Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 181 (всего у книги 350 страниц)

– …тогда сработает клапан, и сигнал по трубам пойдет к центральному механизму, – заканчивает Анна фразу и склоняется ниже, чтобы разглядеть тонкую гравировку. Обод испещрен мелкими, причудливыми насечками, однако разобрать можно и без лупы.

Надпись гласит: «замысел Березова».

Фальк бездарный плагиатор, осознает Анна, он просто не смог противостоять искушению. Да, он позаимствовал чужую идею, однако оставил невидимый поклон настоящему изобретателю.

– Архив Спиридонович, – обращается она к сторожу, – а художник Полозов цеплялся за этот ковер?

– А то! Лоб себе до крови расшиб, едва ковер не заляпал.

– Конечно, – Анна смеется. – Петя, вы такой умница! Пойдемте, куплю вам леденец на палочке.

– Я? – искренне поражается он. – Мне?

Глава 27

Всю обратную дорогу Петя болтает без умолку:

– Вот это дело, – тараторит он, – вот это загадка на загадке! Я ведь, Анна Владимировна, перед вами нарочно хвост распускал. Если взаправду – я покойников страх как не люблю, и как меня сыскари на дело тащат – аж поджилки трясутся: а ну там пакость какая? Дважды падал в обморок, вот стыдобища… А тут Виктор Степанович говорит – к нам через неделю-другую направят нового механика, барышню… Тут ведь сразу дурное на ум приходит, кто же знал, что вы дочь!

Она в ответ лишь хмурится. Через неделю-другую? Архаров настолько был уверен, что она ему не откажет? Стоило поманить Ванечкой, как одержимая Анечка на все согласилась…

Почему же отец избрал для нее именно такое искупление – полицию? Ведь наверное мог придумать другое занятие, с его-то связями. Конечно, ни в одну приличную лавку или дом каторжанку не взяли бы, но если бы сам Аристов настоял – может быть. Мыслил логически? Нарушала законы – так будь любезна, посмотри на себя с изнанки?

Гадать тут бессмысленно – ей снова не хватает вводных.

– Александр Дмитриевич! – ахает Петя, когда гроб останавливается на заднем дворе конторы, и пулей срывается с места.

Анна вскидывает на плечо тяжелый ящик фотоматона и неуклюже покидает экипаж.

Мальчишка уже пританцовывает перед Архаровым, который то ли откуда-то возвращается, то ли куда-то собирается:

– Александр Дмитриевич, мы нашли, нашли! Я как ковер задрал – а там гравировка, стало быть…

– Превосходно, – ровно отвечает шеф, – Борис Борисович, ведущий сыщик по делу Мещерского, находится в своем кабинете. Он будет признателен за доклад.

– Конечно, – тушуется Петя, не ожидавший такого равнодушного приема.

Рыжий жандарм Феофан, сопровождавший их в музей, захлопывает двери пар-экипажа, молча забирает у Анны фотоматон и тащит его внутрь. Она тихо благодарит его вдогонку и тут же забывает об этом. Идет вдоль здания, разглядывая окна первого этажа. Если мастерская выходит на улицу, стало быть, архив – во двор.

Анна сворачивает в закуток за двориком – узкую щель, пустую и безликую, где лишь потемневший кирпич, утоптанная земля, ни скамеек, ни фонарей.

Стена управления – почти слепая, только одно невысокое оконце без всяких решеток. Забор высок, но кого и когда останавливали заборы?

Она почти прижимается к толстому и пыльному стеклу, пытаясь разглядеть что за ним: лестница в подвал, кажется. И вздрагивает от знакомого голоса за спиной:

– Анна Владимировна?

– Это же нелепо, Александр Дмитриевич, – не оборачиваясь, уличает она.

– Что именно?

– Всё вместе. Сложнейшие механизмы внутри. Регистратор, перфокарты, шифры… А сюда может залезть любой дворовый мальчишка с гвоздодером.

Ваш превосходный архив защищен лишь стандартным замком Гофмана образца семьдесят восьмого года. Я знаю три способа вскрыть его бесшумно, без повреждений и за две минуты.

Архаров дышит так тихо, что ей начинает казаться, будто он растворился в остатках ноября, исчез вместе с листвой, которую старательно сметают дворники. Резко обернувшись, Анна обнаруживает его буквально в нескольких шагах от себя. Если бы она могла разобрать нюансы вечно одинакового лица, то решила бы, что это замешательство.

– Кто осмелится забраться в сыскное управление? – спрашивает он.

Она негромко смеется.

– Вы еще святой водой окропите, чтобы черти не лезли… Коли есть такая вероятность, то однажды ей кто-то всенепременно воспользуется. Искушение велико.

Архаров делает было шаг вперед, но тут же останавливается. Анна лопатками ощущает кирпич стены. Узкое пространство становится вдруг еще более тесным.

– Стало быть, искушение, – повторяет он с усмешкой. – Что же вам понадобилось в этом архиве, Анна Владимировна?

– Любопытство разобрало, – честно отвечает она, потому как врать ему слишком жалко. – Захотелось на свое личное дело взглянуть, да вот Семен Акимович без вашей резолюции не позволил.

Калейдоскопом – узором из разноцветных стеклышек – проносятся далекие вспышки в его взгляде, и пасмурное серое небо превращается в холодную сталь. Анна смотрит, как светлеют его глаза, и ей почти весело.

В их странном противостоянии, пожалуй, ее ведет вперед азарт. Вот что странно: она не боится Архарова, возможно, никогда по-настоящему не боялась. Ненависть да, терзала ее долгие годы, приходя на выручку в самые безнадежные времена. Но теперь превратилась в кураж дуэлянта, который прицеливается перед выстрелом. Выживет только один, не так ли?

– И первое, что вам пришло в голову, – мягко уточняет Архаров, но Анна не обманывается этой мягкостью, – это тайно пробраться в архив, а не прийти ко мне за разрешением?

– Вы будто не знаете, как я устроена, – она отталкивается лопатками от стены, приближается сама с неким вызовом. – Однако не пробралась ведь.

– Ждете награду за то, что ведете себя как приличный человек?

– Разве посмею?

Анна обходит его по часовой стрелке, запирая в невидимый круг. Архаров недвижим, плечи прямые, голова вскинута. Однако он ощутимо напрягается, когда она оказывается за его спиной. Одет не в шинель, а только сюртук – неужели не мерзнет на ледяном ветру?

– У вас, Анна Владимировна, блестящий ум, – говорит он безо всякого выражения, – однако суматошное сердце. Что вы хотите увидеть в старых допросных листах да протоколах?

– Ходатайства матери, может быть… В историю с ее возвращением в Петербург и уж тем более с монастырем мне все еще сложно поверить.

– Увы, я не намерен потакать вашей подозрительности.

Его отказ застигает ее на траектории возле правого архаровского плеча. Она останавливается, и разочарование до удивления острое. Неужели и правда верила, что согласится?

– Это ведь не трудно для вас, – растерянно выдыхает, не в состоянии удержаться от умоляющих ноток.

Сбоку хорошо видно, как дергается жилка на его виске.

– Оставьте прошлое в прошлом, – советует Архаров довольно резко. – Оно больше ничего не стоит. Вам следует научиться играть по правилам, если вы не намерены испортить себе еще и будущее.

– Какое будущее, – вырывается у нее тоскливое. – Бесправной поднадзорной? Не вернулась на каторгу – вот и радость? Всю жизнь как проклятая, с клеймом…

Он намеревается возразить, но Анна ему не позволяет:

– Нет-нет, я не жалуюсь. В моем положении собственная кровать и тарелка горячего супа – за счастье. Жива, здорова, и слава богу. Большего желать невозможно.

Она врет – и оба знают это. Горькая ирония вынужденного смирения отравой течет по венам.

– Я не знаю, сколько пройдет времени, – Архаров едва поворачивает к ней лицо, и в его глазах что-то вспыхивает и гаснет, – три, пять, десять лет. Но однажды на стол министра юстиции ляжет солидное служебное дело с раскрытыми преступлениями, где механик Аристова блестяще проявила себя. Только так я смогу ходатайствовать о снятии вашей судимости за особые заслуги перед государством.

У Анны темнеет в глазах, и она невольно опирается на плечо Архарова.

– Что? – оглушенно переспрашивает она. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О безупречном послужном списке, Анна Владимировна.

Все дрожит внутри, и сердце норовит то провалиться в желудок, то подпрыгнуть в горло. Жесткость сюртука под пальцами сминается легко, как пух.

– Повторите пожалуйста, – просит она, – неужели вы и правда верите, что я смогу вернуть себе паспорт?

– Вернете, если не станете поддаваться искушениям и впредь.

Ей нужно осознать эту грандиозную цель, которая в секунду меняет всё.

– Давайте войдем внутрь, – Анна с трудом разжимает кулак, перестает цепляться за казенное темное сукно. – Холодно ведь, а вы не одеты.

***

Как хорошо, что есть лаборатория, где можно укрыться в минуты душевных потрясений. Анна проявляет и снимки с гравировкой и те, что сделал Голубев на месте нового вскрытия автоматона, и только щелчки метронома, считающие выдержку, отбивают ритм ее сердца.

Щелчок.

Отчего она в этот раз поверила Архарову сразу, без сомнений?

Щелчок.

Возможна ли такое в действительности? Как узнать?

Щелчок.

Поднадзорных не берут на государственную службу.

Щелчок.

Если она станет человеком с паспортом, отец согласится ее увидеть?

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Со стоном Анна закрывает лицо руками.

Единственная дорога, которая приведет к настоящему помилованию, и правда пролегает через отдел СТО?

Извольте, Анна Владимировна, проявлять усердие и подчиняться уставу.

Сможет ли?

Или ее не признающая правил натура снова проявит себя?

Анна раздраженно роняет метроном и начинает нетерпеливо ждать Прохорова.

***

Он приходит ближе к вечеру, в руках – многочисленные свертки в руках.

– Готовы, Анна Владимировна?

Голубев ни о чем не спрашивает, а Петя догадывается, что речь идет о таинственной работе на Данилевского и весь вытягивается от интереса, однако не позволяет себе ни одного лишнего слова.

Анна идет вслед за старым сыщиком к пар-экипажу, и только там уже спрашивает:

– Что это за свертки, Григорий Сергеевич?

– Вещественные доказательства по разным делам, – отвечает он с явным удовольствием. – Соболя, хоть завтра на аукцион. Веер. А вот тут брошь в стиле рококо… Изъята у скупщика, который работал с могильными ворами. Ни в одном розыске не значится, владелец неизвестен. Есть серьги с александритами… Конфискованы у аферистки, обчищавшей провинциальных купчих. Вещи дорогие, редкие, но безродные. Данилевский, конечно, щедро платит, да только старинные бирюльки по лавкам искать – время надобно, а у нас лишнего нету.

– А что же модистка?

– Будет, будет модистка, не извольте беспокоиться. Только Анна Владимировна, придется принимать ее у меня на дому. Сами понимаете, дельце у нас посторонних глаз не терпит. А пока слушайте: вас зовут Анна Виннер, вы вдова коммерции советника Густава Виннера, совладельца торгового дома «Виннер и К˚», занимавшегося поставкой леса и пеньки. Ваш супруг скоропостижно скончался от апоплексического удара полгода назад в Риге.

– Надо думать, я настоящая? – Анна ловит из его рук пачку документов.

– Обижаете. Чтобы попасть в «Элизиум» липы мало. К счастью, у вас есть рекомендации… Мы, голубушка, свое дело знаем.

– Ну разумеется, – сухо подтверждает она.

***

Модистка только руками всплескивает, завидев Анну:

– До чего женщины себя изнуряют… милочка моя, это кто же вам наплел, что такая костлявость в фасоне!

– Ты, Пашенька, языком не молоти, – одергивает ее Прохоров.

Анна оглядывается по сторонам. Он живет бобылем, сразу видно, а флигель с выходом в сад выбран так, чтобы соседи носы не совали: кто приходит, кто уходит.

Комнаты с намеком на уют, но будто не завершенные. У окна, например, бесприютный столик, заваленный газетами, а стульев нет. На новехоньком козловом диване – старая шаль вместо покрывала. След женщины, которая тут больше не живет?

Зина убирает хорошо, вокруг ни пылинки, самовар сияет. Хорошо бы чаю, но приходится стоять в центре комнаты, позволяя себя оценивать.

Модистка отходит назад, разглядывая Анну задумчиво, достает из платяных коробок наряды.

– Вот, Григорий Сергеевич, как вы и велели – вычурно и черно. Посмотрите, какой бархат – богатый. Лиф с баской, чтоб бедра сделать пышнее. Рукава-жиго, плечики тощие прикрыть. Спинка на китовом усе, ибо модный силуэт – он и в трауре песочные часы требовать обязан. Корсет, чулки, перчатки…

– Прасковья Филатовна, успеете по фигуре подогнать?

Модистка усмехается.

– Можно подумать, от вас так просто избавишься. Раздевайтесь, барышня, примеряться будем.

Прохоров тут же выходит из комнаты. Оставаться без одежды в чужой гостиной – дико, но Анна решительно расстегивает пуговицы на воротнике.

А если Архаров все-таки врет ей? Поманил пряником, чтобы послушна была? Отчего же не позволил взглянуть на ее дело? Не хочет позволять Анне лишнего или есть, что скрывать?

Ах, отчего она так мало знает! Отчего не на что опереться?

Прохоров возвращается, когда Прасковья кличет его.

Анна мрачно взирает в зеркало, тяжелый парик со сложной прической оттягивает голову назад, еще больше подчеркивает бледность ее лица. В черном она выглядит злобной вороной, но Прохоров явно доволен.

Ее обвешивают украшениями, как ярмарочного коробейника, что торгует сразу с пяти подносов, увешанных бусами, лентами и побрякушками. Соболя мягко ложатся на плечи.

– Прочь, – холодно цедит Анна, когда Прохоров случайно наступает ей на подол. – А то, боюсь, после вашего вальса мне придется признать за вами отсутствие всяких манер.

Он смеется и послушно делает шаг назад.

– Мда-с, – резюмирует модистка, – платье придется так сильно ушивать, что оно будет совершенно испорчено.

Вместо ответа он звенит монетами в кармане.

***

Когда модистка уходит, унося с собой коробки и свертки, Прохоров предлагает выпить чая.

– С удовольствием, – соглашается Анна, аккуратно складывая разбросанные по дивану украшения.

Он ставит самовар, достает баранки, приносит чашки – неожиданно изящный фарфор с позолотой.

Она помогает ему, и в этом есть что-то ритуальное, вековое. Ветер за окном, стук посуды, нарастающее бормотание закипающего самовара.

Прохоров разливает чай – густой, темный, пахнущий дымом. Анна принимает чашку, не глядя на него. Сидит прямо, спина не касается спинки стула. Пальцы обжигаются о фарфор, но она не отдергивает руку. Пьет маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу.

– Спрашивайте, – вдруг предлагает он с пугающей проницательностью. Она вздрагивает и смотрит на него едва не испуганно. Старый сыщик пренебрежительно дергает бровью. – Я ведь не нравлюсь вам, – поясняет он прямо. – И вы бы ни за что не остались чаевничать, коли не имели бы на меня своих планов.

– Вы бы хоть притворились, право, – досадливо отвечает она, – позволили бы мне ощутить себя интриганкой.

– Оставим притворство на пятницу, – отмахивается он. – Мы с вами старые знакомые, отчего не поговорить по душам?

Она уже почти привыкает к его бесконечным намекам и ерничанью.

– Вы правы, – соглашается спокойно. – Григорий Сергеевич, как же я оказалась в полиции?

Он, кажется, ждал чего-то подобного, по крайней мере, ни тени удивления не отражается на его лице.

– Согласно специальному указу градоначальника Санкт-Петербурга, его превосходительства тайного советника Никиты Платоновича Орлова.

Против воли Анна тихонько ахает.

– Не много ли чести для поднадзорной?

– Многовато, – соглашается Прохоров задумчиво. – Позвольте я вам расскажу, какое влияние группа Раевского оказала на молодого столичного сыщика Сашу Архарова.

Она внутренне сжимается, но мужественно кивает.

Уверена наперед: ничего хорошего не услышит. Да и что же хорошего в произошедшем восемь лет назад.

– Тогда он, как и многие молодые люди, был восхищен бурным развитием механизмов, верил, что это безусловное благо для всего человечества. И то, что шайка преступников использовала достижения прогресса для пошлых грабежей – перевернуло его представление о работе полиции. Архаров стал одержим созданием специального отдела, он осознал, что любую идею можно извратить, и превратить в инструмент для новых душегубств. После столь громкого дела он получил повышение, но ему было мало. Он планомерно и упрямо пробивался ко всем высоким чинам, настаивал на необходимости работы с механиками, и стал в некотором роде… притчей во языцех. Но Сашка ведь твердолобый, вцепится во что – не оторвешь… И время доказало его правоту. Так что нынче, если Архаров запрашивает нужного специалиста – он его получает.

– Мой отец финансирует отдел СТО? – спрашивает она после паузы, загоняя все остальные чувства так глубоко, как только может. – Вот отчего Архаров вынужден был ходатайствовать о бывшей каторжанке?

– Анна Владимировна, – Прохоров снова натягивает на себя маску простоватого сыскаря, улыбается приторно, – помилуйте, откуда же мне знать такие тонкости. Да и разве допустимо, чтобы сыщикам частные лица меценатствовали? Этак до чего мы докатимся? Но вы лучше вот что: обратитесь со своим любопытством к Александру Дмитриевичу, а еще лучше – ступайте-ка сразу к папеньке, да перестаньте прикидываться голодающей сироткой.

– Спасибо за совет, – она улыбается ему в ответ с не меньшей старательностью. – Но я, пожалуй, обойдусь вашими баранками, а не наставлениями. Очень вкусное варенье.

– Вишневое.

Глава 28

Не успевает Анна зайти утром в управление, как дежурный Сёма ее перехватывает:

– Анна Владимировна, вас Борис Борисович ждет в допросной.

Первый испуг – животный, острый: неужели опять ее будут допрашивать? Разум едва его догоняет.

– Зачем же в допросной?

– Так не могу знать. Велено направить.

Она кивает, с трудом разматывает платок – вдруг становится жарко. Идет неохотно наверх, и до блеска натертые ступеньки выглядят неподъемными.

– Анна Владимировна, доброе утро! – Лыков ждет на пороге кабинета. – Вы вовремя.

– Что это вам в голову пришло? – спрашивает она, отдавая его цепким быстрым рукам пальто.

– Отчего же нет? Вы немало поспособствовали нашему расследованию. Неужели не желаете взглянуть на финал?

– Признаться, не испытываю ни малейшего желания.

– Напрасно, напрасно. Механизмами ведь люди управляют, а разгадать, что на уме у людей, порой сложнее, чем раздобыть улики.

Она замирает, пораженная его словами. Вот бы и правда научиться понимать других!

– Только ведь от меня на допросах мало проку, – предупреждает она. – Я, Борис Борисович, лишь в шестеренках хороша, а сыскной работе не обучена вовсе.

– Наощупь, Анна Владимировна, всё наощупь, – он смеется. – Глазки бегают – значит, сочиняет, руки дрожат – волнуется. Были бы учебники по вранью, мы бы всех мошенников быстро пересажали…

Она на всякий случай проворно отступает назад, уберегая свои локти от его хватки, и они направляются в одну из допросных в конце коридора. Тут еще пусто, Анна переставляет стул в самый угол, надеясь отсидеться молча. Сами стены, кажется, сдвигаются и норовят раздавить ее.

– Полозова сейчас приведут, – Лыков крутит настройки громоздкого аппарата, помеси граммофона и печатной машинки. – Терпеть не могу эти проклятоны, – ворчит он.

– Простите?

– Да спустили нам сверху… как это? Протоколотоны, – старательно выговаривает он. – Дьявольское изобретение. Прежде писарь пером скрипел, и в допросных листах всегда порядок был. А нынче ни точек, ни запятых, ни смысла. Черт ногу сломит. Так и норовят живых людей бездушными железяками заменить.

– Опасные это речи, – саркастически замечает Анна.

Он понимающе хмыкает, и аппарат начинает мерно гудеть.

Приводят художника Полозова: это красивый светловолосый мужчина чуть за тридцать, одет с бедной вычурностью. Он ведет себя надменно, но немного нервно, усаживается с достоинством, поправляя рукава, а нога так и пляшет.

Ей нравится его лицо – горделивое и тонкое, какое-то одухотворенное. Ей нравятся его руки – длинные пальцы, тонкие запястья. Разве такое изящество способно затянуть ремни на шее живого человека?

Лыков мерно диктует данные для проклятона: сегодняшнюю дату, кто проводит допрос, кто на нем присутствует, кто выступает в качестве допрашиваемого. Полозов пытается принять презрительный вид, однако слишком часто моргает.

– Алексей Захарович, когда вы познакомились с миллионщиком Мещерским? – начинает Лыков.

У Анны от его скучного, равнодушного тона мурашки по коже. Ей тоже доводилось сидеть на месте Полозова и наблюдать такие манеры.

– Так говорил же, – пожимает плечами Полозов, – увидал в газете объявление, вот и пришел в музей. Показал свои картинки Никите Фёдоровичу, ему глянулись. Он нанял меня расписывать античный зал.

– А прежде, стало быть, вы не встречались с Мещерским?

– Откуда? Я в Петербурге без году неделя.

– Пять лет уже – солидный срок, – не соглашается с ним Лыков. – А сестра ваша, напомните, из-за чего травилась?

За его небрежностью смысл раскрывается не сразу. Анна наблюдает внимательно: у Полозова раздуваются ноздри, да и только.

– Семь лет назад ей было девятнадцать, – говорит он отрывисто, и в нём будто бы прорезается злость. – Юные барышни часто подвержены разным глупостям.

– Да, юность опасная пора, – философски вздыхает Лыков. – Слава богу, отходили. Жаль, что здоровье Ирины Захаровны с тех пор так сильно пошатнулось…

– При чем тут моя сестра?

– При том, что на наш запрос пришел подробный ответ из Смоленска. Семь лет назад Мещерский болтался по губернии, очевидно в поисках очередной редкости. Не были вы тогда представлены, Алексей Захарович?

– Не были, – нижняя губа оттопыривается – презрительно? – Я в те времена и дома-то не жил, скитался с передвижниками по деревушкам.

– А пропажу сабли вашего деда когда обнаружили?

Анна пытается вникнуть в логику этого допроса. Лыков ведет себя так, будто и без Полозова знает все ответы, а спрашивает лишь ради протокола. Он держит подозреваемого всё время в тревоге, не позволяя угадать, каким будет следующий вопрос.

На сей раз Полозов молчит несколько секунд. Выбирает стратегию? Вспоминает?

– Какую саблю? – спрашивает наконец.

– Ту самую, которая висела в зале воинской славы музея Мещерского, – вежливо объясняет Лыков.

– А при чем тут мой дед?

– Ни при чем?

Еще вчера у Лыкова, насколько Анне известно, не было никаких твердых доказательств. Вряд ли они появились за ночь. Единственное, на что приходится рассчитывать, это полозовское признание.

А если они все ошибаются? А если художник ни при чем? А если терзают невиновного?

Ну ведь бывают такие совпадения…

Нет, не бывают. Это было бы чересчур невероятно.

– А лаптями вы где разжились? – участливо интересуется Лыков. – Неужто на Апрашке нашли? Или из Смоленской губернии прихватили, на память?

Полозов вспыхивает, но с мрачным упрямством талдычит:

– Не понимаю вас… Какие еще лапти?

– Те самые, в которые вы покойного Мещерского обрядили. Наверное, сначала грим нанесли – лицо, шея ведь коченеют первыми, часа через два уже и челюсти не разжать. Ноги-руки – позже, к утру. К тому времени покойничек уже ждал своего триумфа в музее, а вы отправились поджигать собственную мастерскую.

– Пожар был случайным…

– Да полноте, Алексей Захарович. Спину ведь на ночь так надорвали, что наутро к доктору Канторовичу, что на Садовой практикует, рванули. Вот, извольте, заключение: жалобы на резкую боль в пояснично-крестцовой области, предположительно вследствие перенапряжения. Назначено: покой, растирание камфарным спиртом, – Лыков подсовывает Полозову бумажку и тянет задумчиво: – С камфарой-то, поди, весь доходный дом провоняли. Лекарство духовитое.

– На пожаре перестарался, мольберты спасая.

– Старались-старались, да не спасли, – хихикает Лыков и снова укалывает с другой стороны: – А грим выбрали дешевый, от Лейнера. Однако нанесли мастерски – в театре руку набили, где декоратором подвизались?

– Какой еще грим? – привычно отбивается Полозов.

– Стало быть, зацепились за ковер, обнаружили гравировку «замысел Берёзова» и отправились прямиком в библиотеку, чтобы выяснить кто это?

– Если вы снова о «Курьезной механике», то книжка просто под руку подвернулась.

– Да что вы говорите!

Его лицо так стремительно меняет окраску – от белого к алому и обратно, – что как бы удар не хватил прямо здесь же. Анна невольно сочувствует художнику: тяжело под таким натиском. Ее сознание будто бы раздваивается. Ей одновременно жалко Полозова, как жалко каждого, кто попадает в полицейские тиски. И в то же время она всё больше убеждается, что перед нею убийца.

Как далеко способна завести месть, отстраненно размышляет она. Испытал ли Полозов хоть толику торжества, свершив задуманное, или страх расплаты не оставил места для других чувств?

Лыков откидывается в кресле, уточняет устало:

– Алексей Захарович, вы бы признались по-хорошему, авось суд зачтет ваше раскаяние.

– Да чего же вы от меня хотите! – едва не кричит Полозов. – Я Мещерского и пальцем не трогал, нашли козла отпущения!

И Анна вдруг отчетливо понимает, что он уйдет от наказания. Это же нелепо: собрать столько улик – и ни единого прямого доказательства.

На что рассчитывал Лыков, организуя этот допрос? Сломить дух Полозова?

– Ну что ж, извольте, – сыщик резко встает, открывает дверь, кричит куда-то в коридор: – Заводите.

На пороге появляется задрипанный мужичонка, мнущий в руках поношенную шапку. Он переступает с ноги на ногу, испуганно поглядывая то на одного из них, то на другого.

– Для протокола, – диктует Лыков. – Проводится очная ставка между Полозовым Алексеем Захаровичем и свидетелем, дворником Коровиным Платоном Ивановичем. Рассказывайте, голубчик.

– Так точно, ваше благородие… – басит мужичок. – Я ведь затемно встаю мусор сгребать. Смотрю, к управлению фараонов кто-то тащит что-то большое, в рогожу или в старую дерюгу завернутое. Тяжелое, волоком по мостовой… Подтащил эту ношу прямо к решетке да бросил. И прыснул вон. Я испугался: не ровён час покойничка приволокли, подошел тишком ближе, а там кукла, прости господи, вылитый человек – жуть. В красном кафтане. Страху-то, не приведи господи, натерпелся.

– Узнаете этого человека?

– Так он прям под фонарем мелькнул… Вон, на стуле сидит.

– Коровин указывает прямо на Полозова, – поясняет Лыков проклятону.

Как же они нашли этого дворника? Сколько подворотен обошли? Сколько людей опросили? Анна вглядывается то в робеющего мужичка, то в неподвижного Полозова.

А у художника вдруг опускаются плечи, и он говорит горько:

– Мы этой сабли лишь через несколько лет хватились. И далась она Мещерскому, да ведь настолько, чтобы Ирину ради старой железяки обхаживать. Задурил голову наивной девице, а потом исчез без следа. Вот бедная за отраву и схватилась. У нее с тех пор судороги, есть почти не может, сожгла желудок. Я и не догадывался, что Мещерский саблю украл, пока случайно в музей не устроился художником. А там она висит… у нее щербинка такая узнаваемая. Тут меня такое бешенство взяло…

Лыков слушает спокойно, и не скажешь, что торжествует.

***

– Что ж, вот мы и закрыли дело, – Лыков удовлетворенно протягивает ей пальто. – Благодарю, Анна Владимировна. Коли бы вы не ваше открытие в библиотеке, могли бы и вовсе на Полозова не выйти.

В кабинете следователей прохладно – окно нараспашку. Прохоров что-то строчит на своем месте, Бардасова нет.

– Удивительно просто, как вовремя вы свидетеля нашли, – отвечает Анна.

Она чувствует себя усталой и подавленной, будто ее выжали, как мокрую тряпку. Слишком много переживаний всколыхнуло в ней это утро, вопросов и воспоминаний.

Прохоров вскидывает голову от бумаг и предостерегающе смотрит на Лыкова.

– Нашли? – неприятно усмехается тот. – Да бог с вами, Анна Владимировна.

Она растерянно отступает, не понимая.

А потом закрывает рот обеими руками, сдерживая потрясенное восклицание.

– Борис Борисович, нашли перед кем откровенничать, – укоризненно произносит Прохоров. – Идемте-ка, Анна Владимировна, прогуляемся.

Она позволяет увлечь себя на набережную. Снег уже окончательно обосновался в городе, но Фонтанка еще не замерзла. Анна плотнее завязывает платок, дышит как можно глубже – ее тошнит.

– Полноте, – Прохоров щурится на солнце, безмятежный, как кот у печки. – Коли не липовые свидетельства дворника, ведь ушел бы художник.

– Что же вам закон как дышло, – огрызается она. – Лишь бы своего добиться…

– Человек редко убивает лишь однажды, – пожимает плечами Прохоров. – Стоит увериться в своей безнаказанности, так понесется по наклонной.

– Но ведь нельзя же так! – яростно спорит она.

– Нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей.

– Значит, дорога одна – самому становиться сволочью?

– Давно ли вы так запели, Анна Владимировна? – желчно кривится он. – Помнится, прежде вы об закон ноги вытирали.

– Вы меня ненавидите, – вдруг понимает она.

– Не только вас, – открыто и без колебаний отвечает он, – а таких, как вы. Сначала творите всё что вам вздумается, а как прищучат – к справедливости взываете. Как вам спится по ночам, Анна Владимировна, призраки не терзают?

– Последнее дело Раевского тоже вы придумали… – она не в состоянии слышать его. Прошлое и настоящее наслаиваются друг на друга. – Не смогли поймать на преступлении, так создали его!

– Создал. И если вы помните – так, чтобы ни вас, ни Ланской там не оказалось.

Анна хватается голыми руками за ледяные перила и не чувствует холода.

– Да какая уж разница, – угрюмо говорит она.

Прохоров снова меняется, вздыхает по-стариковски, заботливо отнимает ее ладони от чугуна. Она вздрагивает от его прикосновений, будто ее змея тронула.

– Ну хватит, – говорит он, надевая на нее свои перчатки. – К чему сейчас всё это.

– К тому, что я не понимаю, – Анна чувствует, что ее голова вот-вот лопнет. – Вот сейчас в допросной что произошло? Неужели так можно? Что же мне – отвернуться и радоваться поимке убийцы?

– Это Бориска переоценил вашу сдержанность, – огорченно отвечает он. – Забыл, что вы с легкостью на себя шкуру любого лиходея примеряете. Возвращайтесь в мастерскую, а о произошедшем забудьте. А я Лыкову вынесу предписание, чтобы он механиков в сыщицкие дела не вмешивал.

Она еще немного смотрит на темные речные воды, успокаивая разбушевавшиеся чувства.

– Выходит, правда – это то, что в итоге запишут в протоколе?

– Правда в том, что вы устраиваете трагедию на ровном месте, – отрезает он и подает ей локоть, предлагая вернуться в контору. – Мы же не святого в кутузку упекли, а вполне себе виновного человека. А уж какими методами – о том суду знать не надобно.

Анна покоряется ему, бредет обратно и думает: не найти ей места в этой сложной системе, где плохое и хорошее мешаются так плотно, что и не отличить одно от другого.

***

Чему она виртуозно научилась после возвращения с каторги – это загонять свое «суматошное сердце» в жесткие рамки. До конца дня Анна прилежно трудится в мастерской, оставив многочисленные сомнения на потом. Но ночью они наваливаются все разом, жестокие, беспощадные.

Нет, Прохоров ошибся, призраки ее не терзают, но лишь потому, что она без устали уворачивается от них. Стоит подпустить к себе прошлое ближе – и оно утащит ее за собой в ад. А жить хочется остро, страшно и стыдно.