Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 350 страниц)

– Ищите, – Архаров уже переводит взгляд на Бардасова. – Андрей Васильевич, что с кредитными автоматонами?

– Анна Владимировна обнаружила на одном из них ювелирный помел, с которым шлифуют серебро…

Анна слушает сыщиков с искренним любопытством. Кажется, будто у них нелегкая служба – поди разыщи да опроси каждого дворника в округе!

Этим утром мир для нее кристально прозрачен и ясен. Она отлично выспалась, укуталась от всех страданий в плащ некой… Анне кажется, что это злая удовлетворенность. Мама не живет счастливо, бросив семью, – поделом ей. Отец лелеет гордость больше всего, а за дочерью приглядывает издали – что ж, пусть так и будет. Наверняка Архаров докладывает ему, как Анна справляется, ладно. И в полицию ее пристроили, скорее всего, благодаря отцовской протекции – иначе сюда не попасть. А тут под крылом старого знакомца… Ей даже не интересно, что получил Архаров за свои хлопоты, наверняка не прогадал, хорошо.

Кажется, наконец-то все фигуры заняли положенные им места, перестали сыпаться с доски, переворачиваясь и смешиваясь.

Помощь отца, невидимая, но надежная, примиряет Анну с ее местом. Если он считает, что для его дочери годится полицейская служба, – она не станет противиться.

Вряд ли они увидятся снова, но в своем одиночестве отец будет знать, что и у его дочери тоже есть характер.

Глава 25

После совещания Архаров просит Прохорова и Анну остаться еще ненадолго. Лыкову это явно не нравится:

– Александр Дмитриевич, не вздумайте разбивать нашу команду неудачников, – с тревожной шутливостью требует он, останавливаясь в дверях.

Архаров усмехается.

– Вот положите мне на стол раскрытое дело Мещерского – тогда и получите Анну Владимировну обратно. А пока – не обессудьте. Механики у нас всегда нарасхват.

Этот разговор кажется ей забавным, но не более того. Анне нравится равнодушие, которое надежно защищает ее от любых переживаний этим утром, и она лишь надеется, что ее ничто не выбьет из такого приятного состояния.

Петя демонстративно остается сидеть на месте даже после того, как Голубев многозначительно покашливает, указывая глазами на выход.

– Вы что-то хотели, Петр Алексеевич? – спокойно уточняет Архаров, когда за последним сотрудником закрывается дверь.

– Хотел, да, – пылко заверяет его мальчишка. – Если вам нужен хороший механик, то ведь и я пригожусь. К чему Анну Владимировну заваливать делами.

Шеф разглядывает его внимательно, Прохоров ухмыляется и устраивается поудобнее. Ему явно по душе любые проявления человеческой натуры.

– Полагаете, – смиренно уточняет Архаров, – что я несправедливо распределяю обязанности?

«Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на слона,» – мелькает в голове у Анны, но она не может не признать: ее подкупает прямодушие Пети. По крайней мере, можно не опасаться, какой камень он прячет за пазухой – у него что на уме, то и на языке. Она с трудом читает людей, постоянно ошибается в них, и какое облегчение хоть с кем-то не теряться в догадках.

Вот бы все вокруг говорили только одну правду, пусть и скверную, авось ее жизнь иначе бы сложилась.

– Отнюдь, – упрямо лезет на рожон Петя, – я только пекусь о собственной службе, а то ведь кому-то премии, а кому-то – кукиш с маслом.

– Будь по-вашему, Петр Алексеевич, – на лице Архарова ни тени насмешки или недовольства. – Дело, которое я был намерен поручить Анне Владимировне – крайне деликатного свойства. Граф Данилевский обратился ко мне в частном порядке, ему требуется сведущий механик… Его собственный-то так оплошал однажды, что нынче чистит оплывы от тины в Гатчине.

– Как? – переспрашивает Петя, внезапно осипнув. – Тот самый Данилевский, что на балу в Аничковом дворце дал пощечину флигель-адъютанту императора? Говорят… за непристойный комментарий в адрес своей сестры. Говорят… – тут он и вовсе переходит на шепот, – дуэль была замята самим государем.

– Он самый, – безмятежно соглашается Архаров. – Ему нужна экспертиза новейших автоматонов, так что вам предстоит отчитываться Якову Ивановичу лично…

– Мне? Графу Данилевскому?

– И желательно в кратчайшие сроки. И еще желательнее, чтобы заключение вышло толковым, уж больно крутого норова его сиятельство.

Петя замирает, и только его рот приоткрывается. Щеки, еще мгновение назад пылавшие обидой, медленно бледнеют. Он медленно поднимается.

– Премного благодарен за доверие, – выговаривает хрипло, – но, полагаю… столь важное поручение, действительно, лучше выполнить Анне Владимировне. В Гатчине, знаете ли, климат вредный…

И, не глядя ни на кого, он, как сомнамбула, направляется к выходу, задевая плечом косяк двери.

– Петр Алексеевич, – негромко останавливает его Архаров, – и коли вы снова позволите себе досужую болтовню, я переведу вас в околоточного надзирателя… будете у продажных девок желтые билеты проверять.

– Я механик, а не будочник, – вспыхивает Петя.

– Ну так и ведите себя соответственно, – советует ему шеф едва не ласково.

Прохоров держит себя в руках и стойко ждет, пока дверь за мальчишкой закроется.

– Горазд ты, Сашка, хвосты мелкой шпане крутить, – негромко смеется он, наконец.

Анна оторопело моргает: Сашка?

Ну конечно, Прохоров ведь прежде наставлял молодого сыщика Архарова… Неужто до сих пор позволяет себе подобное панибратство?

– Григорий Сергеевич, – с легкой улыбкой тянет Архаров, – а ведь у нас и правда дело занятное. Не потрудитесь ли под маской пройтись? Так сказать, тряхнуть стариной?

Прохоров горделиво подкручивает ус.

– Я, Александр Дмитриевич, всегда готов к любым авантюрам, – заявляет он благодушно.

Анна переводит взгляд с одного сыщика на другого. Что они задумали? Какая экспертиза им надобна?

– Стоит ли говорить, что все дальнейшее – конфиденциально? – задается риторическим вопросом Архаров. – Анна Владимировна, у Данилевского есть некий интерес в одном сомнительном заведении…

– «Элизиуме», поди, – ляпает она, не задумываясь, ловит веселое удивление на лице Прохорова и пожимает плечами.

– Голубушка, милая моя, – задушевно спрашивает он, едва не восхищенно, – неужели вы с Раевским и сей игорный дом грабили? Не помню, чтобы проходило по делу…

– Вовсе нет, – сухо отрезает она. – Однако отец любил практиковать в «Элизиуме» свои математические навыки. Вы читали про теорию вероятности?

Как спокойно она сказала про отца! Как легко перенесла упоминание Раевского. Ничего внутри не дрогнуло, не заболело. Мыслимо ли, чтобы жить было так просто?

– Вас я, надеюсь, – уточняет Архаров, – в «Элизиуме» не помнят?

– Не помнят, – кивает Анна, – мне так бывать не доводилось. А жаль, судя по всему, интересное заведение.

– Вот и наверстаете. Данилевский сетует, что его механические крупье шалят. То шарики у рулетки срываются, то карты слипаются… И главное – никакой логики. Выигрыши и проигрыши как будто случайно мешаются. Автоматоны разобрали, собрали заново – исправные. А в зале – свистопляска. Вот Яков Иванович и попросил ненавязчиво проверить, что у него там происходит.

– Что значит – ненавязчиво? – не понимает Анна.

– Под прикрытием, – поясняет Прохоров.

– Ерунду вы говорите, Григорий Сергеевич, – немедленно вскидывается она, – во мне нет лицедейских талантов в отличие от…

Она сбивается, представляет себе, как эта парочка планировала когда-то другое дело – самый обычный день, самая обычная задача. Прохоров ловко превращал Сашку Архарова в Сашеньку Баскова. Должно быть, придумывал легенду, давал советы…

– Что же это будет? – спрашивает Анна безжизненно.

– Полагаю, Григорий Сергеевич появится в игорном доме в качестве провинциального купчишки, ну а вам, Анна Владимировна, – Архарову все же хватает совести на крохотную заминку, – предстоит стать его спутницей…

– Не подходит, – энергично возражает Прохоров.

– Парик, белила…

Они обсуждают ее, будто куклу. Анне плевать. Она в упор смотрит на старого сыщика, терзаясь догадками: это он посоветовал Саше Баскову втереться в доверие к наивной дурочке Аристовой?

– Никакой парик не поможет превратить Анну Владимировну в дамочку полусвета, – заключает Прохоров. – У нее глаза мертвые.

Тишина так глубока, что слышно, как в коридоре кто-то насвистывает себе под нос.

Архаров стремительно встает, бросив краткое «минуту», вылетает вон, плотно закрыв за собой дверь. Но все равно слышно, как он сурово отчитывает случайного бедолагу. Анна собирает удары своего сердца – и не позволяет себе оскорбиться из-за того, что ее сочли негодной для проститутки. Механические крупье, – внушает она себе, – механические крупье. Вот что интересно на самом деле.

– Вы уж простите, – запоздало извиняется Прохоров. – Но с женами в такие заведения не ходят.

– Я могу быть эксцентричной вдовой, – предлагает она, когда шеф возвращается на место, вновь отстраненный и молчаливый. – Скажем, из Москвы…

– У вас говор столичный, не выйдет из вас провинция, – снова возражает Прохоров.

– Эксцентричная вдова, прибывшая из-за границы…

– Владеете языками?

– Английский, немецкий, голландский.

Прохоров вдруг протяжно вздыхает.

– Этакие таланты – и по этапу, – бормочет он. – Александр Дмитриевич, а вам придется самому сопровождать нашу вдовушку. Не может быть у нее спутника с рязанской мордой, как у меня.

Архаров несколько минут раздумывает, а потом коротко отвечает:

– Да ведь меня половина Петербурга в лицо знает.

– Ничего-ничего, усы наклеим, в банкиры запишем. Кто, как не управляющий, за дамочкой в игорный дом поспешит? А ну как спустит вдовица все капиталы в рулетку? Тут главное обвешать Анну Владимировну цацками покрупнее – все на бриллианты таращиться будут, не на вашу физиономию.

– Анна Владимировна, – Архаров впервые за всю эту беседу смотрит ей в глаза, – отважитесь? Неволить не стану – все же не служебные это хлопоты, а некоторым образом частные.

– Шутите? – она хорошо держится. Прямая спина, ровный голос, онемевшее лицо. – Кто же откажется взглянуть на «Элизиум».

– В таком случае, Григорий Сергеевич, займитесь всем необходимым. Мы должны быть готовы к пятнице.

– О, вы будете, – заверяет их Прохоров, посмеиваясь.

***

Она спускается вниз, не чувствуя ног. Вот уж чего Анна меньше всего ожидала – так маскарада. Эксцентричная вдовушка в бриллиантах? Белил погуще, парик попышнее… Справится ли? Но отказаться, подобно трусливому Пете, ей кажется куда унизительнее, чем рядиться в чужую шкуру.

Когда-то она просила отца взять ее с собой в «Элизиум» и он, человек довольно широких взглядов, обещал при случае. К азартным играм его отношение было практичным: хорошая разминка для ума.

Но потом Анна познакомилась с Раевским, и ей стало не до игорного дома. Отец, занятый своими заводами, и к ужину-то не всегда возвращался, так что даже не заметил того, что дочь то и дело где-то пропадает. Впрочем, у нее всегда было полно приличных отговорок.

Она входит в мастерскую, изрядно растерянная грядущей затеей. Голубева нет, а Петя с излишней старательностью натирает пробирки.

– Наконец-то наняли машинистку, – поспешно сообщает. – Виктор Степанович как раз обучает ее работать с определителем. Давно пора, а то столько времени впустую…

– Хорошо, – рассеянно соглашается Анна, замечая папку на своем столе: – А это что?

– Так Борис Борисович принес копию дела Мещерского. Выразил надежду, что вас осенит, как прищучить художника Полозова.

– Хорошо, – снова соглашается она, усаживаясь на место. Раскладывает веером светописные снимки из музея, которые сама же и делала.

Петя несколько минут сопит и ерзает, а потом сдается, говорит сбивчиво:

– Анна Владимировна, вы уж не обессудьте, что я на вас Данилевского перекинул. Авось к барышне он милосерднее будет…

– Петя, Петя, – она не знает, плакать ей или смеяться. – Сколько же в вас наивности все еще… Неужели вы и правда думаете, что кто-либо проявит милость к поднадзорной? Я ведь и так балансирую, будто над пропастью. Один неверный шаг – и здравствуй, новая каторга.

– Что вы такое говорите! – ужасается он, и его выразительная физиономия наполняется неверием в такую жестокость.

– В моем положении, милый Петя, – поясняет Анна прямо, – нет ничего завидного, а в прошлом – ничего романтичного.

Он некоторое время раздумывает, шевеля бровями и даже ушами. Потом произносит без прежней уверенности:

– Но ведь вас и на службу приняли в обход всяких правил, и дела достаются одно интереснее другого, да еще Архаров вас к инженеру Мельникову пристроил.

– Пристроил, потому что никак иначе меня к учебе не допустят. Это вы свободны хоть на курсы записаться, хоть даже заново в университет поступить. А меня без полицейской справки даже из библиотеки выставили. Что же касается того, как досталось сие место – полагаю, благодаря последней щедрости моего отца. Простить он меня не простит, но и на произвол судьбы бросить не сумел.

Ее ведь ждали в тот вечер, когда она вернулась в Петербург. Архаров расстарался, перехватил сразу.

И что бы она делала в огромном городе без денег? – вдруг задумывается Анна. – Куда бы пошла? В ночлежку?

В те дни ей казалось, что самое главное вернуться, убраться как можно дальше от Карского моря, а там все как-нибудь образуется. Ее сил не хватало ни для дальнейших планов, ни для страхов. Все, что она ощущала – ненависть и голод.

– Простите.

Анна вздрагивает, услышав голос над ухом. Вспоминает: ах да, Петя.

Он топчется рядом, смущенный, покаянный. И уши полыхают так, что от них как будто свечку зажечь можно.

– Пустое, – отмахивается она и принимается за папку Лыкова уже основательно.

***

Ровно в шестнадцать часов семнадцать минут Анна стучит в дверь со скучной табличкой «архив».

Старичок Семен Акимович открывает в ту же секунду, будто уже держался за ручку.

– Вы пунктуальны, – не здороваясь, одобряет он. – Ценю. Прошу!

Она торжественно, едва не на цыпочках, входит внутрь.

Пахнет крахмалом, типографской краской, пылью и скипидаром.

По стенам – десятки лакированных деревянных шкафчиков, выстроенных в безупречном порядке. Они напоминают обычные каталожные ящики, однако каждый увенчан сложным устройством из линз, рычагов и щелевых прорезей.

– Вы интересовались архивным регистратором, – голос Семена Акимовича тих, похож на шелест бумаги. – Удивительное изобретение, удивительное! Вся империя как на ладони. Извольте полюбопытствовать – «регистратор-классификатор модели 1887-Б».

Он подводит ее к одному из аппаратов, очень похожему на определитель. Жестом фокусника извлекает из стопки бумаг знакомый бланк – тот самый, что вручил ей Голубев.

– Позвольте, это же…

– Именно. Ваш вид на жительство. Идеальный пример для наглядности, – старичок ловко вставляет листок в латунную прорезь, поворачивает массивный рычаг, и механизм, мягко жужжа, захватывает бумагу. Внутри мелькают вращающиеся диски с цифрами и буквами. Пальцы архивариуса, быстрые и костлявые, выставляют на маленьких циферблатах комбинацию.

– Это шифр вашего личного дела и категория – справка о прописке, – поясняет он.

С четкими щелчками стальная игла пробивает в углу бланка микроскопические отверстия.

– Код принят, – объявляет Семен Акимович через минуту. – Теперь сведения о вашей прописке на Свечном перенесены на основную перфокарту.

Она, не отрываясь, разглядывает агрегат, где по кругу, словно бусы на нитке, двигаются сотни карточек.

Это одновременно пугающе и восхитительно. Как же далеко способен зайти человеческий разум!

Меж тем, старичок извлекает с полки тяжелый том в коленкоровом переплете, прошитый шпагатом.

«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», – с потрясением читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.

Без лишних слов Семен Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.

– Вот и все, – говорит горделиво. – Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.

– Потрясающе, – шершавыми губами механически отзывается Анна. Все ее прошлое, все ошибки, все детали – зашиты в одном толстом томе. – Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?

Это ведь ее собственная биография! Разве она много просит?

– Не положено, – бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. – Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.

– Ну разумеется, – она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.

Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.

Глава 26

Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится:

– Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, – ворчит он. – Дело сыщиков – преступников ловить, а механиков – экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.

– Не позволю, – соглашается Анна, однако ей действительно интересно, что же за личность этот художник Алексей Полозов.

Его пока не допрашивали по-настоящему – согласно пометкам Лыкова к подозреваемому приставили филеров, а запирать не стали. Постращали да выпустили.

Анна скользит глазами по показаниям Полозова – с Фальком не знаком, с Мещерским тоже. Устроился в музей по объявлению в газете. Тут же пришито искомое объявление, – действительно, выходило.

Дотошный какой Лыков, отмечает Анна.

Пожар в мастерской произошел случайно – пламя свечи задело пропитанной олифой тряпку, а там и все остальное подхватилось.

Анна хмурится – разве нынешние художники все еще пишут при свечах? Неужели Полозов настолько беден?

Впрочем, Лыков строчкой ниже задает тот же вопрос и получает ответ: мол свеча понадобилась ради живописной выразительности.

Для чего брать «курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».

– Два месяца, два месяца, – бормочет Анна себе под нос.

Отчего же так долго? Фальк свое дело сделал и больше в музее не появлялся. Полозов же продолжал расписывать залы… Что же случилось за это время?

Нет, ей попросту не хватает вводных для решения этого уравнения.

Анна, признавая свое поражение, складывает бумаги в папку и тянется за пальто. Вечер, пора домой.

– Домой, – повторяет она про себя, накидывая платок. – Домой.

Слово, давно забытое, теряет свое значение, кажется странным, пустым набором букв.

– Странная вы сегодня, – замечает Голубев, собираясь следом за ней.

– Вы полагаете?..

На улице – снег. За несколько часов темный мрачный город становится светлее, праздничнее. Анна ловит ладонью махровые снежинки, которые тут же тают на ее коже.

Глупости говорит Прохоров. Разве у живого человека бывают мертвые глаза?

Вот же она – теплая, пар идет изо рта.

– Анна Владимировна! Анна Владимировна! – тощая фигура бросается к ней из-под фонаря, поскальзываясь на мокрой мостовой.

– Это еще что за фрукт? – изумляется Голубев.

– Кажется, студент Быков по делу о резонаторе, – вглядывается она. – Ну помните, бутоньерку?

– И чего ему надобно? Может, кого из жандармов кликнуть?

– Да полноте… Добрый вечер, Егор.

– Добрый вечер, Анна Владимировна, – Быков срывает со стриженой головы картуз, кланяется размашисто, выдергивает из-за пазухи букет хризантем и протягивает ей. – Уж примите великодушно в знак моей благодарности!

– Зотов дал вам работу? – догадывается она.

– Прибежал к вам сразу с Кривошеева переулка, – вот это улыбка: от уха до уха. Студент сияет, как начищенная монетка. – Пристроил на один из заводов самого Аристова.

Анна утыкается носом в пахнущие осенью цветы и улыбается тоже. Она рада, что поддалась порыву отправить талантливого механика к секретарю отца. Хоть у кого-то появился шанс на блестящее будущее.

– Зотов поначалу все понять не мог, как я осмелился заявиться к нему на порог, – рассказывает Быков. – Так барышня-механик из полиции направила, говорю я ему. Барышня Анна Владимировна. А он… – на сияющем лице вспыхивает глубокое смущение. – У Зотова слезы на глазах проступили! Он тут же переменился ко мне, за самовар усадил, все расспрашивал да выспрашивал…

У нее слез нет – но в груди становится тесно, жарко. Милый Тимофей Кузьмич, всегда такой чопорный, такой строгий. А вот поди же ты, не забыл глупую Аню.

– Вот, – Быков достает из потрепанной сумки какой-то предмет, – Зотов велел кланяться и просил навестить его в любое время, когда захотите.

Это плоский футляр из темного, почти черного сафьяна, от которого пахнет дорогой кожей и мастикой. На крышке вытеснено фабричное клеймо знаменитой немецкой фирмы – стилизованный орел, сжимающий в когтях молот и циркуль.

Осторожно, боясь дышать, Анна передает хризантемы Голубеву, принимает тяжелый футляр, открывает его. Внутри, на подложке из тёмно-синего бархата, плотными рядами лежат отвертки. Два десятка инструментов, выстроенных по ранжиру – от крошечных, для винтов часовых механизмов, до мощных, с четырехгранными стержнями, способными сорвать самый туго закрученный шуруп в станке.

Рукояти выполнены из полированного орехового дерева, и каждая идеально подогнана к ладони. Стальные жала – шлицевые, разных ширины и толщины – отполированы до зеркального блеска и закалены до синевы.

Голубев издает резкий, восхищенный возглас.

Анна не может отвести взгляд от полного арсенала для вскрытия, разборки и проникновения в сердце любого механизма, от карманного хронометра до парового регулятора.

– Боже мой, – шепчет она, и вот теперь слезы горячими ручейками текут по щекам.

***

– В жизни не видела, чтобы так по железякам убивались, – веселится Зина, поскольку Анна никак не может расстаться с футляром, все перебирает да перебирает отвертки.

В комнате так пронзительно пахнет луком, что у обеих глаза щиплет.

Анна, уже в сорочке, сидит на табурете, зажмурившись, а Зина старательно втирает в ее голову луковый сок, смешанный с медом – новая затея для пущего роста волос.

– Коли не смоется, – волнуется Анна, – Виктор Степанович меня завтра из мастерской на мороз выставит. Мало того, что пугало, так еще и луковое.

– Ничего, Аннушка, мы потом желтком отмоем.

– Что же теперь и мыло не годится? Охота тебе яйца на глупости переводить?

– Ничего не глупости, – воркует Зина, – мыло что, сухость одна! А желток для слабых волос – верное средство. Вот у меня была тетушка, едва не облысела от тягостей, а померла с косой в мою руку.

Руки у нее знатные – сильные и ласковые, и Анна жмурится от удовольствия.

– Сударыни-барыни, вы там домовых гоняете, нешто? – кричит Голубев из-за двери. – Дух такой, что топор вешать некуда!

– Вы уж потерпите, Виктор Степанович, – кричит в ответ Зина. – Красота женская – статья беспощадная.

– Уж коли на то пошло, – несется из-за двери новый ворчливый возглас, – так для верности керосину бы добавили. От всех болезней первое средство!

Анна беззвучно смеется, плечи подрагивают, футляр едва не падает с колен.

– Тише ты, егоза, – одергивает ее Зина, – не ровен час, сорочку закапаю. А разживемся деньгами – касторку тебе раздобудем.

– Первым делом – ботинки тебе надо купить, – возражает Анна. – Снег уже, а ты в тонких. Потерпи до субботы, как заплатит мне инженер Мельников – так сразу и по лавкам.

– Не хочу ботинки, – упрямится Зина. – Хочу валенки с галошами. Знаешь, модными нынче, на пуговках? Авось в три целковых уложимся.

– Валенки так валенки, – соглашается Анна. – С пуговицами так пуговицами.

***

Она встает очень рано – Зина еще дрыхнет, вольно раскинувшись на Васькиной кровати. Анна одевается тихонько, то и дело принюхиваясь к своим волосам – слабый луковый запах все еще витает, но с ног не сшибает.

До пятницы надо совсем его извести, напоминает себе она, хороша будет богатая вдовушка с этакими ароматами.

На кухне она запивает краюшку хлеба молоком – Зина неукоснительно следит, чтобы Анне доставалась хотя бы кружка в день.

За ночь снег растаял без следа, и утренний Петербург – ясный, холодный – пахнет свежими сдобами. Над Невой оглушительно вопят чайки.

Анна идет быстро, не глазея по сторонам, уворачивается от сонных мастеровых и шустрых молочниц, звякающих бидонами. Дворники уже дометают улицы, и на Кузнечном ей приходится отпрыгнуть от брызг из брандспойта, которым дворник, хмурый и невыспавшийся, окатывает раскисшую от ночной оттепели мостовую. Он делает это с таким видом, будто ведет непримиримую вражду с грязью, зная, что к вечеру все это замерзнет в ровную, твердую корку.

Над Карповкой льется торжественный гул колоколов, переливается малиновым медным звоном, который, кажется, не звучит, а висит в пространстве, наполняя его до краев.

Анна останавливается на противоположной набережной, не решаясь пересечь мост. Монастырские стены из разноцветного кирпича поднимаются в бледное утреннее небо, кажутся неприступной крепостью. Пять темных куполов золотятся крестами.

Кто же так монастыри строит, – удивляется Анна, отводя глаза от суровых очертаний, – разве ж им не положено быть светлыми, легкими?

Воздух неподвижен, и темная вода Карповки неподвижна тоже, как зеркало. И в этом зеркале, вверх ногами, отражается вся обитель.

Каково это – запереть себя добровольно? Каждая душа ведь тянется к свободе? Не о ней ли писала мама, оставляя вместо себя путаную записку?

Стало быть, офицер Ярцев не принес ей счастья.

Люди превращаются в настоящих глупцов, когда речь заходит о любви.

Анна медленно бредет вдоль воды, и отражение следует за ней.

Она так мечтала, чтобы отец любил ее беззаветно – ведь он-то всегда был для нее самым умным, самым красивым, самым сильным. Только вот беда – холодным, как камень.

Наверное, нет отчаяния страшнее того, которое настигает отвергнутого.

Отец так и не оправился от маминого бегства, но не он ли подтолкнул ее к тому своим неумением выражать чувства? Заваливать жену подарками – на это он был способен, а сказать хотя бы одно ласковое слово – нет.

Был ли офицер Ярцев нежнее? Или он покорил маму страстью пылкой?

Анна останавливается, пропуская нескольких богомолок, спешащих к монастырю. Провожает их взглядом, а потом решительно разворачивается в другую сторону, едва не бегом спешит прочь, взмахивает рукой, останавливая извозчика и просит увезти ее на Офицерскую.

***

В конторе еще тихо, пустынно. Рыжий Феофан дремлет на посту, слышит шаги Анны, чутко выпрямляется.

– Эко вы рано, – бормочет он, чуть заплетаясь языком после долгого молчания.

– Доброе утро, – отвечает она, приветливо улыбаясь ему.

Молодой жандарм топает за ней в сторону мастерской.

– Анна Владимировна, а пойдемте в воскресенье на выставку электрических и механических чудес?

– Куда? – удивляется она.

– Так в Соляной городок, – буквально отвечает Феофан. – Я уже и билеты купил!

– Что это вам в голову взбрело?

– Так все ради службы… Стремлюсь к знаниям, – рапортует он громко и четко, а потом смеется. – Только я в этих механизмах ни в зуб ногой. Вот и понадеялся, что вы выручите, растолкуете.

– Выручу, – охотно соглашается Анна. – Коли Александр Дмитриевич неурочными делами не обременит.

– Вот и сговорились, – Феофан снова стреляет в нее улыбкой и бегом возвращается на свой пост, пока начальство не заметило того, что он его оставил.

Если бы Анна и в самом деле решилась вскрыть архив – то выбрала бы дежурство именно этого простодушного юнца. Кажется, не так трудно обвести его вокруг пальца.

***

– Мещерский – мошенник, – Лыков отчаянно зевает. – Мы с Семеном Акимовичем полночи каталоги сверяли… и вот незадача: на треть его безделушек нет приличных бумаг. Написана всякая ерунда – мол куплено в такой-то лавке, а глянешь внимательнее – а лавки и вовсе нету!

– Подворовывал, стало быть, диковинки? – понимающе кивает Архаров. – Помнится, Фальк тоже жаловался, что Мещерский вовсе его извел, требуя продать какую-то старинную безделицу. А коли владелец совсем упрямился, то наш меценат не брезговал и без спроса взять.

– Так точно, – подхватывает Лыков. – Из экспонатов времен французской войны в музее представлена только сабля, чье прошлое снова сомнительно. Где ее раздобыл Мещерский – неведомо, бумажка на нее липовая. Возможно, что и в смоленском доме Полозовых. Отправили запрос в губернию, может, кто и вспомнит, что к ним миллионщик наведывался.

– Вот люди, – меланхолично произносит Прохоров. – Из-за какой-то сабли готовы ближнего придушить и на железяки подвесить.

– Я хочу еще раз взглянуть на «Кустос Ридикулус», – вызывается Анна. – Что-то ведь за два месяца Полозов разглядел в системе.

– Возьмите с собой жандарма и езжайте, – разрешает Архаров.

– Можно я с Анной Владимировной? – вдруг спрашивает Петя. – Хоть посмотрю, что это за чудо такое – радакулус этот.

– Ридикулус, – поправляет Анна. – В переводе с латыни значит – нелепый.

– Она еще и латынь разумеет, – бормочет себе под нос Прохоров.

Архаров несколько секунд внимательно изучает Петю, будто взвешивает, не ждать ли от него нового подвоха. И только потом отпускает его тоже.

В коридоре Прохоров отводит Анну в сторонку.

– А вечером вы со мной, – интимно шепчет он. – Будем платья и шляпки мерить, подбирать вам нужный вид.

Чучело и есть, уныло думает Анна. Луковое ряженое чучело.

***

В музее она ходит по пустым залам, разглядывает амуров Полозова в античном зале – красивые. Объясняет Пете, как устроен «Кустос Ридикулус».

– А художник мог спуститься в подвал, где расположен главный узел? – спрашивает она у сторожа Жарова.

– Как можно, – обижается он. – У нас все строго: дверь на замке, ключи у меня.

– Что же тогда он мог увидеть?

Анна пытается вообразить себя Полозовым. Переходит от одних экспонатов к другим. Что он тут увидел такого, чего не видит она?

Петя, потрясенный искусством неведомого жанра «модерн» отступает от нарисованных женщин лилово-оранжевого цвета, цепляется каблуком сапога за роскошный персидский ковер. Ахает, взмахивает руками и с грохотом ухает на пол.

– Надо бы прибить подстилку, – глубокомысленно изрекает сторож Жаров. – Да как же ее гвоздями, уж больно дорогущая тряпка.

Красный от стыда и боли Петя яростно дергает ногами. Ковёр топорщится, открывая отполированный паркет и утопленный в него латунный ободок.

– Вот проклятая штуковина! – ругается он, потирая ушибленное колено и с ненавистью глядя на металлический круг.

– Это всего лишь пневмоподушка, – Анна приседает на корточки рядом с ним. – Видите, латунный обод? Внутри – герметичная емкость с воздухом. Стоит наступить в неурочный час, когда «Кустос» на взводе…

Она любовно гладит холодный металл, стирая пыль. Пальцы, с детства привыкшие читать малейшие неровности на стали и латуни, улавливают то, чего не видит глаз.