Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 7

Потрепанный корабль причалил к столичному берегу, чудом пережив шторм. Двух пиратов смыло за борт, но об этом мало кто беспокоился – только помощник капитана выругался и принялся вспоминать, кого сможет взять на замену. Судя по его лицу, смерть этих двоих была самой меньшей бедой из всех, какие могли приключиться.

Зарево продержалось недолго, но море после него стало каким-то странным: даже Ши Мин, впервые плывущий этими водами, заметил разницу. Любое волнение полностью успокоилось, поверхность стала ровной и неподвижной, как мелкая лужа в безветренную погоду. Выплывать пришлось на веслах, но даже после того, как мертвенное безмолвие осталось позади, море вокруг все еще пугало.

Что случилось на Сибае и откуда взялся шторм, никто объяснять не спешил. Сначала им было не до разговоров: приходилось то воевать с парусами, то цепляться за все, что под руку попадалось, а после моряки погрузились в мрачное молчание и до самого берега цедили слова так редко, будто за них приходилось платить.

Высаживая пассажира, пираты еще раз попросили его отыскать своего капитана, и судно поспешило отплыть подальше в море.

Ши Мин сошел по трапу, с напряжением оглядываясь: других кораблей не было, только пара потемневших от времени лодок болталась неподалеку. На берегу он не встретил никакой охраны, даже грузчиков не было видно – только пустой, медленно остывающий под густым снегом причал.

Чем глубже заметенные улицы уводили его к сердцу города, тем лихорадочнее и оживленнее становилось вокруг. Закутанные люди сновали туда-сюда, но вместо голосов раздавались крики и взрывы истеричного смеха. Стены домов были перепачканы углем, и на каждой повторялся один и тот же символ – грубо намалеванный глаз с отметиной зрачка.

Остановившись посреди дороги, Ши Мин опустил веки, вдохнул морозный воздух и медленно досчитал до шести. Досчитал бы и до десяти, да терпения не хватило; на стенах по-прежнему чернел глаз. Никакой ошибки.

Холод пробирался под одежду и проникал вовнутрь, но мозг остался спокоен. Значит, она все-таки выжила и вернулась… Всегда стоит предполагать самое худшее, но иногда просто не удается представить себе масштабы катастрофы. Быть может, и новый темный император стал лишь очередной марионеткой в руках Безымянной? Ши Мин вдруг ощутил себя стоящим на лестнице, ступени которой обрушивались прямо под ногами. Падая, можно бояться и ушибов, и перелома, но разве кто-то заранее предполагает смерть?..

Ни страх, ни тревога так и не пришли – видимо, душа уже была на пределе. Смахнув с лица снежинки, Ши Мин отвернулся и зашагал дальше, оставляя за собой цепочку смазанных следов. Слишком много усталости, чтобы еще чему-то удивляться. Слишком много всего позади, и на милость судьбы он больше рассчитывать не смел.

Ему нужно попасть во дворец, забрать беспокойного ушастого парня, увезти как можно дальше и забыть и про этот город, и про Безымянную, и про все прошлое. Должен ведь где-то быть берег, на котором им можно будет остаться и просто жить?

Внезапно до боли остро захотелось вернуться домой. Знакомой дорогой проехать между холмами и увидеть дрожащий огонек в окне, распахнуть скрипящую дверь, стряхнуть за порогом всю боль и пепел и войти в тепло. Войти и оказаться моложе – не телом моложе, демоны с ним, с телом, – помолодеть разумом. Вернуть того себя, который еще мог улыбаться и верить в лучшее и не тащил за собой груз сожалений по собственным кровавым следам.

Вернуться назад, но больше не дать себе прятаться от жизни. Оставить себе шрамы, но не боль.

Пар облаками вылетал изо рта, холод пощипывал щеки. Раньше Ши Мин прямиком направился бы по знакомым, но сейчас чуял: никаких знакомых ему тут больше не найти. Только Мастер, да и до него еще нужно добраться. Кто знает, какие силы заправляют городом на самом деле?

Спрятав поглубже озябшие руки, он быстро шел ко дворцу. Стены изрядно потемнели и выглядели потертыми, а главные ворота и вовсе были распахнуты настежь. Возле них скучала одинокая фигура, но одет страж был не по форме и больше зевал, чем следил за редкими прохожими.

Окна чайной сочились теплым янтарным светом, и Ши Мин едва ли не против воли повернул туда. Не за теплом, а за опорой под ногами – быть может, хотя бы там все осталось по-прежнему?..

За дверью он стряхнул с себя налипший снег, оставляя на полу талые брызги, поднял глаза и ударился о болезненный неверящий взгляд.

– Не нужно ничего изобретать. Ты можешь просто прийти, и на тебя никто не обратит внимания. – Вэй Чиен в задумчивости постучал по столу.

Тихие и размеренные удары по дереву вносили порядок в наполненный звуками темный мир, в котором существовал слепой музыкант. Удар – и хаотичные мысли выстраиваются в ровные ряды, тянутся в разные стороны, обретают глубину и плотность; если и существует для Вэй Чиена кара страшнее смерти, то это тишина.

Шаги, скрип подошв, тяжелое дыхание, звук отодвигаемой мебели, звон посуды. Тишины не существует, тишины стоит опасаться, тишина означает только одно: ты еще не мертв, но уже беспомощен. Лучше умереть без мучений, чем жаться в углу и всем существом своим чувствовать приближение чего-то ужасного.

Даже если враги будут лишь плодом твоего воображения.

Очередной удар разорвал его размышления, силой вытаскивая в реальность. В том и прелесть собственного ритма, в нем ты живешь и мыслишь по своим правилам, по своему времени.

– Ты все еще помнишь тот дворец, который покинул, – продолжил Вэй Чиен, с удовольствием прислушиваясь к ритмичному стуку. – Но его давно уже нет. Люди всё еще служат, охраняют входы, готовят пищу, но все это совсем не похоже на то, что было прежде. Они служат из страха, из жалких попыток удержать вокруг себя знакомую картинку. Они не знают, что еще им делать. Раньше люди помнили свое прошлое, строили настоящее и надеялись на будущее, а теперь живут прошлым и боятся открывать глаза. Дело не в том, что по улицам ходить опасно, нет. Просто никто не знает, что принесет новый день.

Отец невесомо, едва слышно вздохнул. Из всех знакомых людей именно отец был самым тихим, почти на грани с несуществованием. Слишком много времени провел он вне – вне времени, вне жизни, наедине с книгами и самим собой. Долгое одиночество приучает человека быть в мире лишь наполовину, делая его присутствие легче и незаметнее.

– Кто мог сбежать, тот сбежал, кто не смог – остался и озабочен только собственным выживанием да наживой. Кто будет заделывать корпус протекающего корабля, если можно загрузить на лодку все сокровища и уплыть? Нескольким людям не сладить с испуганной толпой, даже если это император и Мастер. Пройдет много времени, прежде чем наладится хотя бы какое-то подобие жизни. Мне даже не нужно будет тебя провожать, ты можешь просто войти и… Ты не слушаешь меня!

Монах глухо фыркнул, выражая скорее свое удивление, чем негодование. Он никак не мог привыкнуть к тому, что слепой юноша слышал не только движения его тела, но и тонкие изменения настроения.

– Когда я говорю, а ты слушаешь, это как кидать предметы в стену. – Вэй Чиен отклонился назад и взмахнул рукой. – Мои слова отскакивают и возвращаются ко мне. А когда не слушаешь, то стены нет. Я кидаю, а слова куда-то падают, проваливаются. Так вот, ты можешь в любой день войти во дворец через любую дверь для слуг, никто не станет тебя останавливать. Мастера нет, императора нет, вообще никого нет. Дождешься их возвращения и встретишься с принцем.

В голосе юноши послышалось глухое недовольство. Выросший на задворках благополучного общества искалеченный ребенок все еще жил в нем и не верил ни в какие страшные сказки, потому что не было сказок страшнее реальности. Мир стоит тысячи и тысячи лет, что ему очередной безумец с мечом? А уж упрямое, глухое нежелание отца обратиться за помощью к кому-нибудь, помимо Фэн Юаня, вызывало в нем безотчетное раздражение.

Если бы можно было отцу передать свои уши, то он тоже понял бы. Его вина в том, что не может рассказать отцу о ледяном и странном отзвуке, который стелется вслед за принцем. Звуке, с которым разбиваются льды и время разлетается на осколки, возвращаясь к изначальной тьме; звуке, который не должны слышать живые.

Но он слышит.

– Люди странные, – негромко заговорил слепой музыкант. – Поутру был сильный шум. На дворцовой площади снесли статую Фэй Синя и поставили новую. Без разрешения императора, самовольно. Неслыханная наглость. Статуя не слишком высока и выточена из очень плотного холодного камня. Говорят, камень этот такой черный, что свет рядом с ним становится бледнее. Не знаю, есть ли сходство с нашим императором, но статуя изображает его.

Монах нахмурился, перегнулся через стол и поймал нервно стучащие пальцы Вэй Чиена.

– У подножия уже лежит первая жертва, – едва слышно закончил тот, ощущая тепло чужой ладони. – Они окропили статую кровью и поклоняются ей, как новому богу. Лодка качнулась, и страх сменился слепым обожанием. Я не понимаю, что происходит, отец. Я совсем ничего не понимаю. Почему тебе так нужно влезать во все это? За что ты наказываешь себя? Неужели мы не можем просто уехать отсюда и жить по-прежнему?

Посуда зазвенела, задетая широкими рукавами монашеского платья. Сквозь темноту к Вэй Чиену протянулась знакомая мозолистая ладонь и тяжело опустилась на затылок, разом сметая все мечущиеся в глубинах разума испуганные мысли.

Слепой музыкант только судорожно вздохнул.

– Я не хочу верить в то, что ты говоришь, – наконец буркнул он. – Просто не хочу. Если в мире существует такая угроза – разве это справедливо? Разве не должны с ней воевать всякие великие герои? Почему именно мы? Мы ведь совсем обычные, отец. Обычнее некуда. Легенды хорошо слушать ночью под одеялом или у костра, но участвовать в них отвратительно. Такие истории пишутся кровью и болью, от которых останется только эхо.

Они не станут героями. Никто не вспомнит о том, что они сделали, и это справедливо. Никто не узнает, кто кому вложил оружие в руки и кто его отобрал.

Пора принять друг друга на равных, а не прятаться за старыми масками.

– Ладно, оставим, – нервно проговорил Вэй Чиен и упрямо мотнул головой, сбрасывая тяжелую ладонь. Темные волосы взлетели и шелком опустились на плечи. – Дождемся их возвращения, а потом… Отец?

Стукнула дверь, потянуло холодом. Сидящий рядом человек вдруг исчез. Даже его дыхание оборвалось, и только неровная пульсация сердца стала такой нестерпимо-громкой, будто его вынули из груди.

– Отец? – снова позвал Вэй Чиен. Протянув руку, он уперся ладонью в мелко подрагивающее плечо.

Монах вдруг подался вперед и поднялся, с грохотом опрокинув лавку. Теперь тишина накрыла всю чайную, и даже охрана у двери замолкла, привлеченная громким звуком. Тишина длилась и длилась, и Вэй Чиен боялся шевельнуться.

Что-то произошло, но что?..

Тишину надорвали легкие шаги. Кто-то подошел совсем близко – невесомый, стремительный, пропахший солью и дорожной усталостью.

– Какая неожиданная встреча, – заговорил неизвестный, и голос его оказался тих, строг и равнодушен. У Вэй Чиена вдруг все нутро свело от предчувствия опасности, и он поднялся из-за стола, сжимая в пальцах нефритовую флейту.

Отец продолжал молчать, потом вдруг шагнул куда-то в сторону, запнулся о ножку лавки и снова замер, как животное перед охотником.

– Не думал, что снова увижу тебя. – В голосе незнакомца появилась едва заметная тень тепла. – Впрочем, возвращаться я не собирался. Ты смотришь на меня как на призрака. Что случилось?

– Может, присядем? – напряженно проговорил хрупкий юноша с флейтой. Он опустил голову к плечу и заметно хмурился, темные полоски бровей полностью скрылись под светлой повязкой. – Очевидно, вы знакомы.

Монах с искаженным лицом смотрел на стоявшего перед ним человека. Вздрогнув всем телом, он вцепился в ворот платья. Побледневшие губы беззвучно шевельнулись.

– Знакомы, – подтвердил Ши Мин и первым опустился за стол. Он огляделся немного нервно, покрасневшие от холода щеки заалели еще ярче. Потерев озябшие ладони, мужчина вдруг вспомнил о приличиях и склонил голову. – А с вами мы раньше не встречались?

– Нет, я… сын, – торопливо объяснил музыкант и замолчал, словно размышляя, можно ли говорить о себе правду этому чужаку.

Ши Мин на секунду опешил, рассматривая молодого человека с изящными чертами лица и широкой повязкой на глазах. Нахмурившись, он перевел взгляд на замершего столбом монаха. Между отставным маршалом Вэй Си и нежным маленьким музыкантом не было ни единой сходной черточки.

Монах поспешно опустился следом, с жадностью и недоумением вглядываясь в сидящего напротив Ши Мина. Не отводя глаз, он на ощупь полез в сумку и выдернул лист бумаги, немного смяв края.

Музыкант вздрогнул от резкого шороха и раздраженно дернул уголком рта. Наверняка он был слеп: вряд ли привлекательный молодой человек станет завязывать себе глаза ради развлечения. Присутствие Ши Мина заметно беспокоило его: то и дело он склонял голову к плечу, прислушиваясь, и немного ежился.

Отвлекшись на мгновение, монах торопливо принялся писать. Ши Мин наблюдал за ним, не пытаясь начать разговор. Оба они ощущали себя до крайности неловко и беззащитно, столкнувшись с собственным прошлым.

Полный сил, яркий и уверенный в себе Вэй Си не потерял выправки, но постарел; черты лица его стали суше, лицо избороздили тонкие морщинки. Немота истончила губы, сделала выразительнее глаза. Ши Мин узнавал бывшего наставника – и не узнавал. Тусклый, словно пеплом подернутый образ наложился на полустертые воспоминания.

В памяти монаха Ши Мин, наверное, и вовсе остался юношей с горящими глазами и нервным, не скрывающим эмоций лицом. Сейчас же перед ним сидел взрослый мужчина, и ничего нельзя было прочесть ни по глазам, ни по едва заметной улыбке. Не осталось ни капли той юношеской открытости и хрупкости, из-за которой маршал Вэй Си когда-то выделял способного подчиненного.

Столкнувшись взглядами, оба отвели глаза. Ши Мину на мгновение показалось, что вот-вот внутри что-то дрогнет, оживая, – не чувства, но хотя бы эхо воспоминаний, однако душа осталась безучастна.

Закончив, монах оттолкнул от себя плотно исписанный лист. С тихим шорохом бумага поехала по деревянному столу. Слепой юноша дернулся, словно хотел перехватить ее.

Ши Мин кончиками пальцев прижал лист, но не опустил взгляд.

– Тебя не просто лишили права говорить, верно? – тихо спросил он. – Лишили не права, а самой возможности. Я не хотел такого исхода.

Монах оскалился, и сухие, резкие черты его лица исказил призрак старой злобы. Ши Мин понимающе усмехнулся:

– Нет, я не беру эту вину на себя. Я отдал тебе все, что мог, но исправить твой грех не в моих силах. Значит, беззаконие дотянулось и до храма? Ты сбежал?

Не дождавшись ответа, Ши Мин опустил глаза и прочел первую фразу: «Тебя похоронили в общей могиле».

– Очевидно, не меня. Но все равно обидно, – пробормотал он и усмехнулся. – У Ду Цзыяна не было желания воздать мне почести. Похоронили, значит? Даже интересно, где Ло Чжоу достал похожее тело. Да, это он вытащил меня оттуда, но подробностей я рассказать не могу, в то время я не очень отличался от мертвого.

На второй фразе Ши Мин споткнулся и долго пытался сложить знакомые символы. Хмурился, касался строки пальцами, беззвучно шевелил губами.

Смысл ускользал от него, как юркая рыбина в ручье, которую во что бы то ни стало нужно было ухватить за хвост.

«Твой ученик приходил ко мне после твоей гибели сам не свой, даже обвинял меня. Хотел сжечь монастырь. Почему ты вернулся только сейчас?»

Ши Мин потер лоб и с недоумением поднял глаза.

– Не понимаю, – холодно заговорил он. – Какая-то чушь. Мой ученик не мог прийти после моей мнимой смерти. Он погиб раньше, чем я. Тебе явился самозванец. Ты ведь видел Юкая совсем ребенком и наверняка давно забыл, перепутав его с кем-то другим.

Монах несколько мгновений смотрел в его глаза и вдруг вырвал недочитанный лист из пальцев.

– Вот это дела, – ошарашенно пробормотал слепой юноша и коротко поклонился куда-то в сторону. – Вы, значит, и есть тот прославленный наставник, из-за которого тут всю страну наизнанку вывернули? Честь имею быть вам представленным. Мое имя Вэй Чиен. Благо, что таких… упорных людей вроде вашего ученика по миру бродит не так уж и много. Иначе города давно бы уже в пыль обратились…

Монах перевернул лист чистой стороной и размашисто, наискось написал несколько слов. Поколебавшись мгновение, снова передал записи Ши Мину и глубоко, гулко вздохнул.

«Он жив, но разумом тронулся из-за тебя. Только Ло Чжоу и сдерживает его все это время».

– Вам бы воды, наверное, или чая? – деловито спросил Вэй Чиен, не дождался ответа и пожал плечами. Нащупав чашку, он плеснул в нее ароматной жидкости и подтолкнул к Ши Мину. – Разминулись вы немного. Сначала Мастер умчался как на пожар, потом и ученик ваш в море ушел. Зачем, не знаю, – откуда нам о делах императорских…

– Замолчи, – сквозь зубы процедил Ши Мин с такой яростью, что юноша подавился окончанием фразы. – Что вы несете? Его тело привезли прямо во дворец, никто не стал бы…

Не договорив, он осекся. Паника ледяными щупальцами проникла в кровь и поползла по венам.

Тело? Уж ему ли, похороненному в общей могиле, верить телам или словам находящегося не в себе Ду Цзыяна? Император не смог бы остаться прежним после смерти младшего брата, а уж с влиянием рода Фэн и вовсе оказался беспомощен перед страшной вестью. А Юкая, выходит, уничтожили совсем другой вестью – вестью о его, Ши Мина, смерти.

Как легко и одновременно сложно, как красиво и отвратительно.

И холодно, как же теперь холодно…

– Где он? И где Цзыян? – Слова царапали горло, и Ши Мин торопливо отпил из чашки, едва не обжегшись. Подняв глаза, он растерянно посмотрел на монаха. – Он ведь не мог навредить ему? Нет, подожди…

Бесполезные вопросы сыпались, как горох из прохудившегося мешка.

Слова сыпались, а разум пустел.

Жив. Жив. Жив.

Темный тиран, сумасшедший убийца, хозяин Кота – Юкай? Новый император, за спиной которого орды призраков и дикарей, едва не разрушивший страну до основания, – Юкай?

Какая чушь.

Весь мир снова развалился на десятки осколков, и каждый из них кровоточил – попробуй-ка собрать свою жизнь заново, пока она вытекает по капле.

Музыкант открыл рот, словно хотел было произнести что-то еще, но промолчал.

Опустив голову, Ши Мин с силой сжал руками виски.

– И Мастер с самого начала был рядом, верно? – тихо и уверенно заговорил он. От его голоса пробирала дрожь. – Помогал, как помогал когда-то Цзыяну. Стал правой рукой, как и всегда. Императоры меняются, Мастер остается. Врал… врал и мне, и ему.

– Только последние дни император обходился без него, – подтвердил Вэй Чиен, с опаской вслушивающийся в интонации неподвижного Ши Мина.

– Вот как, – со странной, застрявшей на губах полуулыбкой проговорил Ши Мин. – Вот как.

Он на секунду прикрыл глаза.

– Немного душно, – все так же мягко и спокойно произнес он. – Я ненадолго выйду.

Поднявшись, Ши Мин направился к двери. Тело его казалось стянутым невидимыми цепями. Уже у самого выхода он задел угол чужого стола, едва не опрокинув посуду, но не извинился и даже головы не повернул.

Монах бросился вслед за ним. Схватил за плечо, вынуждая остановиться, растерянно оглянулся на сына.

– Не нужно, – тихо предупредил Ши Мин и осторожно снял руку монаха со своего плеча. – Я вернусь в свой дом, если он все еще цел. Найду вас позже.

В глазах бывшего наставника он видел свое лицо – бледное, неживое пятно без капли эмоций. Уголок губ задрожал и приподнялся в пугающей гримасе.

Он и вправду ничего не чувствовал или, наоборот, чувствовал слишком много – так много, что даже осознать не получалось.

Глава 8

Вся сила в этом мире только и ждет того, кто осмелится ее забрать.

Беды людей исходят только от слабости и нерешительности. Слабость – причина всех неудач. Возьми столько силы, сколько осмелишься.

«Возьми ее всю».

Никаких преград больше не осталось – ни расстояний, ни времени, ни сомнений. Среди бесконечного песка человеческих жизней только трое должны быть рядом, и они больше не посмеют никуда исчезнуть. За них не нужно будет сражаться и не нужно уговаривать.

Все становится куда проще, когда силой с тобой могут меряться только боги.

Ощущение собственного могущества было восхитительным. По жилам словно текла не кровь, а жидкий огонь; казалось, одного прикосновения Юкаю хватит, чтобы развалить скалу по камешку или заставить землю дрожать.

«Брат навсегда останется рядом и примет тебя таким, какой ты есть. Ши Мин никогда не отвернется».

Шепот в голове снова сбился, забормотал что-то неразличимое, негодующее, но Юкай заставил его замолчать. Новым обитателям его головы отчаянно не нравился Кот, но теперь мальчишка принадлежит ему. Это его человек, и никому он не даст его отобрать.

Только вот были ли эти голоса привнесенными извне – или то шептала самая темная сторона его души, не сумевшая обрести голос без чужой помощи?

Какая разница? Никто и ничто больше не отберет принадлежащее ему.

Незримая ладонь силы держала его в воздухе, не давая опуститься на борт. Да и кому захочется снова ходить по земле, если теперь не существует для него никаких земных законов? Пусть люди ползают в грязи, ему же больше нет необходимости.

Пьянящее чувство собственного могущества и неуязвимости кружило голову.

Впервые увидев громаду безучастной ядовитой воды, Юкай ощутил давно подзабытый испуг. Не за свою жизнь или жизнь своих спутников, а страх собственного возможного поражения. Что может быть печальнее отважного воина, погибшего у самого логова дракона, не успев нанести ни одного удара?

Я никогда не хотел убивать или становиться сильнее всех с помощью своего орудия. Я так ненавидел самого себя, что хотел разрушить свое «я» до основания и собрать новое. Я все еще на полпути: прежний я все еще живет внутри вместе со своей трусостью и жалкими попытками казаться лучше. Месть была той стезей, по которой удалось подойти так близко к новому себе.

Вязкая Волна втянула бы в себя любую силу, любой удар. Жадная зеленая пасть была распахнута, как готовый захлопнуться капкан. Просто коснись наживки, наколи ее на острие своего меча: меч создан, чтобы пронзать и разрезать на части. Орудия своей силой бьют точно так же – прямо по телу или по разуму – и наносят такие же кровоточащие раны. Правитель Сибая и стоящий за его спиной монстр были опытными охотниками и не ожидали никаких неприятностей. Откуда им было знать, что темный меч тоже был жаден? Он был куда голоднее и злее, чем Волна, и желал не столько победы, сколько присвоить чужое и сделать своим.

С первым же прикосновением дух меча взвыл от восторга. Орды неприкаянных душ внутри него жаждали этой силы едва ли не больше, чем освобождения; память о свободе и прошлых жизнях стирается быстро, голод же не уходит никогда. Чистейшая мощь разливалась вокруг, оставалось лишь взять столько, сколько уместится.

И меч взял.

Сила, связывающая воду, водоворотом ушла в глубины лезвия и канула, насытив призраков и заставив их замолчать. Магические битвы не длятся часами, а иногда их время и вовсе исчисляется мгновениями.

Правитель Сибая так и не успел понять, в чем заключалась их ошибка. Вся его мощь ушла впустую, провалилась в никуда, а следом сгинула и последняя капля – его собственная душа. Клочок измученного серого тумана пролетел над морем, не имея сил даже скрыться в посмертии.

А вот подземное чудовище оказалось куда как умнее. Продолжи оно делиться своей силой с правителем и Волной – и меч втянул бы ее всю до капли. Наверняка и орудие, и императора такое подношение разорвало бы в клочья, но ни тот ни другой не умели останавливаться.

Ощутив первый холод уходящей в небытие энергии, мрачный бог Сибая без колебаний разорвал все связующие нити. Протянувшиеся под самой кромкой воды щупальца растаяли, сберегая своего хозяина. Волна без подпитки рассыпалась тысячами потоков, а в теле правителя к тому времени не осталось уже ни капли жизни. Любое живое существо стремится защитить себя, и даже боги не исключение.

Ветер с силой то дул в лицо, то вихрем закручивался вокруг тела, бросая пряди в глаза. Юкай с любопытством понаблюдал за потоками воздуха, а потом приказал им прекратить дуть. Ветер стих мгновенно, и только глухой шум беспокойного моря еще продолжал достигать его ушей. Шорох волн почти заглушал суету на палубе далеко внизу.

Словно очнувшись от долгого сна, Юкай осмотрелся. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, оставив на волнах ослепительную золотую дорогу из волнующихся бликов. Хоровод мыслей и голосов стих, отпуская разум на свободу. Коричневое пятнышко корабля с потрепанными полотнами парусов неподвижно застыло далеко под ногами, и при взгляде на него кружилась голова.

Время исчезло, стерлось. Час ли прошел с момента битвы или несколько дней? В памяти не осталось никаких подсказок.

Жизнь императора давно превратилась в гонку на скорость, в которой опережать приходится само время и даже собственную смерть. С самого начала ему следовало выйти из замкнутого круга, подняться на самый верх. Птицам нет нужды метаться в лабиринте – они просто взлетают, оставляя соперников далеко внизу.

Ощутив легкое недовольство, Юкай опустился ниже. На высоте дышалось труднее, а одежда совсем заледенела, но он почти не чувствовал этого.

Корабль был объят паникой. Впавшая в оцепенение Фэн Жулань молча сидела на палубе, не пытаясь подняться. Принцессу окружала стена отчуждения, будто ее уже не было в живых. Спутанные волосы закрывали ее лицо и плечи.

В нескольких метрах от принцессы столпились люди, как облепившие кусочек съестного муравьи. Стоило Юкаю коснуться ногами палубы, как ушей его достиг надсадный хрип.

Фэн Чань удерживала дугой выгнутое тело Кота за плечи, заботливо придерживая голову. Чен Е с покрасневшим от натуги лицом вцепился в ноги. Кот с глухим мычанием рвался из их рук, тело его мостом приподнималось над досками, опираясь только на затылок и пятки; закатившиеся глаза казались лишенными цвета фарфоровыми шариками. С губ его срывалась кровавая пена, а монотонный низкий стон существовал будто отдельно от тела.

Оставшиеся в живых матросы расступились, лица их были темны.

Краем глаза заметив приближение Юкая, Фэн Чань повернула голову и оскалилась. Резкие черты ее исказила дикая, неудержимая ненависть – и боль. В ту же секунду Кот слабо вскрикнул и всем весом рухнул на палубу, вывернувшись из рук нефритовой девы; Фэн Чань тут же забыла о Юкае и забормотала что-то тихим ласковым голосом. Пересев поближе, она уложила голову мальчишки на свои колени и стерла скопившуюся в уголках рта розоватую жидкость.

– Не стоило спускаться, – с напряжением процедила она. – Палуба грязная, как бы вам не испачкаться.

Юкай с недоумением приподнял бровь. Взгляд его медленно скользил по лицам спутников.

Страх. Страх. Страх. И обжигающая ненавистью Фэн Чань.

– Что происходит? – тихо выговорил Юкай, с трудом справившись с собственным голосом. Тело разом будто позабыло и умение ходить, и говорить: слова вышли едва слышными.

Фэн Чань стиснула зубы и подняла голову, глядя ему в глаза.

– Это же магический раб, император, – с издевкой бросила она. – Пока он рядом, ты есть. Когда его нет, нет и тебя – только твое больное почерневшее безумие, реки крови да сила такая, что уже не умещается в человеческом теле. Угадай, почему ты все еще жив?!

Кот обмяк и задышал ровнее, и Юкай вдруг понял, что ушастый мальчишка снова вырос и выглядит юношей лет семнадцати.

– Судьба благоволит тебе, император. – Девушка потеряла последние крохи терпения, слова сыпались на палубу и отдавали горечью, словно не долетевшие до цели стрелы. – И убивать не хочешь, это все меч требует жертвы, а сила нужна для благих дел; и все плохое в тебе вовсе не твое, а влияние духов. А если уж беда какая с головой или силой, так есть ведь раб. Можно просто отдать ему лишнее и смотреть на него вот так, с удивлением, пока он корчится от боли. Вся сила твоя стоит на чужой крови. Кого ты собрался спасать?!

Осторожно опустив голову Кота, Фэн Чань поднялась на ноги и выплюнула прямо в лицо Юкаю:

– Чудовища никого не спасают, а если и спасут, так жизнь после этого покажется хуже смерти.

Юкай прищурился, молча наблюдая за разгневанной девушкой. Внезапно лицо его приняло спокойное и безмятежное выражение. Одним стремительным движением он ухватил Фэн Чань за горло и притянул ближе. Носки ее сапог заскребли по полу, но девушка только усмехнулась:

– Я же не дышу. – И она принялась один за другим разжимать хватку стальных пальцев. – Что ты можешь мне сделать?

– Может, со сломанной шеей ты наконец замолчишь? – прошептал Юкай и поднял девушку еще выше. Он опустил ресницы и не смотрел на нее, прислушиваясь к чему-то в самой глубине самого себя.

Сухой треск заставил всех оцепенеть. Чен Е вскочил на ноги, но Юкай уже выпустил горло девушки. Фэн Чань рухнула на палубу, словно тело ее лишилось разом всех костей.

Фэн Жулань глухо усмехнулась:

– Чудовища нужны не для спасения, а для убийства других чудовищ. – И она попыталась встать, но обессилевшее тело отказалось ей подчиняться.

– Ты забыла свое место. – Юкай холодно посмотрел на лежавшую у его ног Фэн Чань. – Хочешь усмирить свою боль, причинив боль мне? Для этого понадобится оружие пострашнее слов. Винишь меня в смерти отца? Я могу отправить тебя к нему раньше срока. Мастер уверял, что твое тело бессмертно, но никому так и не довелось проверить это.

– Оставь Сибай в покое, – тихо и яростно попросила Фэн Чань. Голос ее дрожал. – Мы справимся сами. Если ты поглотишь еще и нашего бога, то в мире не останется никого страшнее тебя.

– Почему меня должно это беспокоить? – с искренним недоумением спросил император. – Наша договоренность никак не касается тебя, а ты бросаешься на меня, как бешеный пес.

Фэн Чань поднялась на ноги. Багровые отметины на ее горле стремительно бледнели.

– Не завидую я тому, за кем ты гонишься, – усмехнулась она. Протянув руку, девушка поймала прядь вьющихся волос Юкая и сжала ее между пальцев. Темно-каштановые волосы были припорошены инистой белизной. – Тело разрушено. Ты седеешь, и разум все чаще выпускает темную сторону. Когда ты вернешь его, каким предстанешь перед ним? Седым стариком, изнутри съеденным непомерной мощью, захлебнувшимся в собственной жадности монстром? Пока ты еще можешь остановиться – остановись. Назад тебе хода не будет, император. Тебе нет никакого дела до раба, который умирает, отравленный твоей силой; будешь ли ты так же равнодушен перед лицом Ши Мина?

Чен Е поднял голову и умоляюще посмотрел на Фэн Чань.