе, вместо того чтобы скорее попасть в заветное тепло.

– Можно ехать, – раздавшийся из темноты голос заставил меня испуганно ахнуть.

Я тут же зажала рот ладонью и почувствовала запах крови. За весь день мне так и не представилось возможности тщательно вымыть руки. Протирание снегом ничего не дало. Он только царапал кожу, разбавляя красное до розового.

Тишина угнетала. А темнота лишь усиливала напряжение, не позволяя ничего разглядеть.

Вдруг оступилась и тонко заржала перепуганная лошадь. У меня сердце ушло в пятки. Возница с трудом успокоил животное и слез посмотреть, что у нас на пути.

– Кажись, корова, – сообщил он минуту спустя, – дохлая.

– Надо оттащить в сторону, – предложил другой, тоже покидая подводу. – Лошадки у нас простые, мертвяков боятся.

К ним присоединились ещё двое. Впереди послышалась возня и ругань. Первый мужик грозился бросить это всё и уехать в лесную глушь, потому что с волками жить проще, чем с людьми.

И в этом я была с ним согласна. С волками, как минимум, понятно, чего ждать. А вот люди полны сюрпризов. И обычно неприятных.

У третьего или четвёртого дома нас остановил Кузьмич.

– Здесь заночуем, – сообщил он.

Я с облегчением покинула подводу и слушала, как хрустит снег под моими ногами, затёкшими от долгого сидения.

Большинству раненых требовалась помощь, чтобы добраться до дома. А мне требовался хоть какой-нибудь источник света, кроме звёзд, отражавшихся от сугробов.

Несмотря на протоптанную партизанами тропинку к крыльцу, было заметно, что снег здесь давно не чистили. Словно из дома никто не выходил. Или, наоборот, его давно покинули.

Внутри Кузьмич разрешил запалить лампу, потребовав держать её в углу, подальше от окон.

– Огонь разводить нельзя, – остановил он меня, когда я полезла под шесток за дровами.

– Здесь очень холодно, люди и так промёрзли, им нужно тепло, – попыталась возразить.

Однако Лях был непреклонен.

– В такую тишь француз запах дыма за версту учует, если не за две. Под крышей не помёрзнете, а мои хлопцы одёжи тёплой пошукают.

– И еды, – попросила я. – Все наши запасы остались в госпитале.

– Всё будет, – пообещал Кузьмич, прежде чем снова раствориться в темноте деревенской улицы.

А мы занялись обустройством ночлега. Казак выбрал, похоже, самую просторную избу. Здесь было четыре комнаты и большая кухня. Места хватит для всех.

Однако с кроватями возникли сложности – они нашлись только в двух комнатах. В остальных у стен стояли широкие лавки. Впрочем, нам ли жаловаться? Видимо, я успела избаловаться за прожитое в общежитии время.

К тому же в сундуках мы обнаружили тюфяки, набитые соломой, и шерстяные одеяла. На всех не хватало, однако Кузьмич обещал принести ещё.

Мы с Петуховым устроили раненых на кроватях и лавках.

– Отдыхайте пока, мы поищем еды, – пообещала нашим подопечным и вместе с доктором отправилась в кухню.

Здесь стоял большой стол, который с трёх сторон окружали узкие лавки для сидения, а из-под четвёртой, обращённой к печи, выглядывали три табурета. Я отодвинула занавеску, скрывающую запечное пространство, и увидела, что на лежанке есть тюфяк. А ещё сушатся валенки.

– Мирон Потапович, вы тоже отдохните, – предложила Петухову, кивнув на печь. – День был долгий. А еды я и одна поищу, с фонарём это несложно.

– Спасибо, Катерина, – лекарь не стал отказываться.

Нападение французов, расстрел и многочасовое бегство дались ему тяжело. Он словно постарел за этот день на несколько лет.

Я посветила Петухову, убедилась, что он благополучно забрался на лежанку. А затем долго отмывала руки в тазу с холодной водой. Пришлось слить воду и наполнить заново, одного тазика не хватило, чтобы полностью смыть кровь того бедняги. Вытерла висевшим на гвозде полотенцем и наконец почувствовала себя лучше.

Вооружилась нашим единственным фонарём и принялась за поиски еды

В первом ларе обнаружились мешки с мукой и крупами. Хороший запас, на большую семью. Однако нам это не пригодится, раз нельзя разжигать огонь. Я снова завязала верёвочки, чтобы не рассыпалось. Хозяева вернутся и порадуются, что мы только переночевали, но не пакостили.

Второй ларь порадовал больше, здесь хранили выпеченный хлеб. Караваев было много, что подтверждало мою догадку о большой семье. Видимо, выпекали сразу побольше, чтобы хватило не на один день. Это ж не в ближайший магазин сбегать.

Я взяла верхний и разочарованно вздохнула – он оказался чёрствым, как и все остальные. Похоже, испекли их не меньше недели назад. Ладно, сухари полезнее для пищеварения, решила я, доставая и выкладывая на стол несколько караваев.

Верхняя часть буфета была занята посудой, зато в нижней я обнаружила голову сахара размером с грейпфрут и мешочки с сухофруктами. Остальное место занимали чугунки и сковороды.

Хорошо, что французы сюда не добрались, не разграбили. Тут даже без огня у нас будет комфортный ночлег и ужин.

Ещё одним местом, где могла храниться еда, не требующая приготовления, был погреб. Я надеялась, что он расположен под избой, а не отдельно, как у нас в Васильевском. Ночью могу и заблудиться.

Поползав с фонарём по полу, я отыскала люк. Потянула за металлическое кольцо, открывая дверцу. Она оказалась тяжёлой и поддавалась с трудом. Может, и зря Петухова спать уложила, помог бы. Впрочем, будить его я не собиралась. О том, что Мирон Потапович спит, говорил его раскатистый храп, заполняющий кухню.

Я осторожно откинула крышку, стараясь не греметь. Посветила в тёмный лаз. Вниз вели деревянные ступеньки. Внезапно по коже прошёлся озноб. Непроницаемая чернота внизу пугала до мурашек.

Я обругала себя. Это просто погреб, а у меня есть фонарь. Он разгонит темноту. Мне нечего бояться.

Оставив трусливые мысли дождаться Ляха с партизанами, и пусть они сами туда лезут, я начала спускаться.

Достигнув утрамбованной земли, посветила фонарём по сторонам. Погреб как погреб, и правда пугаться нечего. Запах только неприятный, удушливый. Может, хозяйка забыла форточку открыть? Тут сгнило что-то, пока они отсутствуют, вот и пахнет.

Объяснение было простым, а значит, верным. Я заставила себя успокоиться и двинулась к стене.

Ого! Да тут запасов побольше, чем в Васильевском. Разве что нет стеклянных банок, да и горшочки с туесками не подписаны. А так те же полки от пола до потолка, бочки у стен. Деревянные загородки, заполненные овощами.

Свёкла и морковь, репа и редька. Я двигалась вдоль овощного ряда, светя фонарём. Запах становился ощутимо сильнее. Мне не хотелось идти до противоположной стены, однако я чувствовала ответственность за людей, что сейчас отдыхают наверху. Им нужна еда.

И я пошла.

Фонарь выхватил немногое, но и этого хватило, чтобы я помчалась оттуда со всех ног. У самой лестницы меня вывернуло. Но я не дала себе отдышаться, взлетела по ступенькам и захлопнула крышку, уже не заботясь о соблюдении тишины.

Французы сюда добрались. И большая семья из этого дома не уехала. Они спрятались в погребе, надеясь, что их не найдут.

– Катерина Павловна, что стряслось? На вас лица нет, – взволнованный голос казака вырвал меня из оцепенения.

– Фёдор Кузьмич, почему вы выбрали именно этот дом? – спросила я, потребовав: – Только правду. Не жалейте меня.

– Тут трупов нет, – признался Лях. – Оно как-то не по-божески покойников из своих же домов выбрасывать.

– Они в погребе, все, – вздохнула я, признаваясь: – Еды хотела раздобыть, вот и полезла на свою голову.

– Дядько Фёдор, гляньте-ка, чего мы в сенях нашли. Вот удача так удача, – в кухню зашли партизаны.

Один нёс две кринки с молоком, другой – глубокую миску с творогом, третий – сметану и масло.

Я тихонько заплакала, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. Наша удача строилась на чужом несчастье, и мы не в силах были это изменить.

– Катерина Павловна, – Лях отвёл меня в уголок и тихо предложил: – Не говорите остальным. Нам нужна крыша над головой. Хозяев мы не обеспокоим, переночуем и уйдём. Людям лишние тревоги ни к чему.

Я была с ним согласна, поэтому кивнула.

– Надо еду собрать, им уже без надобности, а в лагере пригодится, – выдвинула встречное предложение и, дождавшись согласия казачьего урядника, попросила: – Только в «чистых» помещениях забирайте.

«Чистых» я выделила голосом. Кузьмич понял, что имею в виду, и снова кивнул. Грабить мертвецов не по-людски, в этом мы были солидарны. Да и мало ли что.

Ужину все обрадовались. И пусть хлеб был чёрствым, а молоко скисло, превратившись в густую простоквашу. Это виделось сущей мелочью тем, кто не ел почти сутки.

Только я без аппетита жевала намазанный маслом ломоть. Мне было не по себе. И спала я плохо, мучимая кошмарами. Когда в окнах посерело, возвещая поздний осенний рассвет, я поднялась. Думала, встану одной из первых.

Однако Кузьмич с парнями уже были на ногах и запрягали лошадей.