Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 16

– Надо бы это вынести отсюда, – хрипло пробормотал Ши Мин, наклонившись над едва шевелящимися останками.

Нефритовая женщина лишилась головы и обеих рук, ноги ниже колен были разбиты в крошку, лишь тело продолжало жить. Однако останавливаться она не желала и продолжала ползти с упорством лишенного лапок жука. Куски окровавленной кожи отслаивались и цеплялись за испещренный глубокими царапинами пол, устилая ее путь.

Нефритовое основание заменяло скелет куклы, только каменные кости были немного толще настоящих. В месте соединения искусно выточенных полупрозрачных костей скапливалась дурно пахнущая жидкость. Она капала на пол и собиралась в мутные лужицы, понемногу впитываясь в дерево. Вместо мышц бледный камень сразу покрывала толстая, только снаружи напоминающая человеческую кожа. Крови же в теле оказалось совсем немного, и Ши Мин едва смог отогнать непрошеные мысли о том, что кожа вместе с кровью могли оказаться настоящими, человеческими.

Мрачно насупившись, Кот сунулся было вперед, но замер в шаге от жутковатых останков. Лицо его, и без того бледное, приняло пугающий синеватый оттенок. Зажав ладонью нос, он отшатнулся и отвернулся к стене, сильно сгорбившись. Подрагивающие уши плотно прижались к голове, почти скрывшись среди пушистых прядей.

– Уберусь лучше тут, – нетвердым голосом объявил он и потянул из стены глубоко впившуюся нефритовую пластину, тонкую до прозрачности.

Хальд, с самого своего появления игнорирующий мальчишку, только негромко хмыкнул. Наклонившись над изувеченным телом, северянин ухватил его за остатки бедренной кости и потащил, будто убитое на охоте животное.

– А если скинуть вниз, все еще будешь шевелиться? – пробормотал он, бросив на свою ношу неприязненный взгляд.

Дверь осталась приоткрытой. Толкнув ее, Хальд вышел на улицу и быстрым шагом направился к обрыву. Всего сотня шагов отделяла деревню от отвесного склона; даже подходить туда было страшно: голова кружилась и холодели ладони. Добравшись до края, северянин одним рывком швырнул тело вниз.

Ши Мин остался у двери и поймал себя на том, что напряженно прислушивается к каждому шороху, ожидая услышать скрежет ползущего по отвесным камням тела.

Все было тихо, только Кот сопел за спиной да поскрипывали сапоги возвращающегося Хальда.

– Надеюсь, сегодня у всей деревни были очень важные дела. – Кот с унынием огляделся и дотронулся до выцветшей ширмы, плотный шелк которой теперь пятнали уродливые дыры.

Сероватый рассеянный свет проникал через окна, наискось освещая когда-то уютную темную комнату, превращенную в бойню. Пол был расщеплен тяжелым топором и забрызган кровью, стены украшены осколками, будто еж иглами. Стол от удара отлетел в угол и упал на бок, лишившись разом двух ножек, но заполучив взамен длинную трещину.

Ши Мин поднял покосившийся стул и попытался поставить на место, но тот со скрипом поехал в сторону и снова упал. Даже постель покрылась бурыми брызгами и мелкой нефритовой пылью.

– Проще найти новое жилье, – с раздражением пробормотал Ши Мин, осматривая разгромленный дом.

Вернувшийся северянин с треском захлопнул дверь и с порога начал стаскивать через голову плотную рубаху, испещренную пятнами. Обнажившуюся бледную грудь покрывали мелкие раны, а у ключицы глубоко засело узкое каменное острие. Неловкими пальцами ухватившись за скользкий камень, Хальд вырвал его из тела и швырнул на пол. Оглядевшись, он выбрал чудом уцелевшую лавку, придвинул ее к стене и молча уселся, устроив топор между колен. Массивная фигура мужчины занимала непривычно много места, подавляя не столько объемами, сколько мрачной суровостью. Светлые жесткие пряди были вычесаны и убраны в низкий хвост, открывая высокий лоб с глубокой поперечной морщиной, а тонкие губы сжались в нитку.

На подбородке Хальда виднелась почти бесцветная щетина, делающая его грубое лицо еще старше. В тусклых солнечных лучах короткие волоски вспыхивали то золотом, то медовой рыжиной.

Кот неслышно бродил вдоль стен, выковыривая из дерева нефритовые осколки. Извлекая очередное острие, он брезгливо морщился и бросал его в угол. Лицо мальчишки все еще оставалось бледным, а на незваного спасителя он косился с изрядным подозрением.

Тишина становилась все напряженнее.

– Ты следил за нами? – тихо спросил Ши Мин, несколькими словами обращая напряженную тишину в предгрозовую.

– За вами? – недоуменно переспросил северянин и поднял голову. На его лице читалось легкое удивление. – За тобой.

Ши Мин с хмурым видом потер опухшее горло и заговорил еще тише:

– Что она такое?

– Не знаю, – безразлично пожал плечами Хальд. – Она вылезла из моря и направилась сюда. Я увидел ее у подножия горы и пошел следом.

Кот мрачно поджал губы, но промолчал. Заметив очередную пластину с ладонь величиной, мальчишка с негодованием вырвал ее из стены, едва не порезав пальцы.

Сомнений в голосе и взгляде Ши Мина скопилось так много, что даже Кот смог заметить их и подобрался, потихоньку приближаясь. Однако Ши Мин только опустил ресницы и неглубоко поклонился.

– Ты уже дважды помог нам. Спасибо.

– Спасибо, дальше мы как-нибудь сами, – едва слышным язвительным эхом отозвался Кот. Остановившись в двух шагах от Ши Мина, он даже не пытался притворяться и напряженно наблюдал за Хальдом, ковыряя отверстие в досках крепким ногтем.

Хальд поднял голову. Светлые глаза его были ледяными и спокойными.

– Уходите в город, – с нажимом проговорил он. – Здесь вам делать нечего.

Ши Мин, будто не замечая ни напряженного взгляда Хальда, ни безмолвного негодования Кота, молча пошел к бочке с водой.

Кто-то, имеющий немалые силы и могущество, смог создать точную копию Ши Янмей, да не просто копию, а опасного убийцу. Кукла пришла с единственной целью – убить либо его, Ши Мина, либо их обоих вместе с Котом. Значит, создатель кукол знает об их убежище, и скоро снова придется бежать.

От этих мыслей сдавило виски и сжалось поврежденное горло. Сколько еще им придется скрываться? Кто может так настойчиво желать ему смерти? Принцесса? Император?

Сразу после нападения Фэн Жулань пришла к нему в темницу, ничего не опасаясь. Хрупкая девушка не заполучила ни единой царапины в хаотичном бою; иначе как великой удачей это не назовешь. Только вот какая юная госпожа после таких приключений будет безбоязненно посещать обвиняемого?

Ши Мин ведь и вправду мог оказаться зачинщиком этого великого беспорядка и убить Фэн Жулань голыми руками. Отношения Сибая и Лойцзы после такого происшествия будут безвозвратно испорчены, а император получит еще один жестокий урок.

Но принцесса была совершенно спокойна, зная, что никакой угрозы больше нет. Даже если все преступники пойманы и убиты, далеко не сразу ей удалось бы жить без оглядки и тревоги; такая всеобъемлющая уверенность в собственной безопасности могла проистекать только из двух причин.

Либо наследница Сибая прекрасно знала того, кто устроил все это представление, либо она сама была тем самым кукловодом, который тянет за веревочки.

Стоит ли хоть в чем-то обвинять императора?

Ши Мин устало потер лоб. Вызволить из глубин памяти воспоминания о заключении оказалось не так уж просто. Их покрывал темный туман отчаяния и безразличия, скрывающий под собой вспышки ослепительной боли; не хотелось ни думать, ни вспоминать, ни чувствовать, однако этот узел никогда не развязать, если не дотянуться до самого дна.

Тишина в комнате приобрела легкий оттенок паники. Ши Мин обернулся и наткнулся на взгляды двух пар горящих глаз: светло-серые смотрели с тяжелым ожиданием, а звериная зелень едва не исходила слезами.

Глупый ребенок. Глупый, глупый ребенок. Неужели ты действительно боишься, что я смогу бросить тебя и уйти, оставив одного?

Однако одного взгляда на огорченного, изо всех сил сдерживающегося мальчишку хватило. Именно этого он и ждал – последнего предательства от человека, которому едва-едва начал доверять; не предательства даже, а выбора не в его пользу.

Кот молчал, накрепко закусив губу, опустив глаза и ссутулив плечи. Он не смел просить или требовать, ведь и так получил слишком много, и все даром.

Не смел, но отчаянно хотел.

– Не держи его, – вдруг подал голос Хальд. Низкий отрывистый бас заставил Ши Мина вздрогнуть; он почти забыл о присутствии третьего человека в этой комнате. – За одной куклой придет другая или еще какая беда. Нельзя тащить за собой слабого, иначе всю свою жизнь положишь ему под ноги.

Лицо Кота исказилось. Вся его сдержанность рассыпалась в пыль. Подняв голову, он несколько секунд сверлил Хальда ненавидящим взглядом, и словно зеленые искры проскакивали в глубине его глаз. В один длинный прыжок он оказался перед северянином и зашипел прямо ему в лицо:

– Пошел вон отсюда! Мы и без тебя справились бы, понял?

Хальд прищурился. Во взгляде его сквозила жалость и легкая брезгливость.

Ши Мин с тяжелым вздохом положил руку Коту на плечо и слегка потянул его назад. Взъерошенный, сгорбленный мальчишка мигом перестал сжимать кулаки и расслабился, уши его испуганно прижались к голове.

– Мы оба благодарны тебе за спасение, – повторил Ши Мин, продолжая удерживать беспокойного ребенка. Непроизнесенные слова остались непроизнесенными, но незримым приказом повисли в воздухе. Хальд не был глуп: он медленно поднялся во весь рост, глядя на них сверху вниз.

Мы благодарны тебе, а теперь уходи.

– Тебе не выжить одному. – Хальд шагнул ближе и наклонился, заглядывая Ши Мину в лицо. Кот зашипел отчаянно и дернулся вперед, но не смог напасть: наставник продолжал сжимать его плечо сквозь плотную ткань. – Не предлагаю, идти или нет. Говорю: или пойдешь и будешь жить, или умрете оба.

– Уходи, – со злостью повторил Кот. Чувствуя ладонь на своем плече, он глубоко выдохнул и прямо, уже без пожара ненависти взглянул на Хальда. Сосредоточенный и преисполненный спокойной решимости, мальчишка казался воином, готовым к битве. – Спасибо. Уходи.

Ши Мин словно со стороны увидел комнату, полупустую и разоренную, и три замершие в тяжелом напряжении фигуры. Высокий северянин с необъятными плечами и взглядом, полным презрения, нависал над вытянувшимся в струну взъерошенным юношей, а он сам, бледный и худой мужчина с безнадежными темными глазами, стремился разделить их, вклиниться и предотвратить надвигающуюся бурю.

Чувства человеческие всегда казались ему сложным узором, многослойной паутиной. Однако одиночество и взаимная необходимость связывают души надежнее, чем благодарность за спасение, а данные однажды обещания связывают куда прочнее веревок. Свое обещание он давал всего дважды; второй раз обязательно сдержит.

Продолжая удерживать беспокойного ученика, Ши Мин совершенно естественно встал на его сторону, отделяясь от Хальда.

– Я не просил твоей помощи, – медленно проговорил он, сдерживая желание утянуть Кота к себе за спину: этого гордый мальчишка ему бы не простил. – Ты пришел и предложил ее сам.

Несмотря на все советы и помощь, северянин оставался опасным чужаком.

Тяжесть, окутывающая троих мужчин, рассеялась без следа; наконец незваный гость выпрямился. Уголки губ его дрогнули в легкой насмешке.

Кот по-прежнему всем своим видом выражал готовность кинуться на него и покатиться в клубке отчаянной драки, где дело решит только ловкость и крепость рук, однако Ши Мин каким-то неведомым чувством понял, что беда прошла стороной.

Хальд рывком закинул топор на плечо, потревожив снова закровившую рану на ключице, и шагнул к двери. Проходя мимо Ши Мина, северянин наклонился к отмеченному раной уху и едва слышно шепнул:

– Не пожалей о своем решении.

– Сохрани хоть каплю достоинства, – столь же тихо отозвался Ши Мин. Ухо откликнулось неприятным зудом на прикосновение чужого дыхания.

Забытая рубаха осталась лежать в углу окровавленным комом.

После ухода Хальда мальчишка долго молчал, все слова и силы потратив на ссору, и только раз смущенно извинился за собственную вспыльчивость, сообразив, что из северянина можно было вытянуть намного больше знаний о колдовстве и нефритовых куклах.

– Какой он был? – спустя время уронил он, старательно оттирая бурые разводы на темном дереве. – Тот, кого ты потерял?

Ши Мин на мгновение растерялся.

– Зачем тебе об этом знать? – переспросил он, неосознанно хмурясь.

Кот молча опустил голову, виновато повел ушами и принялся оттирать кровавые разводы еще усерднее.

Стоило признать, что за время одиночества навыки Ши Мина противостоять откровенному давлению ослабли и сегодняшнее происшествие выбило его из привычной колеи. Не только физические умения его оказались недостаточными для защиты, но и виртуозная способность переводить все столкновения в дружескую беседу исчезла, стертая раздражением и нетерпимостью.

– Мне просто интересно, – после длинной паузы отозвался Кот. Глядя на пушистый затылок, Ши Мин рассеянно заметил явные изменения: волосы мальчишки становились темнее, цветом приближаясь к отполированной стали. Они казались серыми, но стоило солнцу коснуться растрепанных прядей, и каждый волосок загорался чистым серебряным светом.

Его легкомысленный тон не мог бы обмануть даже ребенка. Под словами прятались другие смыслы, старательно завернутые в слои страха и нежелания открыться; десятки таких слоев скрывали неприглядную истину. Только вот суть утаивать бессмысленно, она прорастает сквозь любые преграды с тем же упорством, с каким горные цветы пробиваются сквозь камни.

Мальчишка все еще боится, все еще не верит, и винить его за недоверие невозможно; сам Ши Мин если и был доверчив, то в такой далекой юности, что и вспоминать не стоило. Нужно найти способ сказать правильно, подобрать верные слова…

– Посмотри на меня, – изменившимся голосом попросил Ши Мин, опускаясь перед Котом на колени. – Подними голову.

Прекратив размазывать грязную воду по полу, мальчишка вздернул подбородок.

– Ты спрашиваешь о нем не из интереса, а чтобы попытаться стать таким же и больше не остаться в одиночестве? Чтобы крепче привязать меня? – В вопросах не было смысла, Ши Мин уже видел ответ в огромных, широко распахнутых зеленых глазах под зубчатой тенью ресниц. – Притворяться другим человеком нечестно ни по отношению к нему, ни по отношению ко мне. Я могу рассказать, но тебе не нужно становиться кем-то другим. Вы разные, только упрямства и безрассудности в вас примерно поровну. Я ведь пообещал не оставлять тебя.

– Я думал, ты уйдешь вместе с этим дровосеком, – помолчав, вдруг сознался Кот. В задумчивости он елозил тряпкой по полу, неловко подобрав под себя ногу и не замечая, как ткань цепляется за выбитые щепки. – Он сильный, куда сильнее меня.

Ши Мин усмехнулся и вынул наконец потрепанную тряпку из длинных пальцев.

– Я ведь и сам способен разобраться в том, с кем мне оставаться и кого защищать, правда?

Мальчишка кивнул, но кончики его кошачьих ушей предательски заалели.

– Дело не в тебе и не в ком-то еще, – неторопливо продолжил Ши Мин. – Я действительно думал о том, что могу начать жить заново, только вот… Есть такие ловушки на крупного зверя. Глубокая яма, а на дне колья и копья остриями вверх. Близость похожа на такую ловушку. Ты просто живешь, и идешь вперед, и на что-то надеешься, и растишь в душе тепло, а потом теряешь все. Спотыкаешься и летишь вниз, до последнего надеясь, что именно в этой яме дно будет устлано соломой и как-нибудь все обойдется. Надеешься даже в тот момент, когда колья протыкают тебя насквозь. А потом только и остается, что смотреть на небо и мечтать, как выберешься наружу и будешь жить дальше, только вот вылезти не получится. Сколько бы я ни думал о том, что смогу, все оказывалось обманом. Я все еще на дне той ямы.

– Любые чувства – страшная штука, правда? Лучше уж жить без них, – пробормотал Кот, отводя взгляд.

– Чувства прекрасны, даже те, которые кажутся пугающими или темными. Им отмерен свой срок, и нет ничего хуже запоздалых. – Ши Мин поднялся и протянул мальчишке руку. – У тебя все колени промокли.

Кот ухватился за протянутую ладонь и легко выпрямился. Теперь он смотрел на Ши Мина сверху вниз.

– Все равно расскажи, – почти потребовал он. – Я же вижу, что тебе до сих пор больно. Вдруг я смогу помочь? И не надо говорить, что мне и своих проблем достаточно и что я беру больше, чем могу унести! От разговора иногда становится легче.

Вольно или невольно Кот до последнего звука повторил любимую отговорку Ши Мина, которой мужчина прикрывал свое нежелание говорить слишком откровенно.

– Он мертв, – холодно бросил бывший маршал, даже не пытаясь сдержать своего раздражения. Внутри снова потянуло стылой болью, не пережитой до конца и растревоженной, полуразбуженной; только и оставалось, что поскорее прекратить неприятный разговор и усыпить ее снова. – Ни к чему говорить об этом. У нас есть более важные дела, чем разговоры о моем прошлом.

– Разве смерть что-то меняет? – упрямо пробормотал Кот. Густые пряди упали ему на глаза, и он нетерпеливо махнул головой, сбрасывая их с лица; влажные руки он продолжал держать неловко, на весу. – Ты говоришь, всему есть свой срок, но тоскуют ведь и после смерти.

Небрежная фраза уколола, как остро заточенная игла. На кончике этой иглы наверняка была тонкая желтоватая пленка яда, и Ши Мин с отстраненным удивлением понял, что сдержать не сможет ни слов, ни разрастающегося внутри огня.

– Смерть меняет все, – процедил он, и Кот замер, отступив на шаг. Ледяной злой тон напугал его. – Я так боялся потерять лицо, сказать что-то лишнее, глупое, быть обвиненным… Разве я не стану посмешищем в глазах людей, показав свою слабость? Страх – все, что я смог в себе вырастить. Только если бы у меня была возможность все исправить и увидеть его живым… Я не последний шанс бы отдал, нет. Я отдал бы все возможные шансы, все минуты своей никчемной жизни. Потому что ничего дороже воспоминаний у меня не осталось. Ни семьи, ни надежды, ни веры – только ненужная больше память и пепел.

Взгляд Кота становился все темнее, и от этого молчаливого сопереживания и понимания делалось еще хуже; Ши Мин украдкой коснулся своей щеки.

Даже здесь, посреди гор, он все еще продолжал жить остатками того страха и боялся показаться неправильным, слишком откровенным или недостаточно зрелым.

Слезы жгли веки, но так и не пролились.

Глава 17

Темнота под веками расцветала синим огнем, распускалась алыми кольцами. Веки горели, будто вокруг бушевала песчаная буря, тысячей крохотных каменных осколков раня глаза. Тело казалось обессилевшим, бесформенным и раскаленным, охваченным лихорадочным жаром.

Ощутив прохладную ладонь, накрывшую пылающий лоб, Ду Цзыян сдался и начал медленно тонуть в обволакивающих глубинах сна. Тьма перед глазами неспешно выпускала из своих объятий очертания комнаты, знакомой и чужой одновременно. Эта картина будила что-то смутное в глубинах памяти, вызывая чувства, одновременно болезненные и сладкие.

В этом месте еще не было бесконечной боли, не было кровавых отметин на платках, которые все труднее было прятать от обеспокоенных зеленоватых глаз. Не было пылающей, расползающейся внутри пустоты, как не было и невозможности вспомнить то самое важное, от чего и следов не осталось.

Во дворце любили дорогие ткани. Плотные складки не пропускали вездесущих сквозняков и украшали холодные стены, укрывали окна от солнца и делили большие комнаты на десятки уютных закутков. Многие годы эти узорчатые, цвета пронизанного солнцем свежего меда занавеси сопровождали Ду Цзыяна повсюду. Мать, еще будучи любимицей императора, распорядилась украсить их с Юкаем комнаты материалом, цвет которого совпадал с цветом их глаз. Сейчас ткань казалась Ду Цзыяну немного пыльной, а узоры подрагивали и расползались: изумрудные длинные перья павлинов сменялись изящными, едва очерченными умелой рукой соцветиями, чтобы мгновение спустя превратиться в плывущие пушистые облака.

Ду Цзыян никак не мог вспомнить, был ли на ткани узор; не потому ли странная, наполненная тенями реальность сна никак не могла обрести четкости граней? Однако здесь, во сне, он ощущал себя почти здоровым и легким в движениях, еще не скованным тяжестью болезни и вины.

Повинуясь странному щекочущему изнутри предчувствию, Ду Цзыян прошел в дальний угол и отодвинул текучую ткань, скрывающую массивную колонну.

В узком закутке между каменной стеной и округлым боком колонны сидел мальчик, сжавшийся в плотный клубок. Ноги он подтянул к груди и обнял обеими руками, а острый подбородок опустил на колени. Вытянутые янтарные глаза смотрели мрачно и с осуждением, на виске запеклась свежая ссадина.

Ду Цзыян протянул руку, с удивлением отмечая ее хрупкость и свежее пятно от чернил на указательном пальце.

– Так долго, – тихо пробормотал Юкай, не делая никаких попыток подняться или принять руку. – Почему так долго?

На вид младшему Дракону было не больше десяти. Жесткие темные с рыжиной волосы шли крупными волнами, паутиной непокорно торчащих волосков окружая голову мальчика. Спустя несколько лет они выпрямятся под собственной тяжестью, а пока тугой хвост выглядел неопрятно, как ни старайся заплести. Узорчатые заколки смотрелись на нем забытыми в стоге сена сокровищами.

– Прости, – покаянно отозвался Ду Цзыян. Голос его был еще по-юношески звонким. – Отец не разрешал уйти, пока не закончится прием. Вылезай, там пыльно и холодно. Думаешь, слуги часто убирают этот угол?

Юкай насупился и на коленях выбрался из своего укрытия. Поднявшись, он с независимым видом отряхнул колени. Ростом он едва доставал Ду Цзыяну до подбородка.

– Какое тебе дело до этих собраний? – Юкай цепко ухватил брата за руку и потянул прочь из комнаты. – Нам все равно трона не видать, да и не очень-то и хотелось. Лучше бы пошли на псарню или ножи метать.

– Что-нибудь может случиться с принцами, и тогда трон придется занять мне. – Ду Цзыян, не удержавшись, притянул мальчишку и обнял за плечи, зарываясь носом в пушистые прядки на макушке. Юкай недовольно скривился и вывернулся из объятий, морща покрытый едва заметными веснушками нос.

– С обоими сразу? – недоверчиво переспросил он.

Сначала Ду Цзыяну казалось, что они идут к выходу, но стены сами проплывали мимо независимо от того, двигались братья или стояли на месте.

– В жизни разное случается, – мягко ответил Ду Цзыян, глядя на череду проносящихся мимо портретов. – Знаешь, сколько братьев и сестер было у нашего отца? Тринадцать братьев и одиннадцать сестер. Представляешь? А нас всего-то четверо.

– Не люблю его, – пробубнил Юкай. Большие пальцы он просунул под плотный пояс и раскачивался с пятки на носок, однако выглядел не озлобленным, а расстроенным. – Отца. Его не люблю, род не люблю, и не говори, что я должен гордиться или молчать.

– Почему?

– Разве он не чудовище? – куда более серьезным тоном отозвался Юкай. В его голосе почудилась взрослая жесткость, но глаза смотрели с незрелым ярким вызовом. – Он нас не любит совсем. И жен завел столько, что имен их не помнит. Зачем рядом держать людей, если их не любишь?

– Почему ты считаешь, что он не любит жен? – растерянно отозвался Ду Цзыян. Юкай в детстве никогда не был столь общителен, или разрушенная память снова играет с ним в странные игры? Временами Ду Цзыяну казалось, что он вовсе не с младшим братом говорит, а озвучивает собственные мысли, так и оставшиеся не произнесенными в далекой юности.

Юкай непреклонно мотнул головой и прижал ладонь к груди.

– Сюда только один человек помещается, – серьезно объяснил он. – И еще немного места остается для тех, кого любишь поменьше. Как полюбить сотню человек? Не бывает такого.

Темнота сгустилась за его спиной, пожирая и тусклые занавеси, и небрежно прорисованную мебель, но спустя мгновение братья оказались в длинном коридоре. Мимо скользили смазанные тени, в которых едва можно было различить человеческие силуэты. Будто рыбы сквозь толщу воды, они были искажены и подрагивали, запертые по ту сторону прозрачной преграды. Голоса их доносились издали и тоже казались неправильными, медленными и протяжными, напоминая размеренное пение без слов.

– Каждый человек, который достигает большой власти, отчасти становится чудовищем. – Теней вокруг становилось все больше, и Ду Цзыян, сжав доверчиво протянутую ладошку Юкая, неторопливо и бесцельно повел его по коридору. – Поднимаясь, человек приобретает врагов, и неисчислимое количество злобы выливается на него. Он может не обращать внимания, но, если враги становятся слишком уж опасны, ему приходится отвечать. Отбиваться, понимаешь? Не всегда честными методами можно защититься, а близких своих не дать в обиду и того сложнее.

– Если бы ты был императором, то не стал бы таким, – уверенности в голосе Юкая хватило бы на десятерых.

Ду Цзыян грустно улыбнулся.

– Я стал куда хуже отца, – едва слышно проговорил он, отчасти надеясь, что тихие слова не достигнут ушей младшего брата. – Он был жесток и яростен, но заботился о семье и стране, как умел. Я был слишком мягок и стал оружием в чужих руках, уничтожив все, что должен был защищать.

– Когда это он о нас заботился? – фыркнул Юкай и коснулся свежей ссадины. – Если бы не мамины глаза, он принял бы нас за слуг и выгнал с позором. Ты говоришь, что у него много братьев и сестер, но где хоть один из них?

Ду Цзыян беспомощно вздохнул. Коридор закончился высокой аркой, ведущей прямо на лужайку с изумрудной травой и множеством крошечных желтых цветов. Юкай наклонился, сорвал цветок и растер его между пальцами. Ду Цзыян почти ощутил горьковатый запах, но мир сновидений не дарил ароматов. Посмотрев на испачканные пальцы, младший брат раскинул руки в стороны и с довольным выражением лица упал на спину.

– Откуда у тебя царапина? – спросил Ду Цзыян, сверху вниз глядя на Юкая. Тот сморщился, будто ему в нос травинка попала.

– Вторая старшая наложница швырнула в меня заколкой. У нее тоже ребенок будет, а целитель сказал, что девчонка. Отец девчонку не признает. Зачем ты уводишь в сторону? Говорить не хочешь?

Ду Цзыян подобрал полы и опустился на траву, подставив лицо теплым лучам. Солнце светило и грело, но на него можно было смотреть не мигая; оно висело в небе, будто огромная желтая слива.

– Никого в живых не осталось, – помолчав, начал он. – Императорские семьи всегда были огромны, но семья отца вышла за всякие пределы разумного. О какой близости можно говорить, если всех своих родственников даже сосчитать не удается? Где нет ни тепла, ни близости, остается только обида и соревнование. К тому же в то время правил другой род. Отцу пришлось использовать всю семью, чтобы снова отнять власть, а потом убить всех прочих братьев и сестер, иначе война не закончилась бы никогда. Каждый считал себя достойнее прочих, и вражда растянулась бы на многие годы, захватывая все больше посторонних людей и ставя дворец, а с ним и империю в шаткое положение. Этим бы непременно воспользовались враги, и все обернулось бы бедой куда большей. Отец никогда своим поступком не гордился и не любил вспоминать об этом, но иногда жестокость бывает необходима. Одна из младших принцесс все-таки избежала убийства. Эта история касается и тебя.

Юкай оживился. Глаза, ставшие немного сонными, мигом открылись шире. Он перевернулся на живот, подложив руки под подбородок, и возбужденно прищурился.

– Девочки редко играли серьезную роль в истории, особенно последние поколения. Так случилось, что первым ребенком почти всегда рождался мальчик. К тому времени, как какая-нибудь из принцесс становилась хотя бы юной девушкой, власть уже обычно была захвачена, а ей доставалась роль чьей-то жены. Инструмент для укрепления связей или вовсе лишний ребенок, от которого можно было и избавиться. Только однажды страной правила женщина, но назвать ее обычной ни у кого язык не повернулся бы. Отцом ее был основатель нашей империи Кан Ян, великий воин и правитель, а воспитателем стал посланник небес Фэй Синь, – у входа во дворец до сих пор стоят их статуи. Дева Кан Шаомин правила сорок восемь лет и считалась такой же посланницей неба и солнца, как ее воспитатель. К тому времени Фэй Синь лишился своих сил, отдав их в войне против демонов, но оставался верным соратником и другом Кан Яна… Кан Шаомин была лишь отчасти человеком, тайна ее появления на свет до сих пор не раскрыта. Говорят, что часть своих божественных сил Фэй Синь отдал ей еще во младенчестве, оберегая от неудач и болезней. От рода Кан и произошел наш род. С тех пор многое менялось, кровь множество раз смешивалась, и теперь уже правды не установить. Принцессам рода Ду власть Кан Шаомин и не снилась – на трон им разрешалось лишь смотреть. Наложницам и то досталась лучшая доля, ведь о том, что в гареме происходит, и самому императору неведомо…

Юкай слушал молча, и его тихое дыхание шевелило метелки трав у самого лица.

– Нам повезло – род Ху, правящий в то время, кровожадностью не отличался и не стал истреблять поверженного врага, за что и поплатился всего два поколения спустя. Наш дед – тогда он не был императором, но традиции чтил свято, надеясь вскоре вновь подняться на вершину, – в конце концов разъярился и начал давать имена как попало, почти не думая. Безрассудством было заводить гарем, не будучи у власти, но дед изо всех сил держался за призрачное ощущение собственной значимости и древние традиции, словно их соблюдение каким-то образом продлевало уже утерянное величие. Семья оказалась в полном беспорядке, и это одна из причин поведения нашего отца. Насмотревшись на свары с самого детства, он поклялся не признавать такую ораву детей; плодить их поменьше он почему-то не догадался. Так вот, седьмую дочь дед, уставший придумывать новые имена, и вовсе назвал в честь одного солдата, который во время битвы прикрыл его своим телом. Точного имени того солдата история не сохранила, но принцесса была названа Ду Кай. Имя темное, мужское, да и дочь выросла под стать. Нет, она не пыталась бороться с устоями или устраивать скандалы, но была очень уж тиха и замкнута. В тринадцать ее сговорили за человека рода Ю. Много позже, уже будучи молодой госпожой, она покорно покинула дом и отправилась к супругу. Пару лет спустя это позволило ей выиграть несколько дней, когда после завоевания трона наш отец бросился на поиски. Дед в то время был еще жив, и победа досталась ему и отцу поровну, однако он оказался куда мягче. Именно смерть всех отпрысков, одного за другим, подкосила его – он прожил недолго, не успев толком насладиться долгожданной властью.

– Он и ее убил? – мрачно спросил Юкай, подался вперед и прикусил травинку. По его обтянутой коричневой тканью спине полз ярко-красный жучок, покрытый темными пятнами. – Принцессу?

– Нет. – Ду Цзыян вздохнул и смахнул жучка обратно в траву. – Отец ее не нашел. Обнаружил лишь тело старого советника Ю с кинжалом в горле, но не свою сестру. Он не прекращал поиски до последнего дня своей жизни. Он готов был землю вывернуть корнями вверх, однако девушка оказалась хитрее. Не самая примечательная фамилия мужа, скромность и умение скрываться позволили ей ускользнуть и прожить свою жизнь с чистого листа, никогда не встречаясь с собственным прошлым. Со временем надобность в убийстве отпала – все-таки отец держал империю в железном кулаке, – но ее неуловимость вызывала в нем чувство, похожее на гордость. Он стал считать ее если не ровней, то достойной уважения. Наверняка он оставил бы ее в живых, если бы нашел; впрочем, он не смог ее обнаружить. Но тебе он дал ее имя не раздумывая.