Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 185 (всего у книги 350 страниц)

– Совершенно не удивлюсь, – вяло отзывается она. – Надо думать, вы тоже опасаетесь моих преступных наклонностей?

– Да нет у вас никаких преступных наклонностей, – отрезает он. – Влюбленная барышня, которая назло родителям наломала дров, – таких дурочек пруд пруди. Нет, Анна Владимировна, я опасаюсь иного. Ваше назначение вызвало много переполоха, и стоит вам оступиться, вы утянете вниз и Александра Дмитриевича. Вам сейчас никого не жалко, это бывает после каторги, а я к нашему шефу по-отечески привязан.

– Что же из этого всего следует?

– Коли уж вы намерены на нашей грязной работе сохранить чистые руки, то держите их хотя бы в тепле, – мягко произносит он, наклоняется к ней и кладет на ее колени что-то легкое, почти невесомое.

Она опускает взгляд, с трудом фокусируется. Это нарядные и пушистые варежки.

Глава 34

За завтраком Голубев с досадой отбрасывает от себя газету.

Анна подпрыгивает от неожиданности и расплескивает молоко, которым Зина ее с ночи отпаивает, поскольку верит, что любую отраву только им и выведешь.

– Что такое, Виктор Степанович?

– А вы посмотрите, Аня, сами, – Голубев с омерзением кивает на газету. – Как они по нам прошлись!

«Прогрессивный сыск бьет баклуши», – гласит заголовок. Анна скользит по строчкам вниз: шайка грабителей вольготно орудует в городе, взламывая кредитные автоматоны. Сыщики уже несколько месяцев не могут остановить этот позор.

«Нам рисовали светлые картины: наступление науки на преступность, хитроумные механизмы, разоблачающие злодеев, и молодые орлы в мундирах, коим не страшны никакие уловки жуликоватой братии. Во главе сего прогрессивного учреждения встал господин Архаров, чье имя не сходило тогда со страниц газет.

Теперь же мы наблюдаем забавный парадокс: прославленный отдел СТО демонстрирует образец поразительной технической и оперативной беспомощности. Мошенники играют с ними, как кошка с мышкой, каждый новый взлом – словно звонкая пощечина всей этой выхолощенной ведомственной науке. И чем дольше длится этот фарс, тем настойчивее вопрос: а не являются ли сам господин Архаров с его отделом самыми главными прохвостами нашего времени?»

– Это снова мерзавец Левицкий, – взволнованно и сердито говорит Голубев, расхаживая по столовой. – Не в первый раз уже поклеп на нас возводит…

– Да не переживайте вы так, – просит его Зина, – еще сердце прихватит. Подумаешь, бумажка какая-то… Да тьфу на нее!

– Это тебе тьфу, а Михаил Фёдорович подобные писульки очень плохо переносит.

– Михаил Фёдорович у нас кто? – интересуется Анна.

– Статский советник Зарубин, начальник управления сыскной полиции Петербурга.

– Это который Архарова чихвостил за фабрику, – вспоминает Анна. – Суров, стало быть?

– Суров-то суров, да хуже другое: он скандалов как огня боится… И это еще Левицкий не пронюхал, что вы у нас служите. Страшно представить, какой опус он тогда накатает.

Анна воображает эти заголовки – про лису в курятнике или еще похуже. Дочь Аристова служит механиком в сыске – и это сразу после каторги! Да, перед такой сенсацией ни один уважающий себя писака не устоит.

В прошлом, когда ее имя гремело во всех газетах, на Шпалерную брызги сей сомнительной славы не долетали. Сейчас же спрятаться негде, но Анна не боится – после этапа и станции «Крайняя Северная» ее мало что способно напугать. А вот отец, наверное, будет в бешенстве, ведь он уже лишился доверия императорской семьи. В груди болезненно тянет: человеку с гордостью Владимира Аристова судьба преподносит одно унижение за другим. То жена сбежит с офицером, то дочь загремит на каторгу. А впереди маячит еще одна публичная порка.

Когда-то она так злилась на отца – ведь он буквально жил на своих заводах, изо всех сил пытаясь предложить самые прогрессивные, самые важные инженерные решения. Предлагал новейшие паровые машины для броненосцев и крейсеров, двигатели для царских поездов, выполнял заказы военных ведомств. Мог ночами спорить о сложных насосах, о вентиляционных системах, о механизмах подачи боеприпасов. Подростком Анна тихонечко сидела у окна в отцовском кабинете, слушала эти споры, щедро приправленные расчетами и незнакомыми терминами, и обижалась на то, что она-то никогда не вызывала такого интереса.

Что теперь выпускают аристовские заводы? Насколько ему пришлось переоборудовать их, чтобы освоить новую продукцию? Каким острым было разочарование, когда дело всей его жизни полетело под откос? Вопросы, которые она так давно не решалась себе задать, режут остро, горячо. Анна нехотя допивает молоко и бросает газету в плетеную корзину для мусора.

– Если этот Левицкий напишет обо мне, Виктор Степанович, так что с того? Смею думать, что Зарубин знает, кто работает у Архарова?

– Думаю, Михаил Фёдорович способствовал вашему назначению, – кивает Голубев.

– Ну так, значит, господа Архаров и Зарубин готовы к последствиям, – пожимает она плечами, но на сердце всё равно тревожно, тоскливо.

***

Напрасно Анна вглядывается в Архарова – на его лице нет никаких переживаний из-за возможного выговора у Зарубина. Зато Бардасов потерян и расстроен, бросает на шефа и коллег виноватые взгляды, и Прохоров то и дело похлопывает его по плечу.

Утром на своем столе Анна нашла справку о том, что «Гигиея» добавлена к остальным вещдокам, и справку о том, что пузырек с цианидом, собранным на умывальнике, отправлен на экспертизу. Анна даже не проверила, вернулись ли на место инструменты, потому что в профессионализме Прохорова не сомневается. Сказал, что приберется в каретном сарае, значит, приберется как полагается. Но, кажется, она всё же немного нахваталась цианида, раз не нашла в себе сил закончить всё самостоятельно, да еще и расчувствовалась в «гробу».

Открывает совещание Медников.

– Вчера утром в купе первого класса поезда Москва – Санкт-Петербург было совершено убийство. Тело обнаружил проводник в одиннадцать тридцать утра, это через полчаса после прибытия на вокзал. Билет куплен на имя Ивана Ивановича Иванова, никаких документов или других личных вещей не обнаружено. При жертве были только револьвер, флакон с порошком и стилет.

– Ого, – присвистывает Прохоров, – наборчик на все случаи жизни. Или, вернее, смерти.

Медников супит светлые брови, выражая явное порицание ерничанью на службе. С коротким стуком в кабинет заходит Озеров.

– Доброе утро, прославленный отдел СТО! – иронично приветствует он собравшихся. – Или самые главные прохвосты нашего времени. Какая версия вам больше по душе?

– И вам не хворать, Наум Матвеевич, – в тон ему отвечает Архаров. – Меня, собственно, устраивает та версия, по которой мы покамест не являемся вашими клиентами. Всё остальное сущие пустяки.

– Как мудро! – торжественно кланяется Озеров.

– Неужели этому Левицкому снова сойдет с рук его писанина? – угрюмо спрашивает Петя.

– А вы, Пётр Алексеевич, с Клерком как продвигаетесь? – ласково отвечает вопросом на вопрос Архаров, и мальчишка бормочет, что только-только принял дело.

Медников откашливается, привлекая к себе внимание.

– Убийство в купе, – напоминает он.

– Да-да, очень любопытный случай, – Озеров достает из объемного саквояжа папку с документами. – Итак, лицо обезображено, что затрудняет опознание. Хочется отметить, что есть и более гуманные способы сделать это, но наша жертва умерла мучительной смертью, больше похожей на казнь. Анна Владимировна, объясните собравшимся, как все произошло.

– По моим предположениям, убийца вошел в купе во время длительной остановки в Твери, – вступает Анна. – Поезд находился на станции сорок пять минут. Чтобы уложиться в этот отрезок времени, убийца должен был хорошо понимать, как и что делать. Он модифицировал спиртовую горелку для мгновенного вскипания воды. Затем сорвал и заклинил предохранительный клапан, создав в бойлере смертельное давление. Повернул на сто восемьдесят градусов и намертво закрепил носик крана вверх. А цианид… – тут Анна делает паузу, поскольку не совсем уверена, а гадать ей не нравится. – Я думаю, что убийца насыпал отраву не в бак, а прямо в носик крана или в отверстие стока. Первый же выброс пара и кипятка смыл и растворил яд, ударив им жертве в лицо. Итого, я вчера специально проверила, у меня бы ушло на всё это ровно двадцать восемь минут.

– Мы считаем, что быстрее двадцати восьми минут никто бы не справился? – уточняет Архаров.

– Считаем, – кивает Анна. – Кроме того, у убийцы в руках должна была быть сумка с инструментами. Портфеля или дамского ридикюля хватило бы.

Медников слушает очень внимательно, разве что ушами не прядает.

– Я предоставлю вам подробный отчет через час-другой, – обещает она.

– Что ж вы его вчера не подготовили? – брюзжит Медников.

Прохоров поворачивается к ней всем телом, весело ухмыляясь. Ему явно интересно, укажет ли Анна на то, что накануне уехала из конторы за полночь, засыпая на ходу. Она едва удерживается, чтобы не скорчить ему рожицу.

– К своему отчету я приложу протокол о механической экспертизе, – спокойно отвечает Анна Медникову. – Таким образом вы сможете оценить объем работ.

Петя хлопает глазами: никаких протоколов у них в отделе прежде не водилось. А вот Владимир Аристов всевозможные инструкции очень уважал.

Тень отца как будто становится больше, нависает и беспокоит. И отчего только она никак не уймется?

– Юрий Анатольевич, вы уже телеграфировали нашим коллегам в Москву? Отправили запрос на тамошний вокзал? – спрашивает Архаров. – Надо выяснить, кто, как и когда покупал билет.

– Так точно, Александр Дмитриевич. Но для верности я бы еще снарядил туда кого-нибудь из наших жандармов.

– И обязательно надо узнать, где убийца раздобыл инструмент, – добавляет Анна. – Система «Гигиея» разработана специально для железных дорог, такие умывальники не ставят дома. Мало ли что скучающим пассажирам в голову придет, поэтому конструкция защищена от специальной или намеренной порчи. У «Гигиеи» уникальные гайки с секретным штифтом и левосторонняя резьба на критических узлах. Это значит, что убийце нужны были специфические ключи и навыки.

– А как же вы разобрали систему? – спрашивает Архаров.

– Долго, – вздыхает она. – Без нужных ключей, с полным набором универсальных инструментов у меня на это ушло больше трех часов. Я не знаю наверняка, но логично поднять все записи в депо или вагонных мастерских. Вдруг комплекты для работы с «Гигиеями» выдаются под роспись.

– У-у, милочка, это вы замахнулись. Железная дорога будет нам год голову морочить, – скучнеет Прохоров.

Шеф задумчиво кивает. Глядит на Озерова:

– А что известно о жертве?

– Женщина, предположительно от двадцати пяти до тридцати. Не девица, не рожавшая, – Наум Матвеевич кладет документы ему на стол, докладывает, не подглядывая в них. – Детство, судя по рахитичным изменениям костей голеней и испорченной эмали на постоянных зубах, – голодное, в нищете. Однако последние годы, как минимум пять-семь, жила в достатке: кости крепкие, тело упитано, но не дрябло – мускулатура, особенно в плечах и предплечьях, развита отменно. А самое важное вот что: на правой руке кожа между большим пальцем и указательным загрубела намертво, набита от рукояти револьвера. На указательном пальце тоже мозоль – натерта от спускового крючка. Это от частой стрельбы. А сверху, на втором суставе, палец будто перетянут был бечевкой или ремнем. Это уже след иного обхвата. От узкой стальной рукояти – стилетной, что ли, или фехтовальной…

– А порошок во флаконе, который был при ней, вы успели исследовать?

– Мышьяк.

Архаров смотрит прямо на Прохорова, и его взгляд тяжелеет, мрачнеет:

– Чуете, Григорий Сергеевич, чем дело пахнет?

– Керосином, – бурчит старый сыщик. – Заберут у нас генштабисты этот труп, как пить дать заберут.

– Как это? – охает Медников. На него никто не обращает внимания.

– Москва начнет тянуть, – предсказывает Прохоров, – очень они там не любят, когда им из столицы приказы шлют. Опознать тело мы не сумеем, концов не найдем. Выполнено специалистами. Так, может, и хорошо, если штабисты появятся? Хоть на отделе этот груз не повиснет.

Архаров думает, прикрыв глаза. В кабинете повисает оглушительная тишина. Петя начинает дергать носом, а потом оглушительно чихает, отчего шеф вздрагивает и принимает решение.

– Да ну их всех, Григорий Сергеевич, – тянет он весело, – штабисты то ли вмешаются, а то ли нет. Москва то ли пошевелится, а то ли нет…

– И то верно, – подхватывает Прохоров. Невидимые узы между двумя сыщиками натягиваются и превращаются в крепкие веревки. – Что ж нам, лапки сложить?

– Юрий Анатольевич, вы продолжаете вести расследование в Петербурге, – велит Архаров, – не стесняйтесь обращаться за помощью к Григорию Сергеевичу. Анна Владимировна, как вы смотрите на то, чтобы нам с вами прокатиться до Москвы?

– И в Тверь еще обязательно надо, – без заминки отвечает она. Уехать из Петербурга вдруг хочется нестерпимо.

– Я тотчас же отправлюсь к Зарубину и выбью у него служебное отношение с просьбой о содействии, – заключает Архаров. – С бумагами нам трясти московское железнодорожное управление будет сподручнее.

– И чем больше бумаг, тем оно надежнее, – напутствует его Прохоров.

– Вы только не забудьте мне разрешение на выезд из Петербурга подписать, – напоминает Анна. – Неловко будет, если меня снимут с поезда как поднадзорную при побеге.

***

Анна строчит отчет, строчит протокол, а сердце бьется в ритме железнодорожного вальса. Москва! Москва! Медленная, пряничная и пестрая. Она не была там так долго, что почти забыла ее беспорядочные улицы, вездесущие церковные купола – пузатые и приземистые.

– А Левицкий напишет, что Архаров бежал из Петербурга, напуганный его язвительностью, – переживает Петя, зарывшись в отчетах о прошлых похождениях Клерка.

– Что ж теперь, на цыпочках ходить из-за какого-то писаки? – не соглашается Голубев.

– И всё равно, не надо бы шефу уезжать. Что этот Медников из Воронежа может!

– А Григорий Сергеевич на что? Приглядит, подсобит…

– Пока шеф, как начинающий сыскарь, будет по вокзалам шастать? И вовсе ему не по чину.

Анна сжимает перо так сильно, что пальцы белеют. И жужжит, и жужжит, неугомонный мальчишка. Ему-то что за интерес до чужих дел?

На несколько минут в мастерской наступает благословенная тишина, но потом Петя снова подает голос:

– А если и правда Генштаб заберет дело и тело? Стало быть, обожженная барышня – иностранная шпионка? Или убийца по найму?

– Ах, да замолчите вы! – не выдерживает Анна наконец и, кажется, глубоко обижает Петю.

***

Анна поднимается наверх только после полудня, чтобы отнести Медникову отчет и протокол.

Он по уши в списках пассажиров, служащих железной дороги и провожающих в Москве.

– Это не возможные свидетели, а ночной кошмар любого сыщика, – жалуется он со страданием в голосе. – Они же нас даже не порог не пустят. Поглядите сами: тут у нас баронесса, в третьем купе отставной генерал-лейтенант, в пятом – фабрикант из Иванова. А вот в седьмом особая статья – фрейлина Высочайшего двора. Проводник кланялся ей в пояс, а начальник поезда лично проверял, хорошо ли натоплено. Вы представляете, какой запрос придет из кабинета Ея Величества, если мы к ней постучимся с расспросами?

Анна кладет свои бумаги поверх других, искренне сочувствуя Медникову. Она помнит, как их приняли в доме Штернов, а тут такие чины.

– Юрий Анатольевич, а если вам Ксению Началову с собой взять, чтобы помогла составить портрет жертвы? Нашего Иванова ведь и проводник видел, и другие пассажиры.

– Кто есть Началова? – вскидывает голову Медников.

– Машинистка, работающая с определителем. Знакома с системой Бертильона.

– Это у нас в отделе такая есть?

Посмеиваясь, Анна открывает дверь в комнатку, где стоит определитель. Ксюша кивает ей, тихо щелкает перфоратор, отмеряя человеческие особенности. Медников осторожно, чтобы не разлетелись листы, подходит ближе.

– Здравствуйте, – с изумлением говорит он, – а давно вы в этом шкафу сидите?..

***

Внизу ее окликает дежурный Сёма:

– Анна Владимировна, документики для вас!

– Давайте, – она уже протягивает руку, но жандарм не спешит.

– Вот извольте полюбопытствовать, – говорит он со значением, – билет в купе второго класса.

Она в упор смотрит на болтливого Сёму, и тот даже съеживается под ее прямым, немигающим взглядом.

– Так ведь мы тут поспорили, что если будет первого класса, значится… – и он замолкает, совершенно иссякнув под ее ледяным презрением.

– Новые ставки, Семён? – тихо спрашивает она. – Не слишком ли банально вы рассуждаете для этого отдела? Возможно, люди с вашим образом мышления больше пригодятся на Шпалерной?

– Чего? – пугается он.

Она выхватывает у него билет и «открытый лист на проезд до Москвы».

– Не заставляйте меня вас и дальше запугивать, – коротко просит она. – Это так утомительно.

Отправление этим вечером, в восемь часов.

Слава богу.

Глава 35

Она успевает заехать домой, чтобы собрать вещи, но старая холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, ставит ее в тупик. Хороша будет механик отдела СТО с этаким непотребством.

Голубев крякает и достает с антресолей собственный старенький, но добротный саквояж. Зина пихает в багаж пахучее мыло – для форсу.

– И пирожки, пирожки, – беспокоится она, пристраивая поверх вещей бережно завернутую в бумагу снедь. Бутылка молока ждет своего часа.

– Прольется ведь, – сомневается Анна.

Вместо ответа Зина переворачивает бутылку вверх дном, демонстрируя надежность перевязанной бечевкой пробки из вощеной бумаги.

Приходится смириться и с пирожками, и с молоком, потому что уже пора мчаться на вокзал. Анну провожают вдвоем, и это так непохоже на ее последнее путешествие железной дорогой – долгие дни и ночи в третьем классе. Тогда она мечтала о куске сахара и о том, чтобы уничтожить Архарова… Кажется, целая жизнь прошла.

Несмотря на вечер, на вокзале светло от газовых рожков и снега. Человеческую разноголосицу перебивают тягучие выкрики: «Сбитню горячего!» и «Пирогов, пирогов с луком!». Торговки похожи на неподвижные сугробы у своих дымящихся жаровен. Анна, прижимая к себе саквояж, пробирается сквозь толпу, уворачиваясь от носильщиков. Перрон затянут сизым паровозным дымом.

Архаров, засунув руки в карманы казенной шинели, стоит чуть поодаль от всех, внимательно наблюдая за муравейником служащих, снующих туда-сюда: проводники, контролеры, машинисты, телеграфисты…

– Вопрос! – объявляет он, стоит им приблизиться. – Кто может войти в вагон, никем не замеченный?

– Какой-нибудь истопник? – предполагает Голубев.

– Горничная? – вносит свою лепту Зина.

– Или камердинер, – кивает Архаров. – Человек в ливрее, считайте, невидимка. Прислуга вечно шныряет между синими вагонами и своими желтыми-зелеными… Что ж, нам пора. Анна Владимировна, на случай необходимости – у меня третий вагон, четвертое купе.

– Александр Дмитриевич, а я Ане пирожков положила, – сообщает Зина задушевно.

– Пирожков? – сбивается со служебного настроя Архаров. Анна с увлечением наблюдает, как полицейский начальник борется внутри него с человеком. Человек побеждает. – Пирожки – это хорошо, я сегодня целый день по кабинетам…

– Так там и на вас, коли пожелаете, хватит.

Это неловко – испытывать подобную жадность, и Анне действительно стыдно. А еще жалко пирожков.

– Спасибо за предложение, Зинаида Самуиловна, – улыбается Архаров. – Но подчиненных я обычно провизии не лишаю. Ну, прощайтесь.

И он первым уходит к своему вагону. Анна смотрит ему вслед благосклонно: еще не хватало бегать по поезду с пирожками.

Зина звучно расцеловывает ее в обе щеки, и даже Голубев неловко и коротко обнимает. Всё это так непривычно, что Анна входит в свой желтый вагон в некой прострации. Проводник, коротко взглянув на ее билет, вдруг приходит в волнение:

– Пожалуйте, пожалуйте, в третье купе – там барышни все тихие, семейные, мамаша с двумя дочками.

Анна благодарит, проходит дальше по тамбуру, ищет свое место. Во втором классе ей прежде путешествовать не доводилось, и она с удовольствием отмечает, что купе тесное, но весьма приличное. На диванах уже сидят ее товарки – женщина лет пятидесяти и две ее дочки, хихикающие юные барышни. Анна здоровается, ставит саквояж под ноги, разматывает шаль, однако пальто снимать не спешит. Внутри вроде не холодно, но она всегда так мерзнет. Поэтому она опускается на свободное место как есть и закрывает глаза, осознавая себя. Поезд. Впереди Москва.

– Маша, Маша! – из соседнего купе, где проводник разместил мужчин, зовут капризно.

Рядом ворчат:

– Опять папаше вашему неймется…

– Поди, или проголодался, или по дому затосковал…

– Да мы ведь только сели, Лизонька!

Протяжно и оглушительно гудит паровоз. Соседки шуршат свертками, разносится запах корицы, барышни шушукаются, и долетают только отдельные слова:

– Шелк-то шикарный, а плечи поехали, криворучка шила… А приказчик с Сенной Варьке глазки строит… А она в телеграфистки…

Анну словно окутывают нехитрые чаяния юности – ведь не все ломают себе жизнь из-за распущенных красавчиков. Остаются хорошими и любимыми дочерьми, чтобы потом стать хорошими и любимыми женами. Не связываются с бандами, не сбегают с офицерами…

Как бы сложилась ее судьба, если бы не встреча с Иваном? Превратилась бы она в свою мать, не ведавшую счастья, или в своего отца, увлеченного лишь механизмами? Был ли для Ани Аристовой другой путь?

Она почти засыпает, когда ее будит близкое:

– Сударыня, хотите моченых яблок?

– Маша, Маша, я тоже хочу яблок! – доносится горестное из соседнего купе.

– Вы поужинайте пока всей семьей, – предлагает Анна и выходит в тамбур. Несколько минут стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу, стряхивает с себя дремоту. За окном – снег, снег, а по дороге с каторги было черным-черно.

Потом она медленно собирается, оглядывается по сторонам. У дальнего купе проводник объясняет толстому господину, где найти уборную. Горничная выскальзывает из другого купе, торжественно несет на вытянутых руках дорожный несессер. Это совсем молоденькая и до смерти перепуганная девчонка, одна из тех самых людей-невидимок, на которых никто и никогда не обращает внимания.

– Сударыня, – робко обращается она к Анне, – а вы умеете ходить между вагонами? Мне надо барыне отнести ее вещи, а я страх как боюсь упасть под колеса. Меня же, поди, расплющит, да?

– Первый раз в поезде? – понимающе улыбается Анна и осознает, что и сама никогда не ходила между вагонами. А еще то, что у убийцы было куда больше выходов и входов, чем она думала раньше.

– Я третьим классом ездила! – задирает нос девчонка. – Два раза!

– Давайте вместе, авось не так страшно будет.

– А если расплющит? Как ту несчастную Анну?

– Кого? – вздрагивает она от неожиданности.

– Мне барыня читала, мы так плакали, так плакали, аж глаза у обеих опухли. Там, стало быть, она прям под поезд, из-за любви. Страх!

– Каренина, что ли? – морщится Анна. Этот роман она ненавидит до глубины души. – И охота такой дрянью сердце расстраивать.

Она тянет на себя тяжелую дверь, в лицо бьет холодным колючим ветром и угольным дымом. Под ногами вместо надежного пола – хлипкая решетка, и горничная громко ахает, бормочет под нос молитву. Поручни ледяные, Анна не догадалась надеть варежки, поэтому цепляется за них голыми ладонями. Горничная хватает ее за руку, намертво, несессер упирается в бок, шаг-другой – и вот уже тепло и покой вагона первого класса.

– Ну конечно, – цедит Анна, отдуваясь. Легче легкого!

Здешний проводник спешит мимо с грелкой, на двух перепуганных барышень в скромной одежде не обращает никакого внимания. Горничная торопливо и благодарно пожимает ей локоть и отправляется искать купе своей барыни.

Согревая замерзшие ладони, Анна дует на них, и ей мерещится запах горелой бумаги. «Каренину» ей вручила почитать Софья, заверяя, что сей роман о порочной страсти любую барышню взбудоражит. А отец книгу в камин швырнул. «Если уж решилась жертвовать всеми ради себя, то хотя бы пусть потрудилась стать счастливой!» – сказал он гневно.

Влюбленная Анна тогда поразилась тому, что даже в чувствах отец искал логику…

– Анна Владимировна, вы чего тут?

– Учусь ходить между вагонами, – отвечает она отрешенно. – Кто угодно мог войти в купе нашей жертвы, хоть из второго класса, хоть из третьего. Перебирать пассажиров – что песок просеивать.

– Вам бы отдохнуть.

Она поднимает на него взгляд: черный сюртук, лицо в газовом свете рожка отдает желтизной.

– Вы к проводнику? Он в пятое купе зашел, – говорит Анна. Туда же нырнула и горничная с несессером. Капризная едет барыня, любительница поплакать над глупыми трагедиями.

– Как вы устроились?

– Превосходно. Со мной почтенное семейство, проводник услужливый.

– Еще бы ему не быть услужливым, – усмехается Архаров. – Поди, вся железная дорога взбаламучена вчерашним убийством, а запросов из нашего отдела поступило предостаточно, чтобы верхушка была настороже. Так что кто мы и по какому делу в Москву, догадаться несложно.

– Ну надо же, как быстро в ваших ведомствах новости распространяются, – слабо удивляется она. – Надо думать, над вами весь столичный сыск насмешничал, когда вы меня на службу взяли.

Он беззвучно, но, кажется, искренне смеется:

– Анна Владимировна, коли бы я насмешек боялся, так и вовсе бы в полицию не пошел.

Из купе возвращается давешняя девчонка горничная, и Анна прощается:

– Спокойной ночи, Александр Дмитриевич. Нам пора обратно.

И предусмотрительно надевает варежки.

***

Утро в Москве ленивое, снежное, пушистое. Анна жмурится на ярком солнце: здесь зима уже вовсю разгулялась, а в Петербурге всё еще сыро, ветрено.

Зимы она нынче не очень любит, но эта кажется ей вполне сносной.

Их встречают: солидный румяный господин в жизнерадостной лисьей шубе и жандарм помоложе в длинной офицерской шинели с бобровым воротником.

– Алекса-андр Дмитриевич! – тянет господин, радушно разводя руки, будто собираясь обнять Архарова. – Какие люди!

– Иван Фомич, – шеф коротко и довольно официально кланяется. – Позвольте представить: мой механик, Анна Владимировна Аристова.

Господин окидывает ее беглым взглядом, не выражающим особого интереса. Столичные сплетни сюда еще не долетели?

– Когда мы виделись с вами в прошлый раз, вы были чином пониже, – рокочет он, улыбаясь Архарову так приторно, что подозрительно. – А теперь нам распоряжения за вашей подписью прилетают, отрадно, отрадно. Что же, мои люди к вашим услугам – мы, конечно, не прославленный СТО, но тоже кое-что умеем.

– Нисколько не сомневаюсь, – вежливо отвечает Архаров, но в его интонациях явственно проступает властность. Иван Фомич делает вид, что не замечает ее, торжественно восклицает:

– Но первым делом – завтрак! Обсудим всё за самоваром.

На секунду кажется, что Архаров откажется. Анна бы не удивилась, уж больно Иван Фомич мягко стелет, даже ей хочется от него отвязаться. Но нет, соглашается.

***

В небольшом уютном трактире угощают блинами и молочной кашей с тыквой. Анна с безымянным жандармским офицером, не сговариваясь, усаживаются за край стола, не желая мозолить начальству глаза.

– Ротмистр Соболев, – представляется жандарм, – Лука Платонович. Уж не взыщите, у нас тут всё по старинке, механиков в штате не держим-с. Тем более барышень.

Он примерно ее лет, однако провинциальная патриархальность так и плещется, так и норовит ее забрызгать. Анна неопределенно ведет плечом, прислушиваясь в лисьему господину:

– Признаться, из телефонограммы я мало что понял… Какая-то кислота, какая-то женщина в мужском костюме, экая диковинка! Уж не политическое ли дельце, раз вы лично так срочно к нам примчались?

– Может, и политическое, – легко соглашается Архаров. – Так вы выяснили, кто покупал билетик-то?

– Помилуйте, Александр Дмитриевич, когда бы мы успели! – искренне изумляется Иван Фомич. – Запросик только вчера поступил, пока запротоколировали, пока канцелярию завели…

– Само собой. Что же, мы сами в железнодорожное управление наведаемся.

– Ножками?! – еще пуще поражается лисий господин. – Да к лицу ли вам подобные хлопоты! Вы напишите официальную бумажку, вот и всё. Неужто вы, Александр Дмитриевич, всё сыскарем себя мните? Никак к должности не привыкнете?

Вместо ответа Архаров тянется за новой порцией блинов, всем своим видом демонстрируя скуку.

***

– И как это у вас выдержки хватает, Александр Дмитриевич! – возмущается Анна, когда они садятся в коляску. – Экая бесцеремонность, снисходительность даже!

От ротмистра и других местных сопровождающих Архаров отказался безо всяких колебаний, распрощался любезно и быстро. После чего отправил посыльного, чтобы тот доставил их багаж в гостиницу, и остановил возницу.

– Уж не прониклись ли вы наконец нашей службой? – быстро спрашивает он.

Анна чуть подается вперед, желая быть верно понятой:

– Александр Дмитриевич, вы же прекрасно знаете, что мне предстоит зубами вцепиться в эту службу. Для меня других возможностей стать человеком нет и не будет.

– Вот что мне в вас нравится, – замечает он одобрительно. – Вы с одинаковым пылом совершаете ошибки и их исправляете.

– Никакого больше пыла, – угрюмо заверяет его Анна. – Я твердо намерена взять с вас пример и превратиться в бездушный автоматон.

Из усталости серых глаз проступает уже знакомое ей лукавство – она видела его во время ужина в гостинице, когда Архаров прикидывался банкиром и обещал отдать куш. Он тоже чуть наклоняется вперед:

– А чего вы еще желаете, Анна Владимировна?

– Да разве это имеет значение? – удивляется она.

– Ну вот представьте, закинули вы невод в синее море, приплыла к вам золотая рыбка. Первое, что вы попросите, – это паспорт. Второе – уничтожить меня. А третье?

Она уже открывает рот, чтобы ответить ему, но замирает, поскольку ничегошеньки ей в голову не приходит. Первое желание Архаров назвал верно, второе больше не кажется ей по-настоящему важным, а вот третье…

– Бог мой, – выдыхает Анна, едва не с ужасом. – Должно же быть хоть что-то…

Но она так долго была уверена, что никакого приличного будущего ей не светит, что даже не задумывалась о том, как будет жить, если оно всё же наступит.

– Какая нелепость, – бормочет она, отшатываясь.

– Неужели даже Раевскому не мечтаете отомстить? – равнодушно спрашивает он.

Анна хрипло смеется:

– Вы знаете, что в Москве живут мои бабушка с дедушкой? Родители матери? Я видела их в последний раз, когда была еще ребенком… После отец строго-настрого запретил упоминать о них, не то что навещать. Он вычеркнул все воспоминания о сбежавшей жене, выжег их огнем. Даже повзрослев, я никогда не пыталась связаться с ними или хотя бы разузнать что-нибудь. Так что нет, Александр Дмитриевич, я не мечтаю отомстить Раевскому. Потому что виртуозно научилась отсекать от себя и людей, и воспоминания о них.