Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 350 страниц)

Глава 32

Они выходят из отделения и не сговариваясь проходят мимо служебного пар-экипажа, направляясь к проспекту. Анна задирает голову – небо низкое, плотное, сизое, будто и не существует никакого солнца, а город накрыт одеялом. Чуть подтаяло, и снег под ногами мокрый, несвежий.

Стоит им свернуть из переулка – и сразу бросаются в глаза монастырские купола, тусклым золотом подпирающие собой небо. Анна идет, не отрывая от них глаз и по-простецки засунув руки в карманы. Надо купить варежки.

– Вы меня простите, Александр Дмитриевич, – говорит она тихо. – Снова я вас впутала в свои семейные драмы. Смею ли я надеяться, что вы найдете способ передать записку? Или в женский монастырь даже вам ходу нет?

– Уж просочусь как-нибудь, – беззаботно отвечает он, а потом, после паузы, добавляет: – Здешняя игуменья, матушка Августа, моя родная тетка.

Это заставляет Анну сбиться с шага. Она неловко оборачивается, оскальзывается, взмахивает руками, удерживая равновесие.

– Что такое? – он смеется. – Думали, я так и родился – в полицейской конторе?

– Я ведь никогда не спрашивала вас о семье, – запоздало понимает она.

– Семья как семья, – пожимает он плечами. – Три брата, две сестры.

– Ну надо же. Вы родились в Петербурге?

– В Москве. Перебрался сюда, когда поступил в Александровский лицей.

– Значит, вы не чижик, – огорчается Анна, а потом соображает: – Бог мой! Стало быть, ваша семья имеет значительные заслуги перед отечеством, раз вас приняли в этот лицей? Вы же после него могли хоть в дипломаты, хоть в адвокаты. Как это вас в сыскари занесло?

Он не выдерживает ее эквилибристики на скользком снегу и предлагает руку. Анна неуверенно кладет ладонь на согнутый локоть и сразу ощущает себя иначе. Будто не из тюремного отделения они вышли, а чинно прогуливаются по Летнему саду.

– Как я вам уже говорил, в юности я был наивен и мечтал о правосудии.

– А теперь?

– И теперь всё еще наивен.

От неожиданности она смеется и осекается, поймав серьезность в серых глазах. Притихает.

Они пересекают Аптекарский мост, и Анна следит за плавающими в темной реке ледяными островками. Голая рука на его локте мерзнет, но она отчего-то не решается ее отнять. После встречи с Ярцевым ей пронзительно грустно, но и спокойно. Как будто она стала чуть-чуть свободнее.

– Куда мы идем? – пугается она, когда монастырские стены приближаются, наползают на них. – Нам ведь на службу пора.

– Вы подождите меня в кондитерской, – Архаров кивает на жизнерадостную вывеску «Булочная и чайная», которая украшает фасад одного из кособоких домов на набережной. – Это недолго.

Она невольно стискивает пальцы:

– Вы хотите отдать записку сейчас?

– А чего тянуть, – он открывает перед ней дверь в запах теплого хлеба, дровяной печи и кофе. Это простое местечко, где греются извозчики, чаевничают мелкие торговцы и ремесленники.

– Александр Дмитриевич, – она удерживает его за рукав, – вы только не вздумайте говорить ей, что я совсем рядом.

– Я просто передам записку, – кивает он.

Анна опускается за стол у окна и тут же поворачивается к реке, не желая смотреть, как Архаров уходит. Он не увидится с ее матерью, убеждает она себя, всё это скоро закончится.

Мысли снова и снова возвращаются к Ярцеву – красивому, влюбленному, несчастному. Кажется, он неплохо устроился в Петербурге, раз просаживает деньги в дорогом игорном доме. Да и одежда на нем не щегольская, но добротная. Не все двери, видимо, закрылись для разжалованного офицера, связавшего свою судьбу с замужней женщиной.

Анна не религиозна, жизнь во грехе не кажется ей ужасающей, но она понимает, как всё устроено в обществе. Решиться на подобный скандал почти невозможно, ведь последствия уничтожат не только твою репутацию и разрушат все связи, но и поставят тебя в положение изгоя.

Подавальщик приносит ей чай и плетеную корзинку с сахарным печеньем в виде звездочек и подковок. Это весьма кстати: ей хочется перебить горечь во рту.

От жадности она хватает печенье двумя руками – в одной ладони подковка, в другой звездочка. Хмурится, разглядывая их.

Анне всегда казалось, что мать обязана жертвовать собой ради ребенка. Но сейчас она спрашивает себя: отчего же ее благополучие важнее материнского? Разве они не равнозначно важны в этом мире?

Значит, мужчины тоже способны любить преданно и верно. Восемь лет! Она ощущает некое родство с Ярцевым – ведь и ей слишком хорошо знакомы такие сильные и безнадежные чувства.

Она кладет звездочку в рот, зажмуривается от удовольствия и некоторое время прислушивается к себе. Ей не больно, по крайней мере не очень больно. Мама ушла – сначала от семьи, потом от Ярцева. Возможно, от бога она тоже уйдет. Анна повзрослела без нее, на днях ей исполнилось двадцать девять. Значит ли это, что теперь они просто две посторонние женщины, каждая из которых множит собственные ошибки? Слепая страсть бывает разрушительной, это Анна познала самостоятельно. Но вот что успокаивает: с ней больше подобной напасти не случится. Прививка – надежнее некуда.

Она ведь не соврала Зотову, когда сказала, что теперь сама себе цербер похлеще закона. Планы на будущее очерчиваются ясно: получить настоящую свободу, сбросить оковы судимости. Значит, предстоит забыть о прошлом, которое так и норовит сбить ее с ног. И пусть Анну никто так сильно не любил, как Ярцев любит маму, и уже не полюбит, – это скорее преимущество. Да и не заслуживает она такой любви.

Анна сама не замечает, как съедает почти всё печенье, когда возвращается Архаров. Она тут же приподнимается, торопясь вернуться в контору, – и без того столько времени потратила на личное, – но он делает ей знак сесть обратно и сам опускается на лавку напротив. Машет подавальщику, требует еще чая – и Анне, и себе.

Она не решается ни о чем спросить, не поднимает на него глаз, бессмысленно разглядывая крошки на дне корзинки.

К счастью, этот человек не любит тянуть.

– Ваша мать в добром здравии, – сообщает он спокойно. – Тетушка заверила, что передаст ей записку немедленно.

– Благодарю вас.

– Если хотите, вам позволят увидеться с ней.

– Не хочу, – торопливо отказывается она. – Это будет слишком мучительно для нас обеих… Вы ненавидели кого-нибудь, Александр Дмитриевич?

– Было дело, – подумав, кивает он. – Одного приказчика, который душил женщин. Мы его целый год ловили, верите ли, спать перестал от ненависти.

– Поймали?

– Поймал.

Анна оценивает услышанное. Ненависть по службе кажется ей довольно удобной, а Архаров – примером того, как можно строить карьеру, не оступаясь. В свое время он сделал правильный выбор, отдалившись от обреченной Анны, и она тоже научится подчиняться логике. Надо просто понять, как всё устроено в его голове.

– А любить вам доводилось?

Архаров качает головой:

– Анна Владимировна, Анна Владимировна. Право слово, вы выставляете меня бездушным и всеведущим злодеем. А ведь я всего лишь обыкновенный человек, со всеми отягчающими… Три года назад я всерьез подумывал жениться.

Он не похож на человека, который легко отступает от задуманного. И пусть Анне сложно представить себе ухаживающего Архарова, но этим утром она получила ошеломительный урок: ты не всегда видишь картину целиком, порой тебе доступны только фрагменты.

– И что же вам помешало? – спрашивает она с исследовательским интересом.

– Времени не хватило. Служба-с.

– Это шутка? – не понимает Анна.

– Увы. Если вы не заметили, юмор не моя стезя.

– Как жаль. Хорошая жена могла смягчить ваш характер, – глядишь, Архаров и не превратился бы в такого закрытого на все пуговицы человека. Впрочем, возможно, его сила в том, что он не позволяет другим влиять на себя.

– А плохая – испортить его окончательно, – хмыкает он.

***

В мастерской пусто, и Анну это нервирует. Она как будто пропустила что-то важное – у Голубева и Пети, поди, настоящие дела, а у нее лишь глупые трепыхания.

Она проходится по пустому помещению, неохотно возвращается к проклятону. И чего ее понесло его разбирать? Вряд ли ее способностей хватит на значительные улучшения, ведь она не создатель по своей натуре.

Проходит около часа невыносимой тишины, в которой собственные мысли слишком громки, как наконец-то хлопает дверь. Анна стремительно оборачивается, сейчас она рада любому коллеге, но на пороге стоит совершенно незнакомый господин.

Одет франтом, молод, белобрыс, откормлен. Оглядывается с недоумением:

– Барышня, это мастерская?

– Она самая, – отвечает Анна озадаченно. Дежурный не должен пускать посторонних, а этой физиономии она прежде не видела.

– Мне нужен младший механик, – говорит франт, и его пухлая нижняя губа оттопыривается. – Раз уж старший чем-то занят, приходится довольствоваться тем, кто свободен.

– Младший механик Анна Владимировна Аристова к вашим услугам. Что вам угодно?

– Мне угодно выехать на место преступления, – отвечает он высокопарно. – И не с кем!

Вот как. Видимо, это новый сыщик, прибывший на замену Лыкову. Неужели Архаров никого приличнее не нашел?

Анна подавляет раздражение, возвращается к работе. Не с кем так не с кем. Это не звучит прямым приказом, значит, и подчиняться нечему.

– Барышня! – сердится он.

– Анна Владимировна.

– Пусть так. Когда вернется ваше начальство?

– Не могу знать, – казенно отвечает она, научившись этой фразе у жандармов.

Проходит не меньше минуты, прежде чем франт неохотно бурчит:

– Ну, ждать мы тоже не можем. Потрудитесь собраться.

Она откладывает инструменты, надевает пальто, накидывает шаль и подхватывает фотоматон. Смотрит выжидательно. Франт неохотно спрашивает, явно страдая от необходимости лишний раз беседовать с ней:

– Где тут служебные экипажи?

– Следуйте за мной, – вздыхает Анна.

В холле она прямиком идет к дежурному:

– Сёма, мы знаем этого господина?

– Младший сыщик Юрий Анатольевич Медников, – докладывает тот.

– И что же, есть приказ о его назначении?

– Подписан, Анна Владимировна.

– Это, право, смешно, – недовольно комментирует франт.

– Смешно следовать неизвестно куда за тем, кто даже не потрудился представиться, – отрезает Анна. – Сёма, если Феофан свободен, попросите его отправиться на выезд с нами.

Дежурный заглядывает в журнал на столе:

– Свободен. Сейчас отправлю его.

– Спасибо.

С Феофаном ей куда спокойнее – всё же свой человек, от него неприятных сюрпризов ждать не приходится.

Они выходят на задний двор, ждут, когда жандарм присоединится к ним, – он выскакивает буквально через полминуты, улыбается Анне, привычно забирает у нее тяжелый ящик, настороженно кивает новому сыщику.

– Это Юрий Анатольевич, – самостоятельно представляет его она, памятуя об отсутствии манер у франта, – надо полагать, замена Борису Борисовичу.

Слово «замена» Медникову не сильно нравится – губа снова топорщится.

Не скрывая усмешки, Анна забирается в «гроб».

– А вы барышня с характером, – замечает он, устраиваясь напротив. – Не забываетесь ли? Я старше вас по чину.

– Заслуга невелика, здесь все старше меня по чину, – объясняет Анна.

Медников надувается – чисто индюк – и отворачивается к окну. Он не спешит ввести ее в дело, а она не собирается спрашивать. Так или иначе всё станет понятно, когда они приедут.

***

Пар-экипаж подъезжает к железнодорожному вокзалу, бурливому и многолюдному. Тощий городовой машет им рукой, перенаправляя дальше. Они тащатся медленно, в толкучке гужевых и механических повозок не разогнаться. Останавливаются у запасных путей, где стоит отцепленный от основного состава вагон первого класса.

По насыпи, сцепив руки за спиной, ходит туда-сюда невысокий человек в темно-зеленой форменной шинели.

– Архаровские? – спрашивает он, стоит им выйти из экипажа.

Анна замедляет шаг, позволяя Медникову объясниться. Феофан шепчет ей на ухо, обдавая горячим дыханием:

– Наши ставят, что этот индюк и полугода у нас не задержится.

Она хмыкает тому, что мысленно называла нового сыщика точно также.

– А на меня что ставят? – тихо спрашивает она.

– Лучше вам этого не знать, – смущается он.

– Специальный технический отдел, – меж тем с важностью сообщает Медников. – Где происшествие?

Невысокий человек не двигается.

– Участковый надзиратель четвертого участка Санкт-Петербургского сыскного отделения Христофор Кириллович Клочков! – вопит он с избыточным усердием. – Предъявите документы, сударь мой, я вас знать не знаю!

Медников отшатывается.

– И горласт ты, милейший, – морщится он, однако всё же изволит достать бумаги из кармана. – И что же, ты всех столичных сыщиков в лицо помнишь?

– Только тех, кто зарекомендовал себя, – ворчит Клочков, внимательно изучая бумаги. – Механик где?

Анна неохотно выступает вперед. Служебное удостоверение у нее в кармане, однако оно и не требуется. Сухо представляется.

– Аристова, – прищуривается Клочков. – Ну-ну. Голыми руками ничего не трогайте, там какой-то дрянью всё облито. Озерова вызвали, ждем с минуту на минуту. Прошу за мной.

– Доложите, что случилось, – велит Медников, вырываясь вперед.

– Старший проводник вагона первого класса обнаружил мертвое тело. Жертва – мужчина в дорогом костюме, лицо и шея сожжены, опознать затруднительно. Согласно купленному билету, это некий Иван Иванович Иванов. Да вот, извольте сами полюбоваться.

В вагоне тесно, в купе еще теснее, поэтому Анна терпеливо ждет своей очереди, прислонившись плечом к панелям темного дерева. Однако буквально через несколько мгновений Медников выскакивает из купе, проносится несколько шагов, и его тошнит прямо на дорогой ковер.

– Ишь, – чешет в затылке Клочков, выглядывая.

Анна забирает у Феофана фотоматон и тоже входит внутрь.

Купе как купе, зеркало в золотистой раме, диван с бархатной обивкой, на столике – вчерашняя газета.

Тело лежит на полу, между диваном и умывальником, в неестественной скрюченной позе. На лице и шее кожа вздулась и посинела, местами отсвечивая вишневым.

Анна осторожно обходит тело, ставит ящик на диван и начинает собирать фотоматон.

– Почему вы вызвали именно механика? – спрашивает она, сглатывая едкий ком в горле. Никакого опыта не хватает, чтобы видеть такое без дурноты.

– А вы на раковину взгляните, – советует Клочков.

Она послушно переводит взгляд.

– Умывальник системы «Гигиея», компактный титан на спиртовой горелке, – поясняет он. – Только в этом году внедрили.

Первое, что бросается в глаза, – радужные разводы на медной поверхности бака, а также белый кристаллический налет на раковине и на полу возле. И только потом Анна понимает: носик крана повернут вверх, так, чтобы выстрелить в лицо прямо тому, кто склонится для умывания.

– Интересно, – соглашается она. – Это всё надо в мастерскую, Христофор Кириллович. Посторонитесь, пожалуйста, чтобы я сделала светописные снимки.

Клочков отступает к порогу и тут же в сторону.

– Наум Матвеевич, наконец-то! – восклицает он с явным облегчением. – Хоть кто-то понимающий в своем деле.

Анна улыбается патологоанатому.

– Вы уж потерпите немного, – просит она. – Мне надо закончить.

– Анечка, вы же знаете, на моей службе спешить некуда, – гудит Озеров. – Что у нас тут?

– Кто-то поработал над умывальником, – поясняет она, щелкая затвором. – Изменил направление воды и, думаю, силу напора.

– Паром да кислотой, похоже, в лицо, – задумывается Озеров. – А свежим воздухом вас надо обеспечить прямо сейчас, простите.

Он просачивается мимо нее, с трудом опускает тяжелое купейное окно и впускает внутрь холод, советуя на ходу:

– И вот что, голубушка, вы эту дрянь в мастерскую не тащите, отравитесь еще все дружно. Лучше проводите экспертизу в каретном сарае на заднем дворе управления, там сквозняки солидные. А для надежности еще и тряпку на лицо завяжите. И перчатки, перчатки всенепременно!

– Поняла, Наум Матвеевич, – отзывается она.

Озеров снова протискивается мимо нее, вглядывается в тело.

– А бедра у кавалера женские, запястья тонкие.

– Что ж, наш Иван Иванович – дама? – изумляется Клочков.

– Наш, а не ваш, – скрупулезно поправляет его Анна. – Дайте Юрию Анатольевичу отдышаться, и он заберет дело.

– Какие прыткие у вас в СТО мамзельки, – тянет Клочков с непонятными интонациями. – Одно слово: порода.

Да, никак иначе расшифровать эти слова невозможно. Что же выходит, весь столичный сыск знает, чья именно дочь служит у Архарова?

Глава 33

Закончив со снимками, Анна уступает место Озерову и выходит из купе. Медникова она находит на ступеньке вагона – тот сидит, распахнув шинель, и старательно дышит свежим воздухом.

Заметив ее, говорит торопливо:

– Вы не думайте, что я какой-то новичок! Я ведь в воронежском сыске даже к наградам был представлен. Просто вот такого ужаса… – кивает белобрысой головой в сторону купе, – мне прежде видеть не доводилось.

– Так что же, вас Александр Дмитриевич прямо из Воронежа выписал?

– Никак нет, – отвечает он, постепенно возвращая себе уверенность, – после блестящего раскрытия дела о мошенничестве с векселями был переведен в департамент полиции Петербурга. Ну и… стал забрасывать Архарова прошениями о переводе. Он, стало быть, оценил мой системный подход и острый ум, раз предоставил возможность показать себя.

Анна переглядывается над его макушкой с Феофаном, и тот ухмыляется с гордостью человека, который уже давно в прославленном СТО. Она закатывает глаза: мальчишки…

– Юрий Анатольевич, а вы опросите пока свидетелей, – вступает в разговор Феофан с прежде не свойственной ему покровительственностью. – Здесь мы с Анной Владимировной сами разберемся. И обыск чин по чину проведем, и опись составим, чай не впервой.

Обысков Анне прежде совершать не доводилось, и она весьма сомневается, что имеет на это право. Но решает объяснить это позже, без свидетелей.

Новый жизненный девиз – быть осторожной, не совершать ошибок – жмет как тугой корсет, но Анна настроена решительно.

Медников поворачивает к ней голову, смотрит не то чтобы с уважением, но определенно более задумчиво, чем при знакомстве.

– А вы при виде тела не растерялись, – замечает он. – Я-то обмороков ожидал.

Она пожимает плечами:

– На этапе нервные не выживали.

– Простите? – растерянно переспрашивает он.

– Анна Владимировна Аристова, – с расстановкой произносит участковый надзиратель Клочков, – проходила под кличкой «Механик» в известном деле группы Раевского. Месяц назад вернулась с каторги.

Глаза у Медникова становятся просто огромными. Он прерывисто вздыхает.

– Александр Дмитриевич определенно обладает прогрессивными взглядами и умеет подбирать людей, – бормочет он потрясенно. – Надо думать, что с таким опытом за плечами вы крайне полезны для отдела.

– Итить твою, вот времена пошли, – ворчит Клочков. – Прежде-то поднадзорных даже в столицу не пускали, а теперь их к делу пристраивают. А то и верно, пусть обществу послужат, не пропадать же зря талантам. Я, знаете ли, – словоохотливо продолжает он, доставая табак, – из той породы, что свою службу знает, но и на рожон не лезет. А Архаров другого вида – не боится он карьеры лишиться, раз с каторжниками дело имеет. Вы, Анна Владимировна, к сердцу не принимайте, однако известно: преступные наклонности всё равно свое возьмут. Как волка ни корми…

– Вы бы не заговаривались, Христофор Кириллович, – резко обрывает его Феофан.

– Оно и верно, не мое это дело, – охотно соглашается Клочков.

Всё это Анна уже слышала. «Пьяница не может не тянуться к бутылке», – заявил ей Архаров в ту ночь, когда она намеревалась влезть в окошко публичной библиотеки. И еще он заявил, что именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку.

Эта безжалостность совершенно особого рода – безжалостность сыскарей, которые изо дня в день видят только худшие проявления человеческой натуры.

У Анны было время смириться с ярлыком «однажды укравший украдет снова». Более того, она и не питает иллюзий на свой счет – всенепременно украла бы, не окажись под пристальным наблюдением.

И всё же ее отбрасывает назад, в ту ночь, когда ненависть к Архарову едва не утопила ее с головой: «Я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания…»

Анна молча возвращается в купе, садится на диван, глядя на то, как Озеров осматривает тело.

– Я был прав, – сообщает он, – жертва – женщина, облаченная в мужской костюм.

– Наум Матвеевич, отчего в человеке рождаются преступные наклонности? – спрашивает она.

– Я, душа моя, только в анатомии разбираюсь, – говорит он, не удивляясь. – Чужие души для меня потемки. Хотя вот на днях читал исследование о психопатиях. Мол, нравственное помешательство – это когда ум-то цел, а совесть будто спит. Иной характер от рождения кривой, как сучок на дереве.

– Выходит, и надежды никакой нет? – отрешенно спрашивает она. – Что ни делай, всё равно у пропасти стоишь, в любую секунду свалишься?

– А еще я читал про Савву Васильевича, – он выпрямляется, снимает перчатки.

– Про кого?

– Про Морозова, который семьдесят лет назад выкупил себя и семью из крепостных за неподъемные семнадцать тысяч целковых. А теперь его потомки – миллионщики.

Анна невольно смеется:

– И что это значит?

– Что воля даже в неволе – воля, – наставительно заключает он. – А жертва умерла примерно между шестью и десятью часами утра.

– Что логично, – соглашается она. – Женщина проснулась и решила умыться. Но неужели она не кричала, получив столь страшные ожоги?

– Отек гортани наступил практически мгновенно, а цианид довершил дело. Полагаю, всё, что несчастная успела, – это вскрикнуть. Шум колес, утро… не знаю, не знаю, тут надо опрашивать других пассажиров.

Анна кивает, снова выходит из купе и возвращается к меланхолично курящему Клочкову:

– А где у нас проводник?

– Под стражей, вестимо. Проводить вас? – он будто радуется, что может быть полезен.

– Будьте так добры.

Вслед за Клочковым она идет по коридору и входит в соседнее купе, где под бдительным взглядом незнакомого жандарма сидит печальный господин в торжественной железнодорожной форме.

Медников уже здесь, допытывается въедливо:

– Поезд прибывает в Петербург в одиннадцать утра. Разве по регламенту вы не обязаны перед прибытием проверить всех пассажиров и предупредить, чтобы не проспали?

– Так-то оно так, – кивает проводник, – но господин из второго купе строго отчитал меня вчера, когда я сунулся к нему с чаем. И я не решился снова его беспокоить.

– Когда вы обнаружили тело?

– Через полчаса после прибытия, когда начал обходить вагоны.

– Неужели не заметили, что вышли не все пассажиры?

Проводник громко вздыхает:

– Да разве за всеми усмотришь! Баронесса из четвертого купе устроила целый переполох, потому что носильщик уронил клетку с ее скворцом.

Анна едва трогает Медникова за рукав, привлекая к себе внимание. Она не хочет его сбивать, однако ей тоже нужно кое-что узнать.

– Да, Анна Владимировна? – спокойно спрашивает он, не проявляя никакого раздражения.

– Когда вы проверяли купе, а именно – умывальник? – уточняет она у проводника.

– Вчера вечером, перед тем как принять новых пассажиров.

– Откручивали вентили на кране?

– Обязательно. Мы должны лично удостовериться, что вода поступает без перебоев.

– Во втором купе всё было в исправности?

– Именно так.

Анна хмурится: вряд ли убийца прокрался в купе ночью, не мог он все провернуть при спящей пассажирке. Это же как крепко дрыхнуть надо, если у тебя над ухом предохранительный клапан ломают.

– Жертва покидала вагон? – наконец сообразила она. Всё-таки сыщицкое мышление ей пока трудно дается. – Да, точно! Я ведь помню, обычно пассажиры выходят на станции в Твери, чтобы поужинать в буфете при вокзале.

– Да, поезд заправляется там углем и водой, состав стоит сорок пять минут. И пассажир из второго купе изволил выйти наружу вместе с остальными.

– Как долго его не было?

– Вернулся одним из последних.

– Спасибо, – тихо благодарит Анна и кивает Медникову, отступая: – Не буду вас больше отвлекать.

***

Тело уносят из купе, и Феофан с жандармами Клочкова приступают к обыску. Анна в это не суется, ее задача – осторожно отсоединить умывальник, чтобы подготовить его к отправке в мастерскую. На помощь ей выделили несколько человек из обслуживания поезда, и теперь они безостановочно вздыхают из-за порчи имущества.

– Да ведь он всё равно испорчен кислотой, – сердится она.

– Глядишь бы, и оттерли…

Пройдет всего несколько дней – и в это купе войдут другие люди, понимает она. Ужасающее по своей жестокости убийство – всего лишь досадная заминка в отлаженной работе железной дороги.

– Анна Владимировна, взгляните-ка, – зовет Феофан.

На столике лежат билет из Москвы, револьвер, узкий стилет и пузырек с каким-то порошком.

– Могу поспорить, что это яд.

– Это все вещи убитой? – удивляется Анна. – Ни портмоне, ни документов, ни смены белья?

– Ничего. Наша барышня приехала в Петербург убивать.

– Или она защищалась.

– Защищаться с помощью яда? – сомневается Феофан. – В любом случае пусть индюк решает.

– Пусть, – соглашается Анна. – Я возвращаюсь в мастерскую, мне надо провести экспертизу «Гигиеи».

Феофан зачем-то спешит за ней, провожает до пар-экипажа, тащит фотоматон.

– Ну вы же не носильщик, – она пытается забрать у него ящик. – У каждого тут свои обязанности.

– Анна Владимировна, а пойдемте в субботу в театр? – выпаливает Феофан, намертво вцепившись в лямки.

– Зачем? – не понимает она.

– Ну… для удовольствия, – полыхает ушами он.

Театр, подумать только! Это удовольствие для бездельников из высшего света, а не для тех, кто считает каждую копейку и каждую минуту.

– Извините меня, Феофан, но у меня нет ни времени, ни сил, ни желания так бездарно тратить время, – строго отвечает она, потому что это истинная правда.

***

Стоит ей вернуться в мастерскую, как Петя тут же одолевает расспросами:

– Семён сказал, что вы с новым сыскарем поехали. И как он? Говорят, уж больно молод и кичлив. Жандармы его с первого взгляда индюком прозвали.

– У нас есть керосиновые лампы? – не слушая его, спрашивает она, начиная собирать инструменты.

– На складе должны быть, – припоминает Голубев. – Вам для чего?

– У меня агрегат с налетом цианидов, – объясняет она. – И мне бы как-то обогреть каретный сарай, а то ведь околею.

– Пар-буржуйка-самоходка, – он тут же бросает свою работу, встает на ноги, – наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

– Спасибо, Виктор Степанович.

– А новый сыскарь-то как? – не унимается Петя. – Откуда Архаров его к нам переманил?

– Из Воронежа.

– Откуда?! – у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

***

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет – ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думать о том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.

Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе – вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

– Кто-кто в теремочке живет? – раздается вдруг голос. – Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

– Добрый вечер, Григорий Сергеевич, – не поворачивая головы, говорит она.

– Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

– Работаю с деталями, покрытыми цианидом, – поясняет она. – А вы чего так поздно тут бродите?

– Так ведь старость, она, голубушка, такая, – Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, – раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

– Вы о Медникове? – удивляется Анна. – Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

– И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки – дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

– Я за свою жизнь натаскал много новичков, – продолжает тот пространно, – сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.

– Оставьте, я попрошу кого-нибудь убраться, – говорит Прохоров. – Давайте лучше домой вас провожу.

– Проводите, – Анна снимает рабочие перчатки, отходит от уложенной на бочки доски, которая заменяла ей верстак. Стягивает надоевшую тряпку и просит: – Подождите минутку, я только руки помою.

Она выходит из сарая и стучится в сторожку к охраннику. Зевающий Саныч проводит ее в крохотную каморку с умывальником, а потом предлагает сушку.

Анна возвращается к Прохорову, жуя на ходу. Он распахивает перед ней дверь служебного пар-экипажа, и она неуклюже забирается внутрь. Они трогаются немедля, и покачивание убаюкивает.

– Дебошир на Карповке – любовник моей матери, – сонно бормочет она, глаза неумолимо слипаются. – Она ушла в монастырь, и он скандалит под его стенами.

Оказывается, эта история целый день сводила ее с ума, и стоило работе закончиться, а усталости взять свое, как свела окончательно. Откровенничать с Прохоровым опасно, но защита ослабла, и вот вам, пожалуйста.

– Впору оперу писать… – усмехается Прохоров. – Разбитые сердца грешников.

Анна коротко всхлипывает, но тут же спохватывается. Вспоминает утрешний недобрый взгляд:

– Вы на меня злитесь из-за Лыкова?

– Александр Дмитриевич порой принимает сложные решения, которые мне трудно понять, – отвечает Прохоров. – Но я ведь старик и чаще смотрю в прошлое, чем вижу настоящее. Вряд ли вы удивитесь, если я признаюсь, что выступал против вашего назначения.