Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 48

Дороги были неспокойны. Спешившим на свадьбу сибайцам для путешествия к столице Лойцзы пришлось сбиться в огромный караван, который вместил и многочисленные дары, и слуг, и охрану. Сам государь Сибая Фэн Жунхе собирался почтить своим присутствием церемонию заключения брака и возведения дочери на малый трон.

В прошлом он приложил все усилия, чтобы две судьбы слились в одну полноводную реку. Оказав всяческую поддержку Ду Цзыяну, он исподволь наблюдал за молодым императором, но не видел в нем достаточной зрелости и силы. Невиданная скорость и размах, с которым юноша принялся выполнять его условия и завоевывать соседние страны, вызывала оторопь. Неужели в политический союз оказались примешаны чувства и молодой правитель так горел желанием покорить Фэн Жулань?

Крошечному островному государству просто необходим был мощный и сильный союзник, и никчемная дочь рода Фэн хоть в этом могла принести пользу.

Война истощила империю. Фэн Жунхе намеревался выждать несколько лет, прежде чем Ду Цзыян наведет порядок на новых обширных территориях, но младшая дочь неожиданно показала волчий оскал. Государь не имел представления, какие романтические бредни заполнили голову Фэн Жулань, но решил поддержать ее: не с руки сейчас обижать будущую императрицу…

О собственных детях государь был не самого лестного мнения. Старшая дочь бесконечно доставляла беспокойство, сбегая и позоря всю семью; даже будучи избита до полусмерти, отлежалась и снова сбежала, на этот раз исчезнув на несколько лет. Вернулась она уже не нежной принцессой, а покрытой загаром пираткой, с которой сладить и вовсе было невозможно. Сын вместо забот о родных местах питал странную и опасную любовь к знаниям, неделями просиживая за книгами. Хлопот он не доставлял, но со временем в его взгляде появилось что-то такое… На отца он смотрел оскорбительно, не было в нем ни почтения, ни сыновней любви. Рождение долгожданного сына затуманило разум Фэн Жунхе, но теперь только гордость не позволяла признать, что старые сплетни оказались правдивыми. Нужно было сразу слуг допрашивать, чтобы спустя столько лет подозрениями не мучиться!.. Младшая Жулань хотя бы лицом и фигурой удалась, однако обернулась самой сильной головной болью для семьи. Большим везением был интерес Ду Цзыяна, и брачный договор заключили не глядя. Сибай был богатым, но крошечным государством, людей становилось все больше, а земли – все меньше. Лойцзы требовались деньги, а вот незаселенных земель у нее было предостаточно. Этот союз мог принести в будущем столько плюсов, что отказываться от него было бы величайшей глупостью.

Самый младший сын Фэн Жунхе погиб еще ребенком, не перешагнув и десятилетнего рубежа. Находить женщин, не связанных с семьей Фэн слишком близким родством, становилось все сложнее, а передавать трон выродкам наложниц совесть не позволяла. Такие дети не чувствуют ответственности ни за земли, ни за род и никогда не будут чтить Сибай превыше всего. Потому и Фэн Юань остался во дворце сыном без власти: теперь уже не дознаться, родной он или нет, но короны ему не дождаться.

Сам государь приближения старости еще не ощущал, но о наследии требовалось позаботиться заранее. Все надежды свои он возложил на бестолковую младшую: пусть уж лучше передаст Сибай своим детям, если те окажутся достаточно разумны.

Сейчас Жулань не обойтись без отца. Огромные территории были завоеваны, но не покорены, министры бежали из дворца, император окончательно потерял разум, а казна показывала дно. Несмотря на препоны и сложности, государь был доволен. Если правильно распорядиться имеющимися у него на руках возможностями, то Сибай вместе с Лойцзы станут непобедимым союзом. Править таким будет сложно, но раз уж император разум потерял…

Величия и мощи объединенных земель другим странам и за сотню лет не достигнуть. Имя человека, который смог покорить такие территории, навсегда войдет в историю. Как и имя того человека, которому удастся власть в руках удержать.

Сама принцесса в это время разрывалась, пытаясь справиться с десятком дел одновременно, и даже забеспокоилась, не разбегутся ли ее глаза в разные стороны от чрезмерных усилий. С браком нужно было спешить.

В тот день, когда император на некоторое время пришел в чувство и заговорил ясно и четко, у людей появилась надежда на его исцеление. Однако с тех пор Ду Цзыян не произнес больше ни слова. Да и было ли на самом деле разумным его решение?

Император то безучастно смотрел куда-то в пустоту, взглядом скользя по стенам и лицам окружавших его людей, то приходил в странное буйство. В бесплотных попытках что-то отыскать он беспрестанно шарил вокруг себя руками, и пальцы его сжимались, подрагивая, но хватали только воздух да измятую ткань постели. При виде Фэн Жулань его исхудавшее лицо выражало страх.

Ду Цзылу, так и не услышав ни от кого ни слова о своем новом положении, безмолвной тенью продолжила служить императору. Министры игнорировали девушку, не оскорбляя даже взглядом, но и новый статус ее не признавали. Долгими вечерами, когда Ду Цзыян никак не мог успокоиться, она тайком гладила его ледяные руки, надеясь передать хоть немного своего тепла. Во всем огромном и пустом дворце их осталось двое. Исчез высокий странный юноша с янтарными глазами, который прятался за каменной мрачностью. Пропал господин Ло, и дворец словно пылью подернулся, замер, сохраняя себя до возвращения ветреного Мастера. Покинул столицу и странный маршал, в котором решимость и несгибаемая стойкость так плотно перепутались с мягкостью и теплой улыбкой, и Ду Цзылу оставалось только надеяться, что он оправится от ран и найдет в себе силы жить дальше.

Только двое. Одни покои на двоих, общий завтрак и ужин; длинные пустые вечера и наполненные страхами ночи. Одна фамилия и общая судьба.

Эту судьбу она выбрала сама, выбрала в тот самый момент, когда подняла глаза на императора. Подняла – и словно ослепла на мгновение, будто мир со всеми своими горами и реками, солнцем и звездами вдруг превратились в одного человека, и ничего больше не существовало, кроме него.

Она не представляла, что делать дальше, но не собиралась сдаваться. Скоро количество ее врагов во дворце возрастет, и вряд ли кто-то будет любезен со внезапно обретенной бедной родственницей.

Ничего не предпринимать было для ее деятельной натуры мучительно, а умение прятаться в тени и подмечать самые незначительные мелочи помогало отыскивать те крохи правды, которые плавали во всеобщем океане лжи.

Кинжал пропал прямо из комнаты, и эта пропажа обрезала последнюю ниточку, на которой еще держался разум императора. Оружие было обычным, но ценность его была в чем-то другом, иначе его не украли бы. Безумие Ду Цзыяна было выгодно только одной стороне, но и им это безумие оказалось некстати. Сил у принцессы Сибая не хватало, это было очевидно. Нервные жесты, уставшие глаза, печать тяжелых размышлений на прекрасном личике – нет, если это и есть суть правления императрицы, то пусть забирает насовсем, Ду Цзылу такого счастья и даром не надо.

Раз в краже нет никакой выгоды ни для Лойцзы, ни для Сибая, то причина может быть личная. Наверняка она упускает еще сотни и сотни крошечных моментов, на которые стоило бы внимание обратить, но растерянность, казалось, охватила каждого обитателя дворца. Быть может, кинжал был просто оберегом и последним напоминанием о брате и после его потери у Ду Цзыяна вовсе не осталось сил бороться?

Первым делом рыжая наложница попыталась разговорить молчаливого сибайца, охранявшего императора с усердием цепного пса. На казавшуюся совсем еще юной хрупкую девушку воин смотрел совершенно равнодушно, не отвечая ни на какие вопросы. Изредка он мог кивнуть или отрицательно мотнуть головой, но заставить его заговорить Ду Цзылу так и не удалось.

Был еще один сибаец, и на него рыжая старалась не смотреть вовсе. Невысокий мужчина с широкими плечами и стройной фигурой часто сопровождал принцессу, но не покидал пределов дворца, а на совете и тени его не было видно. Изредка замечая его в глубинах коридора, Ду Цзылу так и не смогла найти ответ, чем же этот человек так пугает ее. У него было открытое лицо с широким лбом и немного вздернутым тонким носом, а брови двумя росчерками туши оттеняли глубину темных насмешливых глаз. Несмотря на ладную фигуру и легкие движения, он имел слишком бледную для островного жителя кожу и выглядел настоящим затворником. Болезненный вид ему придавали и красноватые, чуть припухшие веки. Про себя Ду Цзылу посчитала его не то личным помощником, не то секретарем: он держался сдержанно и неприметно, однако принцесса, чувствуя его присутствие, вела себя свободнее.

Прошло совсем немного времени, и дворец превратился в резиденцию Сибая. Государь-отец династии Фэн вошел в столицу, как хозяин входит в дальнюю комнату собственного дома. Император в тот день даже не позволил себя одеть, вырываясь из рук служанок, и Фэн Жулань не решилась тревожить будущего супруга визитами своей родни. Ду Цзылу через окно наблюдала за прибытием царственных островитян: высокий дородный господин вышел из повозки и с удовольствием оглядел бесконечные сады и дворец, следом показались шесть его наложниц, с головы до ног закутанные в драгоценные ткани.

Еще одна дочь рода Фэн приехала верхом и первой лихо соскочила с седла. Она была высокой, на голову выше хрупкой Фэн Жулань, и тело ее переполняла клокочущая, рвущаяся наружу сила.

Пустые коридоры наполнились гулом и звуком шагов. Встревоженная Ду Цзылу то и дело украдкой гладила тонкую золотую цепочку с подвеской, которую ранее скрывала от чужих глаз под одеждой. Эту цепочку ей принес господин Ло в тот вечер, когда Ши Мина заключили под стражу.

В тот самый вечер, когда клубок их перепутанных жизней покатился вниз, в пропасть.

– Будь спокойна и собранна, – напоследок наставлял ее господин Ло, – император не даст тебя в обиду, ты первая и единственная наложница, пусть и не понимаешь еще, насколько много власти и свободы может принести тебе такое положение дел. Однако поведение его заставляет меня волноваться. Принцесса не опустится до интриг против наложницы, а если во дворце появятся посторонние…

Пошарив в глубоких рукавах, Мастер едва заметно нахмурился, но лицо его тут же прояснилось. Он вытянул тоненькую цепь, украшенную изящной золотой пластиной. На гладком, как зеркало, медальоне тонкой линией был очерчен силуэт зверька с заостренными ушами и пушистым хвостом.

– …надень это так, чтобы подвеску было видно, – проговорил он и собственноручно застегнул украшение на ее шее. Девушка зажмурилась и глубоко вдохнула сладкий цветочный аромат, невесомым облаком окутывающий господина Ло.

Она не знала, что означает этот рисунок и какой знак он должен подать окружающим, но с приездом государя Сибая решилась вытащить цепь из-под ворота и оставила на виду.

Торжественного обеда Ду Цзылу избежать не удалось. Она, как единственный находящийся в здравом уме представитель династии Ду, должна была хлопотать о гостях и первой выйти навстречу. Разумеется, никто и не думал о том, что девчонка-наложница, не так давно попавшая во дворец, может сыграть роль хозяйки. Место ее было не определено. Правящая семья Фэн не признает ее равной, но и относиться как к служанке поостережется.

Ду Цзылу стало даже любопытно.

Отправляясь на встречу, она оделась привычно – неброско, спокойно и сдержанно.

Обед был накрыт в одном из малых залов, приглянувшихся принцессе: бледно-голубое убранство с золотой отделкой напоминало ей родной дворец. Длинный стол был уставлен разнообразными блюдами и создавал атмосферу семейного праздника.

Только среди собравшихся здесь людей для Ду Цзылу места не найдут.

Во главе стола восседал сам государь. Он имел крупное телосложение, и яркие наряды выглядели на нем неуместными – проще было бы вообразить его в доспехах, чем в шелках. Он оказался смугл, как и все сибайцы, а в чертах лица читались упрямство и сила. Глаза его смотрели остро и немного настороженно, хотя поза была расслабленной. Густые, не тронутые сединой темные волосы были собраны на затылке в тяжелый узел, украшенный жемчужной шпилькой.

По правую руку от него сидела одна из наложниц. Укутанная в золотисто-коричневые полупрозрачные ткани, она даже за столом не снимала с лица вуали. Раскосые ярко-синие глаза ее были ленивыми, как у сомлевшей на солнце кошки, а ворох светлых кудрей удерживал сложный золотой венец. Следом за ней сидела старшая дочь правителя Фэн.

Ду Цзылу впервые видела ее и невольно задалась вопросом, почему же наследницей Сибая избрали Фэн Жулань.

Высокая, решительная, с резкими чертами лица и гордой осанкой, девушка казалась сошедшей с небес богиней войны. Под облегающими узкими рукавами мужского платья перекатывались мускулы, запястья были не по-девичьи жилистыми, а пальцы украшали многочисленные мозоли. Под ее прямым взыскательным взглядом Ду Цзылу вдруг почувствовала себя спокойнее.

По левую руку от государя сидела младшая дочь-принцесса и ее вечный спутник – не то слуга, не то секретарь. Глядя на болезненного мужчину, Ду Цзылу вдруг увидела общность в чертах лиц. В присутствии столь важных персон мужчина был совершенно спокоен и держался с дружелюбным достоинством. Чужим среди венценосного семейства он быть не мог.

При виде вошедшей наложницы живой разговор мигом смолк. Ду Цзылу внутренне поежилась под такими разными взглядами и склонила голову в приветствии.

Пусть в ней нет ни капли крови правителей или великих воинов, но теперь этот дворец – ее дом.

Глава 49

Возвращаясь в столицу, Юкай свернул на заросшую, давно заброшенную дорогу. Огибая рощу, она распадалась надвое: левый путь вел к городу, правый – нырял за холм и выводил прямо к порогу старого дома.

Конь, озадаченный внезапной нерешительностью всадника, остановился и потянулся к длинным метелкам травы.

Повернуть бы направо и вернуться туда, где осталось его сердце… Снова оказаться в том единственном за всю его недолгую жизнь месте, которое назвал домом и где рад был быть, но какой в этом толк?

Время не повернуть вспять, а мертвых не воскресить. Пусть поместье останется скрипучим и шумным, наполненным треском дров и негромкими разговорами, теплом и чувством сродства – даже если будет оно таким только в его памяти. Ни к чему бередить душу видом опустевших стен и пыльной пустоты.

Всадник повернул к столице, и внутри словно натянулась струна. Она причиняла мучительную боль, и Юкай, зло оскалившись, подстегнул коня. Чем быстрее все ниточки будут разорваны, тем скорее он сможет похоронить воспоминания глубоко в душе. Скрыть их там, где ничья жадная рука не дотянется исказить и разрушить; спрятать даже от себя самого и принять наконец этот неправильный искаженный мир во всем его уродстве.

С неподвижного, почти лишенного эмоций лица проведенное под землей время и тяжелые раны начисто смыли загар и румянец. В глазах тлело странное упрямое выражение, с каким однажды обжегшийся ребенок снова пытается коснуться огня.

Окраина встретила его запахом дыма и свежего хлеба. После заката столица погрузилась в синеватые сумерки, избавляясь от дневного жара и усталости. Жизнь текла дальше, какие бы беды и ураганы ни сотрясали согретые солнцем стены – люди по-прежнему тянулись друг к другу, беспокоились о завтрашнем дне, горевали и смеялись, ссорились и мирились.

Смотреть на них Юкаю было неприятно, как на рисунок бесталанного художника.

За пазухой у него тяжело покачивалась стопка плотных листов, которой самое место в сумке, но Юкаю слишком страшно было выпускать исписанные четким почерком монаха бумаги. Верхний лист уже пострадал, и несколько символов едва не расплылись в каплях крови, прежде чем Юкай успел его просушить. Откуда на бумаге взялась кровь, он вспомнить не мог.

Зато помнил безумные глаза монаха и его дрожащие руки.

«Нельзя создать два инструмента, – медленно выводил он. – Одно орудие и один дух поглотят твою душу, два – разорвут ее на части».

Окончательная гибель, смерть тела и души, никаких больше шансов войти в круг перерождения и снова встретить рассвет новой жизни. Закат, после которого солнце уже никогда не поднимется.

Видя, что слова его не произвели на юношу никакого впечатления, монах торопливо дописал еще несколько и замер, словно не решаясь показать их. Сползший рукав обнажил испещренное шрамами запястье.

«Он не хотел бы такой смерти для тебя».

– Откуда тебе знать, чего он хотел? – лениво бросил Юкай, щуря глаза. – Не беспокойся о моей душе, о ней даже я не собираюсь беспокоиться.

Вряд ли боги будут милостивы и в следующей жизни дадут ему шанс исправить содеянное. А если и дадут, то наверняка все станет только страшнее.

Монах так упорно не желал расставаться со своими рукописями, что их пришлось отнимать силой, – к тому времени Юкаю вдруг стало все равно, кем был этот человек, навечно запертый под каменными сводами монастыря. Лезвие меча оставило алую отметину на горле немого словно нехотя, предостерегающе. Равнодушие вовсе не означало желания сохранить жизнь.

Монах свою жизнь все еще ценил.

Но та рана была пустяковой, едва заметный надрез: всего одна капля крови стекла по шее и оставила влажный след на темном воротнике, однако рукописи были покрыты алыми брызгами.

Чья кровь окропила бумагу? Убил ли юноша кого-то в монастыре или нет, уже не имело никакого значения. Пусть погибший – кем бы он ни был – станет первой жертвой на том костре, который Юкай разожжет.

Все ворота в дворцовых стенах были накрепко заперты и охранялись с обеих сторон. Город был неспокоен, а царственные гости не желали вздрагивать по ночам, пугаясь песен ветра и принимая шорох листвы за шаги убийц. Во дворец и духу незамеченным не проскочить. К счастью, Юкай туда возвращаться не собирался.

Сибайцы были могучими воинами, однако жизнь на островах и жизнь в каменном древнем городе отличались как небо и земля. Они охраняли входы и выходы, несли караул, но вот о том, кто действительно представлял опасность, даже не подозревали. Многочисленные слуги, посыльные с товарами, чиновники всех рангов и мастей, обнищавшие аристократы, вестники – вся эта толпа жаждала попасть во дворец по своим важным делам, и смуглым воинам оставалось только обыскивать недовольных людей и пропускать их по одному, перепоручая заботам секретарей и управляющих. Длинная череда просителей даже после заката топталась у ворот.

Юкай усмехнулся, глядя на беспомощность иноземных воинов. Десяток наемных убийц, переодетых молочниками и адъютантами дальних гарнизонов, – и спустя несколько часов сибайцам останется охранять заполненный трупами дворец.

Одетый в темно-серое платье, плотный кожаный нагрудник и черный плащ, юноша не отличался от трех таких же гонцов, и письмо с оплывшей печатью храма жгло ему руки.

– Откуда? – коротко рыкнул стражник, поднимая раскосые глаза на невозмутимого Юкая. Названия здешних мест ничего не говорили ему, да и сам язык едва давался, заставляя мучительно продираться сквозь самые простые фразы. – Давай письмо.

Юкай обеими руками приподнял кипу исписанных бумаг.

– Волнения, – объяснил он, медленно проговаривая слова. – Война.

Стражник шарахнулся от него, как от чумы.

– Сам неси, – зашипел он, переходя на родной язык. – Будто дел у нас нет, кроме как вас охранять… Уедет государь, и катитесь к демонам! Иди-иди, прямо до дворца, там на входе проведут.

Створки ворот разошлись, и Юкай шагнул на ярко освещенную дорогу. На середине пути он спокойно свернул на боковую тропинку, освещенную куда скуднее; петляя между кустов, он все дальше уходил в глубины сада. Если по охраняемой территории идет человек, одетый как десятки проходящих здесь солдат, и не просто идет, а уверенно движется по какому-то делу, то для любопытных глаз он становится невидим.

Светлое дерево в сумерках казалось голубоватым. Вокруг царила тишина. Опустевшая дальняя часть сада, в которой недавно убили двоих гвардейцев, больше не считалась хорошим местом для вечерних прогулок.

Юкай сбросил с плеч легкий плащ и принялся раскладывать на помосте немногочисленные необходимые предметы. Невольно он задумался, как легко стала складываться его судьба после ранения. Он просто шел, и делал, и отнимал – и не мешали ни совесть, ни люди, ни иные какие препятствия. Оказалось, что лишенный страха смерти приобретает взамен полное расположение богов, и ничто не может остановить его. Вокруг сотни воинов, но в этот темный, едва освещенный неверным светом луны угол никто не решится заглянуть.

Может, это действо предопределено и выбор Юкая на деле и не выбор вовсе, а просто шаги вслепую по давно уже проторенному пути?

Массивные ножны со старым мечом с тихим стуком легли на помост. Рядом опустился потертый кинжал и две белые ленты – траурные, такими подвязывают волосы покойникам. На узких полосах ткани темнели два имени с одинаковой фамилией. Одна лента ляжет поперек меча, вторая опустится на ножны кинжала.

Говорить с духами – не самая хитрая наука. Она не требует особых навыков или сил, в каждой деревне есть человек, способный побеседовать с мертвым; только вот мало кто прибегает к их услугам. Душа, задержавшаяся среди людей, быстро забывает, что тоже была человеком. Гнев ли удержал ее, неоконченное дело или невысказанная любовь, но эти чувства и чаяния слишком тяжелы для бестелесного духа. Они медленно и неотвратимо сводят с ума, и чем слабее был человек, тем быстрее превратится в клок тумана, осколок памяти, который больше никогда не сможет обрести покой.

Юкай осторожно дотронулся до первой ленты. Женщина, которую он мнил своим врагом, оказалась игрушкой в руках брата и превратилась в нелепую ширму. За этой ширмой император скрыл свою трусость, неблагодарность и желание разделаться с Ши Мином. Душа Ши Янмей наверняка осталась здесь, скованная гневом и болью, отказавшаяся от своего рода. Она станет лучшим помощником для мести Цзыяну.

Юкай не имел никакого представления, есть ли в его крови нужная для создания инструмента сила. Если он привяжет дух погибшей госпожи Ши к мечу, но не сможет создать вместилище и спаять воедино призрак и металл, то останется только тайком пробраться по потайному ходу во дворец и устроить там резню. Пусть империя вместе с Сибаем развалится на части или жирным трофеем упадет прямо в руки самым решительным соседям.

Сначала Юкай попробует призвать дух женщины и только потом Ши Мина. Дух, спаянный с металлом и выкормленный чужими жизнями, получит огромную силу, но неизбежно потеряет память о прошлом в хороводе жертвоприношений. Меч превратится в мощное орудие, и сияющей сердцевиной его станет женщина с серебристыми глазами, охваченная жаждой мщения. Кинжал же Юкай не посмеет оскорбить убийством. Одна мысль о том, чтобы вернуть наставника кровожадным чудовищем, лишенным морали и сострадания, приводила в ужас. Юкай желал удержать на этом свете не просто душу Ши Мина, но душу своего Ши Мина – заботливого и язвительного, смелого и решительного. Никаких жертв кинжалу он не поднесет, кроме собственных, добровольно отданных крови и силы. Эти нити привяжут душу наставника куда крепче любых ритуальных убийств, но дадут ему возможность сохранить себя.

И тогда Юкай сможет коснуться прохладного металла и увидеть перед собой пусть неясный, но такой дорогой образ. Разве этого мало?

Обхватив лезвие, он покрепче сжал руку. Кровь из разрезанной ладони растеклась по мечу и сделала неразличимыми символы на погребальной ленте. Прядь густых темных волос легла поверх потемневшей полосы ткани.

– Не держи зла за поруганную могилу, – едва слышно заговорил Юкай, закрыв глаза. Можно было обойтись и без осквернения останков, однако душа крепче всего цеплялась за остатки собственного тела или хотя бы за те вещи, что при жизни были ей дороги.

Мертвенный холод вгрызся в разрезанную ладонь, пополз выше, цепко хватаясь за теряющую тепло кожу. Тусклый свет проник сквозь веки, и Юкай открыл глаза.

Прядь источала едва заметное сияние. Светлые колючие искры пробегали по длинным, наискось срезанным волосам и гасли, касаясь лужицы крови.

Порыв прохладного ветра ударил в лицо, осыпал голову полупрозрачными восковыми лепестками отцветающей яблони и стих. Воздух вокруг сгустился до полной неподвижности, будто вода в стоячем болотце. Потянуло запахом гнили и неясным застарелым привкусом крови.

Высокий крик ударил по ушам, но не снаружи, а изнутри; Юкай согнулся, сдерживая желание закрыть голову руками. Сотни неярких искр закружили в воздухе, рассеивая тьму, и в следующее мгновение сложились в блеклую колышущуюся фигуру. Длинные пряди волос, парящие в неощутимом ветре, искаженное страданием лицо и широко раскрытый темный провал рта становились то отчетливей, то снова расплывались; вымораживающий душу крик менял высоту и силу.

Призванный призрак наконец замолчал, сероватые губы сомкнулись. В глазах Ши Янмей после смерти совсем не осталось серебра – только пульсирующая тьма без проблесков. Изломанно искривив шею и склонив голову к плечу, она посмотрела на Юкая, темными колодцами глаз вытягивая из него остатки решимости.

– Ты, – коротко проскрипела она и взмахнула руками. Лицо ее продолжало меняться, становясь то моложе, то старше, но голос принадлежал древней старухе. – Даже после смерти не можешь оставить меня в покое?

Юкай смотрел на погибшую женщину, растеряв все слова. Если бы он знал, какой конец ее ждет, разве стал бы так ненавидеть? Разве он стал бы тратить время на такую чушь?

– Я пришел предложить тебе месть, – наконец заговорил он и блекло улыбнулся. Рука мерзла нестерпимо, будто дух тянул его жизнь через глубокий надрез; ему следовало поторопиться. Сил в его теле оказалось слишком мало.

– Я мертва, – напомнила Ши Янмей, возвращая улыбку. – Как я могу отомстить? Без чужой помощи я бессильнее мотылька – его хотя бы можно увидеть…

Взгляд ее упал на опутанный лентой меч. На секунду женщина замерла, а потом неудержимо расхохоталась. Смех продлился едва ли больше нескольких мгновений; Ши Янмей прижала тонкие пальцы к сероватым губам и замолчала.

– Стань сердцем моего меча. Тебе придется забыть обо всем, что случилось, всю прожитую жизнь, но я обещаю тебе возмездие.

– Возмездие? – эхом отозвалась Ши Янмей и опустила ладонь. – Достаточно и забвения. Ты пойдешь против брата? Убьешь его?

– С твоей помощью или без нее. Можешь помочь, а можешь остаться и сходить с ума до того времени, пока душа не истлеет, – равнодушно отозвался Юкай.

Госпожа Ши вдруг оказалась совсем рядом – он мог коснуться ее бесплотного силуэта, просто протянув руку. От блеклой фигуры веяло холодом. Призрачные пальцы легли на вторую погребальную ленту.

– Не может быть, – проговорила она, не сводя клубящихся тьмой глаз с кинжала. – Его души по эту сторону нет. Ушел, развеялся, не был – не знаю, но Ши Мина здесь нет. Другая душа… слишком темная, не его.

В висках зашумело. Юкай сжал челюсти до боли, до скрипа зубов.

Неужели даже этой малости ему не позволят?..

– Так ты поможешь мне? – хрипло спросил он, силясь успокоить рой жалящих мыслей.

Ши Янмей вздернула бровь, с усмешкой глядя на юношу:

– Ты знал, что я не откажу. После смерти уже не страшно, терять больше нечего. Ты предлагаешь мне новое начало, как я могу упустить такой шанс?

Женщина словно сбросила с себя груз лишних раздумий и сомнений, оставив только изначальный свой дух – прямой, решительный и строгий. Не медля больше, она протянула руку и кончиками пальцев погладила темные ножны.

– Я ни о чем не вспомню, верно? – мечтательно проговорила она, запрокидывая голову. Рассеянный лунный свет посеребрил тонкое лицо и канул во тьме глаз. – Дай мне новое имя, которое наши враги будут повторять с содроганием. Я не держу зла на императора, его наказание куда тяжелее любой вины, но и покоя до его смерти не найду. Подари мне новую жизнь.

Тучи затягивали звездное небо, не оставляя ни единого просвета. Слишком быстрые, будто на крыльях урагана, они в мгновение ока скрыли луну и опустили тяжелое одеяло тьмы на окутанный беспокойным сном город. Вдалеке глухо зарокотал гром.

Ничто в мире не было белым или черным, ничто не делилось на добро и зло. Как убийство могло обернуться благом, а спасение – смертельной ловушкой, так и созданные человеческими руками орудия никогда не имели изначальной склонности к добру или злу. Немногих людей их цель приводила к тайным знаниям, за которые всегда приходилось дорого платить, и лишь у единиц хватало воли и сил закончить начатое.

В момент сошествия нового орудия в мир оно было чистым и безвинным, как душа ребенка.

Узкая, ослепительно сияющая молния сорвалась с потемневшего неба и с сухим треском вонзилась в деревянный помост, поджигая многажды пропитанные кровью доски. Небесный свет отразился в обнаженном лезвии, будто в зеркале.

Серебристый клинок был длинным и узким, а двуручная рукоять лишилась украшений. Юкай никогда не был мастером трогать души людей словами, и об имени для нового оружия, сплавленного из фамильного меча и мятежного духа, до этого момента не думал. Имя пришло само: криком измученной души, шепотом, который заставит мир содрогнуться.

Под непроницаемым взглядом серебристая гладь дрогнула и поплыла, выпуская из глубины темные символы.

Потянуло дымом. Дерево, принявшее на себя удар стихии, обуглилось и принялось тлеть. Под порывами ветра пламя разгоралось все ярче, вытягивая рыжие лепестки навстречу беззвездному небу.

Подушечкой пальца погладив еще теплый узор, Юкай едва удержался на ногах. Пламя загудело, поглощая помост, и выплюнуло сноп рыжих искр; остатки суховатой травы вокруг уже занимались. От жара потрескивали волосы.

Пожар наверняка заметили. Юкай осторожно спрятал кинжал в сумку, а ленту с именем Ши Мина приподнял в воздух и выпустил из пальцев. Подхваченная ветром, лента долетела до рокочущего огня и вспыхнула, обернувшись пламенной змеей.

Сильно сутулясь, Юкай развернулся и пошел прочь. Сияющий призрачным светом меч он тащил следом как плуг, оставляя полосу вспаханной земли. Сил у него хватало только переставлять ноги.

На гладкой поверхности лезвия появились два символа – «Возвращая долг».