Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 5
Новый мир

Ибо прошлого уже нет

Со смертью моего брата его воздействие потеряло силу, и многие люди очнулись. Вспомнили, кто они. Но не все вышли из состояния морока.

Наш мир болен. Очень болен. Его нужно лечить, чтобы вернуться в прежнее состояние. Надежда есть. Как и уверенность, что все будет хорошо. Теперь мы свободно вернулись в свои дома, чтобы строить новую жизнь.

Как-то мы приехали повидать общину, к нам вышло много людей во главе с Локкой и Ийбо. Они поклонились нам до земли с благодарностью за избавление мира от дракона. Сказали, что мы герои на все времена, потому что сразились и победили того, кого никто не в силах одолеть.

Чуть позже Локка взглянула на моего сына и улыбнулась. Влад ждал этой минуты, он с почтением склонился перед людьми общины и сказал:

– Простите меня. На мне была страшная маска.

– Мы все носим маски, – тихо заключила Локка. – Главное, что скрывается под ней. Ты смелый лев. Совсем как твой отец.

Локка рассказала, что помощники Валентина мертвы. Крушение самолета, о чем мы чуть позже узнали. А тело моего брата она увидела на подножии каменных скал.

С прошлой жизнью покончено.

Когда белокурый Савелий, копия своего отца Серафима, принес Мирославе большой букет цветов, мы были удивлены. Наша дочь букет приняла, кокетливо улыбаясь, а я подумал, выдержит ли этот парень нрав моей дочери. Хотя, может быть, такой спокойный характер как у Савелия как раз и нужен, как антидот.

Несмотря на трудности, жизнь продолжалась. У наших детей появились воздыхатели, это было похоже на распустившийся цветок, который пробился через асфальт. Это здорово. Как страницы новых книг.

Мы начали работать над демонтажем некоторых отсеков и аппаратов в Сером Городе. Я единственный мог войти в умную систему и изменить ее программу, чем и занялся. Да, миру предстоял долгий реабилитационный период, но это лучшая сторона медали. Люди перестраивали город для новой жизни, все принимали участие в ликвидации прежнего режима. Ибо прошлого уже нет.

Как-то я вернулся домой, открыл дверь и ощутил теплый аромат теста и ягод. Боже мой… Как давно я этого не чувствовал. Забежав на кухню, увидел свою любимую с мукой на щеке, а в духовке виднелся край теста.

– Это ягодный пирог? – спросил я, поглядывая на свет в окошечке духовой дверцы.

Мия заулыбалась.

– Он самый. К вечернему семейному чаепитию.

Я подошел к Мие и стер муку с ее щеки, а потом крепко обнял. Мне до сих пор не верилось, что наступила другая жизнь, что больше не нужно прятаться, что мое сердце и сердца моих близких свободны от тьмы. Это счастье ценится в сравнении.

– Я так тебя люблю, мое сокровище, – прошептал я, обнимая Мию и вдыхая знакомый аромат зеленого яблока от ее волос. – Так люблю…

Спустя три месяца мы собрались на дружеский пикник. Нас было много. Весь союз с детьми, Питер, Мария, Федор с Сильвией, Зита, Карим, Гарик и еще люди с локации. Для посиделок мы выбрали гору с плоским верхом и расположились в нескольких метрах от края. Расстелили одеяла и в центре поставили два складных столика. Угощения были простыми. Овощи, которые нам передали с общины, морс из варенья, мы его сделали из баночки, которую подарила Локка, еще сухофрукты и большой пирог с ягодами от Мии. Время восстановления мира из голодных лет. Но нам было хорошо. Мы вспоминали прошлую жизнь, шутили, смеялись и говорили о планах. А после мы пошли ближе к краю горы провожать уходящее солнце.

Закат был потрясающим. Янтарное солнце подарило небу свой цвет, и небо примерило золотистый наряд, медленно отпуская день и принимая подоспевшую сверкающую ночь. Я смотрел на силуэты моих друзей и близких и был абсолютно счастлив. Тонкая фигурка Лауры прижалась к Владу, он приподнял руку и обнял Лауру за плечи, а я ощутил тепло, исходящее от них. А потом заметил, как стоящий рядом с Мирославой Савелий осторожно протянул пальцы к ее пальцам, и Мирослава взяла его за руку, продолжая смотреть на закат. Я покачал головой, понимая, что время бежит неумолимо. Вот стоят мои дети, а рядом с ними надежные половинки. Прекрасные дети моих друзей. В такой компании я спокоен за своих сына и дочь. Наш союз обратников не вечен.

– У нас достойное продолжение, – счастливо произнес я, обращаясь к друзьям обратникам. – Будет не страшно оставлять им мир.

Мирослава заулыбалась, продолжая держать Савелия за руку, и решительно ответила:

– Не переживайте. Мы будем следить за миром. Это наша миссия. Мы ведь обратники и дети своих супер родителей. Мам, пап, я вас очень люблю!

Тата Алатова
Неисправная Анна

Глава 01

– Я вернусь и уничтожу вас, – сказала она тогда.

– Уничтожите, – легко согласился Архаров. – Но для этого вам надо вернуться.

Всю дорогу Анна крутит и крутит этот разговор в голове, как и долгих восемь лет прежде. Она почти не видит мелькающих за вагонными стеклами станций, не смотрит на людей – их слишком много вокруг. Такие громкие, такие яркие.

Закрыть глаза – страшно, открыть – слепит. Чем ближе к столице, тем публика приличнее. Нет больше бородатых одичалых мужиков и грубых злобных баб, сплошь зонтики и картонки, и все подряд нынче носят полоску, и мир почти не изменился, но все же, все же…

У нее лишь потрепанная холщовая сумка, в которой болтаются помятая кружка, смена застиранного белья и пачка неотправленных писем. Первое время Анна строчила как сумасшедшая – Ванечке-Ване, блистательному Ивану Раевскому, а потом апатия взяла свое, и писать расхотелось. Некуда и некому отправлять эти наполненные тоской страницы.

В кармане старого байкового пальто – отпускное свидетельство с печатью Отдельного корпуса жандармов, где крупными буквами выведено: КАТОРГУ ОТБЫЛА.

Кажется: все сон. Проснешься, а ты снова посреди льдов и бесконечной полярной ночи, и старик Игнатьич скрипит за стеной, а биение сердца заменяет ритмичный стук главного распределительного клапана. Ровно шестьдесят ударов в минуту – они отмеряли ими дни, недели, годы.

Анна вздрагивает и запрещает себе вспоминать. Станция «Крайняя Северная» осталась далеко позади, она уплыла от нее в трюме с бочками и ящиками, и льдины царапали обшивку маленького дежурного судна. Она уезжает от него на паровозе – третий класс, жесткая деревянная лавка, клубы угольного дыма и горький чай. Очень хочется сахара – ложки три, не меньше, но Анна только смотрит на заплеванный пол перед собой и не позволяет себе тратить последние медяки.

Она почти вернулась. Осталось – уничтожить.

***

Столица встречает неласково, холодным ветром и изморозью дождя. Анне некуда больше идти, не к отцу же в самом деле, отрекшемуся от нее на суде. Но бродить под дождем – слишком жалко, и она спешно листает улицы, неосознанно стремясь туда, где когда-то была так счастлива.

Это бьет наотмашь, в самую грудь: дом все такой же нарядный, сияет огнями. Анна смотрит, не веря глазам, а за шторами двигаются люди, и кажется, вот-вот Раевский выйдет на балкон с неизменным фужером игристого, перебрасываясь с насмешницей Софьей остроумными замечаниями. Ольга, угрюмая как обычно, явится следом – она всегда таскалась за Ванечкой по пятам, как преданная собачонка.

Все они собачонки. Три напарницы. Три наперсницы. Три соперницы.

Так сложно удержать себя от ненужного, так легко взбежать по ступеням и заколотить в эти двери – пустите, здесь я еще была жива. Здесь я еще была.

Анна сглатывает сухую горечь, с трудом отводит жадный взгляд от окон – уже чужих, там смеются новые люди. И вздрагивает крупно, потрясенно: на самом углу, где будка сапожника вечность стояла и столько же простоит, нарисована лихая закорючка, тайный знак, только их с Ванечкой Раевским символ любви. Никто не знал об этом бессмысленном на первый взгляд росчерке – то ли птица, а то ли рука сорвалась. И стрелка, конечно, стрелка, ведущая за будку, в тихий переулок, где так удобно назначать неприметные встречи.

Ноги не слушаются, но Анна все равно как-то идет: шаг, другой… Раевский здесь, в столице? Он ждет ее? Ищет? Но как? Откуда? Анна своими ушами слышала: пожизненное на Урале, поселок Степной… Она потом спрашивала у Игнатьича, есть ли там степи. «Как не быть», – отвечал старик, но он со всем соглашался, не любил ее огорчать.

И вот – явное послание. Только от Ванечки. Только для Анны. Ведь больше никто не знает про эту специальную закорючку, которой Раевский обыкновенно завершал свои записки – и любовные, и по делу, а чаще вперемешку. Слова нежности у него безмятежно чередовались с приказами, всегда так было.

Анна помнит этот проулок: о те кусты шиповника порвала кружево на юбке, а в тени этого дуба они с Ванечкой однажды упоенно целовались, не добравшись совсем чуть-чуть до его дома.

О шиповник она и теперь укалывает пальцы, специально так делает: было же? Правда было? Не приснилось случайно? Капля кажется бледной и чахлой, будто и кровь у нее теперь жидкая, усталая.

– Анна Владимировна, вы вовремя, – звучит равнодушный голос из тени дуба.

Он стоит, небрежно прислонившись к дереву, – неприметный человечек, на первый взгляд самый обыкновенный, неопасный, но Анна точно видит, что он собой представляет. Отчаяние падает тяжестью ледяной глыбы: нет, росчерк не Ванечкин. Чудес не бывает.

– Ведите, господин филер, – говорит она устало, – куда вам там приказано меня доставить?

***

К счастью, не в жандармерию. Она все еще помнит долгие часы допросов, жалостливые взгляды сыскарей: ну надо же, такая молодая, такая красивая барышня, а уже, считай, покойница. Мало кто выживает на каторге, мало кому так везет, как Анне.

Теперь бы они смотрели иначе, безо всякой участливости.

Вслед за филером Анна поднимается по мокрым ступенькам, внутри казенно, безлико, будто не человек тут живет, а учреждение расположено. Она так замерзла, проголодалась, устала, что и сама не совсем человек. Всего лишь пустая оболочка, едва-едва перебирающая ногами. Кажется: наставь кто дуло в грудь, пойдет прямо на пулю, без разницы. И ненависть, годами сжигающая ее сердце, унялась, опала бессильно, притихла.

Как некстати, отстраненно думает Анна, когда видит человека, к которому ее приводят.

Сейчас бы собраться пружиной, выстрелить ему в лицо всей накопленной яростью, когда-то казалось – она его задушит голыми руками, справится даже полумертвой, но на деле стоит неподвижно, сотрясаясь от крупной дрожи.

Он поднимает голову от бумаг, и его лицо, расплывшееся за мокрыми ресницами, в первое мгновение кажется растерянным, а потом она моргает и видит яснее: хмурится.

– Анна Владимировна, – говорит сухо, будто она оторвала его от важных дел, а не явилась тут под конвоем. – Прошу.

И скупым жестом указывает на стул перед столом, тот выглядит жутко неудобным, но Анна не из капризных. Роняет на пол свой полупустой баул, неловко наклоняется и молча, без спроса, крутит латунную ручку паромеханической буржуйки, добавляя тепла.

Жар опаляет лицо, она блаженно зажмуривается на несколько секунд, а потом пристраивает свое тело-оболочку на стул.

– Вась, попроси нам чая, – мягко говорит хозяин дома филеру, – и сушки там у Надежды должны быть, а то и пряники.

С тихим стуком дверь затворяется.

Анна смотрит в упор: Архарову к лицу прошедшие восемь лет. Из милого юноши он превратился в породистого мужчину, и ей даже хочется выпрямить плечи и поднять подбородок, но к чему все это.

Они оба молчат, и негромко тикают ходики, и дождь стучит по стеклу, и память, дурацкая память подкрадывается на мягких лапах. Кажется, будто запах антикварной лавки – металла и пыли – царапает горло.

Анна приходила в «Серебряную старину» по вечерам, когда улицы уже сгустились синим сумраком. Опустив веки, она легко, безо всякого усилия, воссоздает в своей голове негромкий, многоголосый перезвон десятков часов на полках. Каждый тикает в своем ритме, создавая сложный, убаюкивающий беспорядок. Иногда один из механизмов вдруг сбивается и отчаянно щелкает маятником, или срывается бой, и глухой, медный звук проплывает по комнате. Молодой антиквар Сашенька Басков что-то пишет в толстом гроссбухе, и его перо скрипит по бумаге. Легкий шелест и звон издает сама Анна, перебирая крохотные детали, откладывая нужные. Щелкает отвертка о латунь, скрипит надфиль по металлу, и дождь, все тот же дождь стучит по стеклу. Дождливая тогда выдалась осень.

Антиквара нашла Софья, которая знала всех и каждого в Петербурге. Именно она как-то проведала, что принципиальный старик Басков умер, а его наследник платит щедро и не задает лишних вопросов. У Раевского всегда было множество вещиц, которые нужно было сплавить по-тихому, и он крайне заинтересовался «Серебряной стариной». Если бы они тогда только знали, что шагают прямо в расставленную столичными сыскарями ловушку!

Анна ежится от болезненных сожалений и торопливо, стряхивая с себя паутину ошибок, оглядывается по сторонам.

– Немного же вы нажили, Александр Дмитриевич, – замечает бесцветно. – Что же, поимка группы Раевского не принесла вам ни повышения, ни славы?

Он тоже, будто впервые тут, осматривает собственный кабинет и качает головой.

– Вся слава досталась вам, – разводит руками с деланым простодушием, но она уже знает, как ловко он притворяется.

А шумиха и правда вышла знатная: еще бы, три девушки из хороших семей помогали обаятельному проходимцу грабить инкассаторов и взламывать сейфы. Уже на суде Анна узнала, что были на счету их группы и убийства, но ее, простого механика, на такие дела не брали.

Она слушала все это как во сне, отчаянно мечтая проснуться.

Спустя восемь лет все еще мечтает.

В комнату входит удивительная красавица с полным подносом, где есть и исходящий паром чайник, и пряники, и даже розетки с вареньем. Анна сглатывает постыдно обильную слюну и бессильно сплетает ладони, сохраняя мелкодрожную неподвижность. Однако ее хватает ненадолго, и как только красавица ставит поднос прямо на стол, аккуратно пристроив его среди бумаг, голод перестает быть привычным, ноющим фоном. Накатывает властно и беспощадно, острой резью в желудке, дрожью рук, губ.

Ложечка звенит о стекло, когда Анна торопливо добавляет сахар в кружку, невыносимо густым кипятком обваривает горло, и жгучая боль в пищеводе вдруг расходится волнами наслаждения. Ее почти тошнит от забытого сладкого вкуса, и вместе со спазмами накатывают силы. Она вгрызается зубами в печенье, подмечая и многозначительный взгляд красавицы, обращенный к своему – хозяину? любовнику? И как Архаров торопливо отворачивается, будто не в силах смотреть на то, как низко опустилась его гостья, как жадно она хватает печенье с нарядных блюдечек. Что, господин сыщик, неужели тоже вспоминаете прежнюю Анечку, беспечную и пылкую? Ту самую Анечку, с которой молодой наследник антиквара вел задушевные беседы о мечтах и смыслах?

Она щетинится мрачным злорадством. Отчего же вы не любуетесь, Александр Дмитриевич, плодами рук своих?

– Я принесу еще чаю, – говорит красавица и исчезает за дверью. Анна выгребает остатки варенья из розетки и блаженно жмурится, облизывая губы и стряхивая крошки. На станции «Крайняя Северная» их кормили довольно однообразно, в основном привозили жестяные банки с тушенкой, прогорклые крупы, дешевую муку да квашеную капусту в бочках. Из этого скудного набора Игнатьич пытался изобразить что-то съедобное, а Анне было все равно.

Дав себе несколько секунд тупого сытого молчания, она с трудом шевелит губами:

– Разве я не должна отмечаться у околоточного надзирателя? Отчего же вы лично утруждаетесь, Александр Дмитриевич?

– Ну что вы, это разве хлопоты, – рассеянно отвечает он, все еще явно думая о чем-то ином.

Она отправила прошение на возвращение в Петербург два года назад, и все это время бумажонка болталась по неведомым кабинетам, так что Анна уже уверилась, что курьер на ездовых собак попросту потерял ее. Таким, как она, бывшим каторжникам, предписывалось жить в закрытых поселениях или отдаленных губерниях, а о столице даже не думать. Но по какой-то причине на этот раз государственная машина проявила милость – разрешение пришло за несколько недель до того дня, когда ей предстояло покинуть станцию «Крайняя Северная».

И ненависть вспыхнула с новой силой: она все же сможет добраться до Архарова.

И вот же он, сидит перед ней – упорно таращится в окно, будто в жизни до этого не видел дождя. А она развлекает саму себя вопросом: будь прямо при ней оружие, воспользовалась бы или нет? Представляет себе, как это породистое лицо превращается в кровавое месиво, и не испытывает даже крошечной искры удовольствия. Нет, не убийство. Мечта Анны проста и приятна: отправить Архарова за решетку. Пусть на своей шкуре испытает, каково это. Он ведь ничем не лучше нее, просто у них разные убеждения.

– Анна Владимировна, – тишина разбивается о спокойный голос человека, который не подозревает, что в чужом воображении его мозги минуту назад оказались размазанными по стенке, – что вы собираетесь делать дальше?

– Вам-то какое дело? Мне обязательно отвечать? Так велит закон?

Все ее довольно шаткие планы – это адрес жены Игнатьича и письмо для нее же, если, конечно, старушка все еще жива. А если нет, то совершенно непонятно, в какой канаве придется ночевать. Вероятный ответ – в любой.

Архаров разводит руками, демонстрируя дружелюбие.

– Если вдруг вам совершенно нечем заняться, – ровно говорит он и прячет насмешку так глубоко, что она остается только в словах, но никак не отражается в интонации, – то позвольте предложить вам работу.

Анна отчаянно соображает: она сошла с ума? Ослышалась? Или у нее начался горячечный бред?

– Кажется, у вас есть кому принести чай, – отвечает она едко, но на самом деле растерянно. – А для других услуг, уж простите, я теперь не очень-то гожусь.

По крайней мере, пока на ее костях не нарастет хоть немного мяса, а волосы не перестанут выпадать из-за вечного холода и однообразной пищи. Не то чтобы Анна не рассматривала для себя карьеру падшей женщины, но отражение в зеркале подсказывало: спрос выйдет невелик. Она, конечно, изрядно отстала от моды, но изможденные скелеты, надо думать, все еще не в чести у развратников.

– Помилуйте, Анна Владимировна, – Архаров даже не притворяется смущенным, на его службе стыдливость быстро испаряется, – на свою кухню и в свою постель я поднадзорных не пускаю.

Ей хватает самообладания не дернуться от такого определения. А вроде привыкла, давно привыкла, еще во время допросов поняла, что она не барышня больше, а арестантка, с которой можно не церемониться. И все же одно дело – чужие, совсем другое – Архаров. Он ведь должен помнить, какой она была прежде, он ведь понимает, что от него – всё больнее.

– Так что тогда? – она так хорошо притворяется безразличной, что и сама себе верит.

– Я предлагаю вам должность младшего механика в своем отделе.

– В каком отделе? – не сразу понимает Анна, а потом ее будто ледяной водой окатывает. – В полицейском отделе?

– Я получил для вас специальное разрешение, – объясняет он, – как для особо ценного специалиста…

Смех вырывается из обожженного горла вместе с хрипом. Анна встает, ничего не отвечая, и идет к выходу. Тело кажется непривычно тяжелым, она задевает плечом какой-то шкаф, и дверь по-прежнему слишком далеко, и чтобы доползти до своей канавы, надо так много сил.

Она уже почти достигает порога, когда вдогонку прилетает:

– А я думал, вам небезразлична судьба Раевского.

Как хлыстом ошпаривает спину. Анна дышит, и дышит, и не может надышаться. Слепо разворачивается и возвращается к своему стулу.

Ей все еще смешно: опостылевшая механика, которую она ненавидит едва ли не сильнее, чем Архарова, снова настигает ее. И дурно, и удушливо, и страшно. Столько чувств разом, и все мучительные.

– Что с Иваном? – бессильно спрашивает Анна и слышит, как наяву, щелчок захлопнувшегося капкана.

Глава 02

С Раевским они встретились в салоне князя Левина, пожилого эстета и увлеченного коллекционера. Анне едва-едва исполнилось двадцать лет, она задыхалась от наставлений отца, бесконечной учебы и предопределенного будущего. В тот вечер ей особенно хотелось стать кем-то другим, не единственной преемницей заводчика Аристова, официального поставщика императорского двора.

К Левину ее притащила беззаботная и веселая Софья Ланская, которая знала весь Петербург и была вхожа во все гостиные. Она обещала знакомство с интересным инженером-диссидентом, чем пробудила в Анне искреннее любопытство. До тех пор она была знакома только со скучными, одержимыми эффективностью шестеренчатых приводов компаньонами отца и многочисленными учителями, виртуозами механики.

Каково же было ее разочарование, когда диссидент оказался щупленьким мальчишкой, заявившим, что механизмы нужны для развлечения, а не пользы. В качестве доказательства он предъявил на удивление сложный и бессмысленный «Стиходей» – небольшой настольный автоматон в виде античного поэта с лирой. Латунный писец выводил на бумаге нелепые фразы, порожденные банальной комбинаторикой: «О, задумчивый хрусталь печальных роз…» или «В лазурном скрипе замерли мотыльки…».

Анну так рассердило это дурацкое изобретение, что она немедленно разнесла его в пух и прах, нисколько не стесняясь в выражениях. Все вокруг онемели от изумления, когда в потрясенной тишине раздались аплодисменты.

– Браво, – произнес смеющийся незнакомец, и как-то сразу стало понятно, что он смеется не над Анной, а вместе с ней над «Стиходеем». Он выступил из глубины комнаты, остановившись на границе света и тени и немедленно приковав к себе всеобщие взгляды. – Единственный живой человек среди автоматонов.

Тогда лакированные корпуса со стеклянными взглядами появлялись повсюду. В кондитерских механические торговцы на пружинах раз за разом бросали леденцы в бумажные кулечки. На перронах медные фигуры в ливреях с застывшими улыбками бесстрастно компостировали билеты. Даже в церковных лавках деревянные монахи с тикающими сердцами отстукивали костяными пальцами цену на свечи.

Пока еще все эти механизмы не заменяли людей в сложном труде, но вытравляли из жизни самое простое: улыбки, короткие приветствия, перебранки и шутки. И каждый раз Анне хотелось взять в руки молоток и разнести их в пыль.

Ванечка Раевский дал ей такой молоток.

***

Анна и сейчас легко может нарисовать его портрет в своем воображении: лукавый прищур теплых ореховых глаз, открытая улыбка и каштановый завиток, падающий на высокий лоб…

Она смотрит на Архарова, и каким же блеклым он ей кажется! То ли дело Раевский, который говорил такие блистательные речи. О том, что мир принадлежит только людям и никакие механизмы не могут отбирать у них работу. О душе и свободе, о праве на ошибки и творчество. Он выступал голосом всех, кто не мог за себя постоять, и Анна неизменно слушала его с замиранием сердца.

На суде Раевский тоже проявил чудеса красноречия. Он заверял, что боролся не с железом, но с системой, которая превращает живого, дышащего человека в придаток к машине. Засилье механизмов – это не прогресс, это новое рабство, прикрытое блеском шестеренок…

Именно за это красноречие судьи добавили к обвинениям в вооруженных грабежах, кражах, насилии и убийствах статью политическую – покушение на основы государственного строя.

Анну так поразили стойкость, страстность и смелость Раевского, что собственный приговор она слушала почти равнодушно.

***

Прошлое так и кружит вокруг нее, пока она ждет ответа Архарова. Он не то чтобы медлит, но и не торопится. Аккуратно делает глоток чая и сообщает:

– Раевский здесь, в Петербурге.

– Как? – выдыхает она, и сердце срывается в бешеный перестук, заглушая все звуки вокруг. Она тут же пугается, что не услышит ответа, и дышит открытым ртом, будто это может унять грохот крови в ушах.

– Содержится в императорской тюрьме для особо опасных преступников.

– Как? – снова повторяет она, будто один из глупых автоматонов. – Разве его не этапировали на Урал?..

– Где он пригрелся писарем при плавильном заводике. Ваш Раевский умеет хорошо устроиться даже на каторге, завидная черта! Правда, он так и не научился скромной жизни – пытался бежать, да неудачно. Отходили плетьми и перевели сюда, – он морщится с явным отвращением.

Жив! Жив! – вот и все, что она понимает сначала. Спустя восемь лет – все еще жив. Ей-то повезло, станция «Крайняя Северная» по сравнению с другими каторгами просто курорт. Никаких конвоиров, других каторжан, драк за еду, насилия и жестокости. Только линзы, вращательные механизмы прожекторов, паровые приводы, гидроакустические трубы, резонаторы да безобидный старичок Игнатьич.

Того, что видела Анна, двигаясь по этапу, оказалось достаточно, чтобы живо вообразить себе остальное и преисполниться ужаса.

– Императорская тюрьма? В Петропавловской крепости? – переспрашивает она испуганно. Об этом месте ходят такие пугающие слухи! Туда же была отправлена и Ольга, правая рука Раевского. Она происходила из мощной купеческой семьи старообрядцев, отвечала за охрану и безопасность их группы и, как выяснилось на суде, не чуралась убийств. Угрюмая, некрасивая и молчаливая, Ольга всегда пользовалась особым доверием Раевского. И вот теперь они оба в одной крепости! И пусть между ними стены и охрана, камень и решетки, но подобная близость все равно может принести утешение.

– В одиночке, – кивает Архаров. – Условия, между нами, куда страшнее, чем в поселке Степной. И чего ему на месте не сиделось?

Анна мотает головой от чужой глупости. И правда не понимает? Где ему, псу государеву, только и умеет, что выслуживаться да вынюхивать.

– Я хочу его видеть, – выпаливает она, и по насмешливо вздернутой брови понимает, как нелепа ее просьба. Однако Архаров не отвечает резким отказом, ждет, пока его красавица, вернувшаяся с горячим чайником и новым печеньем, уберет пустые чашки и выйдет.

– Пожалуй что и увидите, – говорит он после затянувшейся паузы.

И Анна понимает: этим обещанием он приковывает ее крепче, чем кандалами. Теперь она выполнит все, что от нее потребуется. Но ей плевать, плевать – если ради Раевского придется забраться в банку с пауками, так тому и быть. И тут же находит в этом унижении и выгоду, ведь у нее появляется шанс подобраться к Архарову ближе. Работа в полиции? Пусть. Всё лучше, чем улица. Опять механика? Ладно. Именно она обеспечила ей спокойную жизнь на станции, а не в общем бараке среди грязи, вшей и самых грубых проявлений человеческой натуры.

Останься у нее хотя бы последняя капля гордости – она бы встала и ушла отсюда. Но Анна остается сидеть. Снова берется за чашку, снова сыпет туда много сахара.

– Мне нужны доказательства, что вы меня не обманываете, – говорит она. – Кто знает, может, Раевский давно сгинул на каторге, а вы мне тут сказки рассказываете.

– Зачем бы мне? – удивляется Архаров.

– Иначе инженера моего уровня в вашу контору не затащить, – пожимает она плечами. – Спорим, платите вы меньше, чем заводчики?

Не пытается набить себе цену, а точно знает ее. Отец дрессировал ее с раннего детства. Вместо кукол – коробки с шестеренками разного калибра, которые она должна была на ощупь, с закрытыми глазами, сортировать по размеру и количеству зубцов. Вместо танцев и рисования – часы, проведенные в душных цехах, где гудел паровой молот и воздух был густ от запаха машинного масла и раскаленного металла. Вместо сказок и романов – толстые фолианты с чертежами прецизионных механизмов. Отец заставлял ее разбирать и собирать ходики с крошечными пружинками, которые впивались в подушечки пальцев, покрывая их царапинами и мозолями. Даже во сне перед Анной выстраивались бесконечные ряды цилиндров и маховиков, движущихся с безжалостной, мертвой точностью.

И пусть за восемь лет мир изрядно шагнул вперед, но ведь основы остались прежними.

– Символ на будке сапожника, – после короткого колебания поясняет Архаров. – Кажется, это тайный знак вашей любви.

И такая гадливая ирония сквозит в его словах, что Анна мысленно уговаривает себя потерпеть. Однажды этот двуличный человечишка обо всем пожалеет.

Она уверена: восемь лет назад во время допросов Раевский не сказал ни одного лишнего слова, он не из тех людей, кто предает своих. Скорее всего, ворох деталей вывалила Софья Ланская, беспечная и вздорная барышня. Дочка дипломата и какой-то француженки, она росла в Париже, и скучный темный Петербург, куда перевели ее отца, томил эту кокетку. Предательство Софьи подтверждал и ее необычайно мягкий приговор: всего-то четыре года ссылки в безопасной глуши.

– С чего бы Ивану открывать вам этот символ? – не сдается Анна, твердо намеренная ни за что не верить Архарову.

– Вы были запасным вариантом, – он откидывается на спинку стула, и в его взгляде появляется что-то откровенно сочувственное. – Когда Раевского доставили в крепость после плетей, состояние его было, мягко говоря, плачевным. К тому же простуда, истощение. Тюремный врач прописал хину, но, знаете, казенные лекарства… – он делает легкий, презрительный жест рукой, – едва ли способны поднять на ноги. В общем, ваш Раевский был настолько слаб, что… нарисовал знак для Ланской, умолял меня передать ей. Вы же понимаете, что у каждой был свой уникальный символ? У Софьи, у Ольги, у вас.

Анна медленно пьет чай. Софья, конечно. Только она уже на свободе, только она способна помочь.

– И что же дальше?

– Ланская давно покинула страну, – хмыкает Архаров, – о чем я и уведомил вашего Раевского. Тогда он решил, что и Анечка годится тоже… Если сможет вернуться в Петербург, то ни за что не бросит его в беде.

– Если жива, если вернусь, если не брошу… – она резко ставит чашку на стол. – Как много «если» для такого расчетливого ума. А вы что же, всех, кого посадили, навещаете?

– Не удержался от любопытства, – он улыбается, снисходительный к собственным слабостям.

Анна стискивает зубы и обещает себе: она посадит его за взятки. Устроит Архарову такое мерзкое будущее, что навсегда сотрет эту улыбку с невыразительной физиономии.

– Значит, вы передаете лекарства Ивану, – говорит она с нажимом, – а я поступаю на службу в полицию. Смешно, право слово, неужели нынче так туго с механиками?

Архаров меняется в одну секунду, его лицо озаряется одержимостью.

– Мне нужны лучшие! – восклицает он азартно. – Анна Владимировна, это специальный технический отдел – экспериментальное подразделение сыскной полиции Петербурга. Он создан для борьбы с новой преступностью и занимается раскрытием уголовных преступлений, в которых используются или являются мишенью сложные механизмы. Всё по вашему профилю, как видите.

Она снова смеется, бедное обожженное горло снова скрипит и першит:

– За этот профиль мне восемь лет дали.

– Просто прекрасно, – бессовестно радуется он. – Кто поймет преступника лучше другого преступника? Держите, – он достает из кармана несколько аккуратных купюр и кладет на стол, – купите себе приличной одежды. Жду вас послезавтра на Офицерской улице… Думается мне, вы помните это здание.