Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

В горле образовался сухой ком, не дающий нормально вдохнуть. Ши Мин оглянулся на двери дома, надеясь только на то, что Коту не придет в голову высунуть нос.

Ши Янмей опустила руку и в несколько быстрых шагов настигла Ши Мина. Мужчина шарахнулся в сторону, пропуская неуклюже ковыляющую фигуру, но Ши Янмей внезапно попыталась схватить его, мгновенно развернувшись вслед за ним, как подсолнух за солнцем.

Ши Мин отшатнулся, отмахиваясь мечом. Даже в таком положении он старался не ранить женщину, перевернув клинок плашмя и надеясь просто оттолкнуть ее руку. В голове метались десятки мыслей о том, как могла мертвая женщина восстать и что за злое колдовство привело ее по следам мужа, но Ши Янмей быстро заставила его отбросить все сомнения и размышления.

Меч столкнулся с хрупкой ладонью и отскочил, по лезвию прошла волна вибрации, едва не вырвав рукоять из руки. Женщина негромко зашипела и выбросила вперед вторую руку. Стремительности ее позавидовала бы змея в прыжке – поврежденные пальцы сжали ткань рукава, и Ши Мин едва не потерял равновесие от резкого рывка.

Рубаха разошлась, оставляя длинный клок сероватой ткани в руке Ши Янмей. Секунду она разглядывала полосу в ладони, потом выпустила ее и снова двинулась к Ши Мину.

Качнувшись на полусогнутых ногах, тот неуловимым движением сбоку обрушил клинок на шею женщины, срезая обледеневшие пряди. Ши Янмей качнулась, но клинок, прорезав тонкую кожу, врезался в какое-то непреодолимое препятствие. Раздался тонкий и пронзительный звук, от лезвия посыпались едва заметные в солнечном свете искры.

Резко дернув головой, Ши Янмей посмотрела на Ши Мина с легкой обидой.

– Ты не рад мне? – проскрипела она высоким чужим голосом и вытянула обе руки.

Увернувшись от растопыренных пальцев, Ши Мин бросил короткий взгляд на фигуру женщины и резко обрушил лезвие на протянутую руку.

Меч едва не вывернул запястье, отскочив обратно, однако три пальца женщины оказались отрублены. Какое-то время они еще держались на полосках кожи, потом выскользнули из нее, словно горошины из стручка. Вместо костей и плоти на землю посыпались осколки бледного нефрита.

Ши Янмей подняла искалеченную руку на уровень глаз, задумчиво осмотрела ее и лизнула рану. Язык ее был темным, коричневого оттенка. Сморщившись, она вдруг замерла и медленно повернулась в сторону дома.

Дверь была открыта нараспашку, а в проеме стоял Кот. Даже на расстоянии заметно было, насколько он напуган; в руке он крепко сжимал два кинжала, которыми едва научился обороняться.

– Уходи! – закричал Ши Мин, и эхо растянуло его крик по ущелью. Кот замялся, но женщина уже безошибочно нацелилась на него и быстро зашагала к дому.

– Стоять, – негромко приказал Ши Мин, и Ши Янмей замедлилась, словно раздумывая.

Сколько угодно можно было гадать, кто и во что превратил эту в прошлом гордую и чистосердечную дочь рода Быка, но теперь она стала врагом, которого сложно убить.

Помедлив всего мгновение, женщина снова направилась к дому, словно почуяв менее опасную добычу. Ее наверняка не удержат ни толстые, сложенные из бревен стены, ни тяжелая дверь; чем остановить камень, наделенный желанием убивать?

Кот сжался на пороге, но не пытался убежать. Горящими глазами он наблюдал за женщиной, короткие клинки ходуном ходили в его руках. Покрепче стиснув рукоятки, он облизнул пересохшие губы и шагнул вперед.

«Выпорю, – с отчаянием подумал Ши Мин. – Если выживем – обязательно выпорю!..»

Одним длинным прыжком он нагнал существо, скрывающееся за маской Ши Янмей, и рухнул ему на спину, сбивая с ног. Жуткая тварь пробежала еще несколько шагов, пролетела мимо отскочившего в сторону Кота и кубарем вкатилась в дом вместе с Ши Мином.

Каменные пальцы уцелевшей руки сжали его горло, мигом выдавив из легких весь воздух. Он попытался отмахнуться вслепую, но только высек очередной сноп искр. Серебряные глаза сияли прямо напротив его лица, пустые и яростные одновременно, и больше ничего человеческого в чертах женщины не осталось.

Кот вывернулся откуда-то сбоку и с пронзительным воплем нанес удар. В глазах у Ши Мина все расплывалось, горло горело, однако удар он оценил. Не просто стремительный, а неотвратимый – слишком быстрый и сильный для мальчика, едва научившегося держать оружие.

Кинжал с тонким звоном вонзился в ухо Ши Янмей, вошел до середины и застрял, мелко дрожа; Кот потерял равновесие и отлетел в угол. Женщина только тяжело мотнула головой, будто отгоняя назойливое насекомое.

В ушах зашумело. Ши Мин попытался ударить ногами и сбросить с себя цепкое тело, однако удар оказался настолько болезненным для него, насколько же и бесполезным; даже каменную стену сдвинуть было бы проще. Женщина вовсе его потуг не заметила, одной рукой с легкостью выдавливая из него жизнь капля за каплей.

Темнота быстро наползала со всех сторон. Крики, грохот – все звуки едва пробивались сквозь барабанный бой крови.

Ши Янмей вдруг дрогнула, выпустив горло жертвы, и обеими ладонями уперлась в пол. Голова ее дернулась.

Ши Мин судорожно закашлялся. Кот с силой ухватил его за запястья и потянул в угол; опершись на заботливо подставленное плечо, Ши Мин приподнялся.

Посреди комнаты стоял северянин. Рукава его были закатаны до локтей, обнажая бугрящиеся чудовищными мускулами руки, широко расставленные ноги упирались в пол, как колонны, а огромный топор методично взлетал и опускался, с каждым ударом все углубляя трещину в голове Ши Янмей.

Словно ущелье, разлом разделил ее лицо пополам; нос съехал на правую сторону, а левая половина лица вовсе лишилась кожи. Как сброшенная змеиная шкура, она свисала на плечо, обнажив раздробленный нефритовый череп с яростно горящим серебристым глазом.

Женщина все еще пыталась встать. Хальд со свистом выдохнул, неодобрительно покачал головой, поудобнее перехватил топор и ударил с такой силой, что остатки каменного черепа брызнули во все стороны, застучав по стенам.

Ши Мин спиной ощутил, как Кота заколотило; ему самому стало не по себе при виде изуродованной, лишенной головы фигуры, которая продолжала с шорохом ползти, оставляя на полу длинные царапины.

На ощупь притянув пушистую голову к своему плечу, Ши Мин осторожно прижал Кота к себе, поглаживая вздрагивающие лопатки.

– Испугался? – прошептал он.

Голос не слушался, едва пробиваясь сквозь распухшее, огнем горевшее горло. Кот что-то несогласно пробормотал, но прижался только плотнее, щекотно дыша наставнику куда-то в ключицу. Глухие удары и скрежет заставляли его снова и снова дергаться всем телом.

Глава 14

Города меняются куда медленнее людей. Только перемены эти заметнее: вот улица, которой люди проходили ежедневно на рынок или по другим своим делам, вдруг раздалась в стороны, как полноводная река, а чуть дальше в угоду хозяину кусочек земли укрыли за забором, оставив лишь узкий проход.

Однако город, покинутый на долгие годы, кажется вовсе незнакомым. Редкие, чудом сохранившиеся старые дома вызывали горькое чувство упущенного времени. Стены залатаны, а то и переделаны, и крыши совсем другие, и двери с окнами давно пришли в негодность. И человек, ушедший много лет назад, точно так же уже пришел в негодность, и глаза уже горят не так ярко, и пальцы понемногу становятся толще, а едва заметные морщинки – глубже.

Потрепанное монашеское одеяние, старая сумка с заплатами да стопки исписанных бумаг – вот и все имущество, скопленное за годы служения. Жизнь, которую все же не отобрали, оставалась самым ценным подарком.

По пустым улицам только ветер тащил мелкий сор да слепой на один глаз мужчина неопределенного возраста копался в куче хлама, сваленного у стены покосившегося дома. Плотный, бугристый шрам пересекал его лицо от кончика носа к виску, навечно сплавив воедино веки над опустевшей глазницей.

Покосившись на растерянного монаха, остановившегося посреди дороги, нищий пробормотал что-то неодобрительное и споро поковылял прочь, прижимая к груди ворох нечистых тряпок.

Вид искалеченного лица вдруг разбудил воспоминания, похороненные еще два десятка лет назад, однако монах отмахнулся от них и зашагал дальше.

Разжиревшие крысы шныряли по мощеной улице, с деловитым видом выныривали из кустов и скрывались в подворотнях; видимо, новыми жителями столицы стали эти длиннохвостые разносчики болезней.

В монастыре, на каменистом клочке земли, из живности были только птицы да мелкие крабы, похожие на зеленоватые камни с тонкими лапами. Монах с позабытым отвращением перешагнул через крупную темно-серую тварь и тоскливо огляделся.

У него не было возможности продумать свой побег или составить план, как не было и возможности связаться с кем-то по эту сторону жизни; некому было писать. Немногочисленные знакомые, не отвернувшиеся после суда, исчезли в бурном потоке времени. Жив ли кто-то, помнит ли его? Помощи ждать было неоткуда.

Бои бывают разными – спланированными и внезапными, затяжными или стремительными, но есть еще те битвы, которые сама судьба уготовила для тебя. Большая часть ударов в таких битвах достается не телу, а душе и сердцу. От них можно бежать и отворачиваться, но рано или поздно извилистый путь приведет тебя снова к началу и заставит шагнуть вперед. И тут уж только от человека зависит, какую роль он для себя выберет и на что хватит ему смелости. Можно стать генералом на поле и принять всю тяжесть своего решения, а можно остаться безымянным солдатом, подающим стрелы герою. Разные роли, разные награды.

Когда-то Ши Мин разорвал петлю у самого узла, выкупил, вымолил прощение у императора для своего наставника и не дал ему понести наказание за свои деяния. Теперь же воспитанник Ши Мина занял место того, кто готов разрушить все до основания. Змея, кусающая собственный хвост: история, начавшаяся десятилетия назад, снова и снова возвращалась к истоку, затягивая все больше людей. Не стоило отдавать знания в руки страдающего от невыносимой боли принца, но противостоять ему у монаха не хватило бы сил. Быть может, стоило найти слова, которые тронули бы кровоточащее сердце юноши, только вот как теперь угадать, какие слова он согласился бы услышать?

Создание орудий долгие годы было центром его жизни, а теперь станет средоточием чести и смерти, моментом искупления. Способов справиться с духами и орудием было немало, но большая часть требовала смерти его создателя. Монах не знал, остался ли кто-то на стороне Юкая. Найдется ли хоть один человек, готовый на все ради спасения принца? В одиночку он мало что может сделать, только знания предложить да едва наметить путь к спасению, но будет ли кто-то, согласный помочь на этом пути?

Злость, ненависть, страх – все эти мрачные тени по очереди накрывали душу монаха, но эмоции в конце концов ушли, оставив только пустоту. Доблестным героем ему не быть, это в древних легендах предатели оказывались невинными и чистыми и превращались в спасителей; предавший однажды останется темным, как ни пытайся отмыть его добела. Только вот созданное оружие уже не будет бедой одного Юкая, или дворца, или столицы – если духи захватят и искрошат его душу, то управлять ими будет некому. На что будут способны два сошедших с ума призрака, скопившие колоссальную мощь? Нужно остановить все это сейчас, пока есть возможность удержать до сих пор живую и целую душу на самом краю. Не уничтожить средоточие зла, а разорвать ту петлю, которую судьба, промахнувшись, набросила на шею отчаявшегося юноши.

Ведь эта петля с самого начала была предназначена ему – лишенному голоса и имени монаху. Не хочется даже думать, что стало причиной его постыдного поражения: собственная доверчивость, глупость или неудачи, преследующие его на каждом шагу. Все это в прошлом; пора выйти из-за чужих спин.

Оставалось лишь узнать, насколько полно Юкаю удалось воплотить в жизнь свои безумные идеи.

Дворец все так же возвышался над городом. Наверняка и он уже не раз перестроен, однако издали все виделось монаху ровно так, как в юности. Воин без особых амбиций, не безродный, но и не влиятельный – куда ему еще было податься, не имея никаких талантов или цепкого ума?

Воспоминания нахлынули приливной волной, и больше не было сил держать их в узде. Монах замер, глядя на величественное сооружение. В глазах его отражалось само время.

При старом императоре Ду воевали много, но и армия была в полном порядке. Зубами выгрызая себе путь на самый верх, правитель не забывал о тех, кто помогал ему. При нем титул маршала перешел к Ши Ченъяну, уже опытному воину. Маршал был известен не столько сам по себе, сколько благодаря своей жене, урожденной госпоже Юй. Воспитанная во влиятельной и сильной семье, утонченная и хрупкая госпожа родила маршалу наследника, оставила ребенка на попечение нянек и встала в строй рядом с мужем.

Во все времена существовали своевольные девушки, мечтающие о воинской славе. Многие из них шли к своей цели через многочисленные препятствия и лишения, однако никогда еще благородная девушка не меняла свою судьбу столь резко.

Воительницей девушка не стала, однако обузой тоже не была. Решительно отказавшись покидать войско без мужа, она училась защищаться; сгибалась под тяжестью самого легкого доспеха, сменила повозку на норовистого коня, однако ни слова жалобы не произнесла. Быть может, за закрытыми дверями сыпались обвинения и проливались слезы, но в глазах каждого солдата чета Ши была едина и неразрушима, как скала.

Когда монах был лишь воодушевленным юнцом, только-только принесшим клятву и получившим первое оружие, в империи началась охота за предыдущим правящим родом. Среброглазых жителей загоняли, как диких зверей в ловчие ямы. Маршал хмурился, но мало кто знал, какие слова произносились им в стенах многочисленных дворцовых кабинетов или за пологом походного шатра.

Едва познавший вкус первых битв юнец оставался слишком незначительным и незаметным. Он не смел на маршала и взгляд поднять, а при виде императора Ду и вовсе готов был рухнуть на землю. О делах таких высокородных господ он и думать не желал.

Память бывает причудлива: отбирает лица дорогих людей и важные разговоры, а взамен оставляет слова бестолковой песни, которую ребенком распевал во все горло, или случайного незнакомца в причудливом платье. Память монаха накрепко удержала в себе день, когда он впервые смог посмотреть на императора; день, когда ему стало страшно не смотреть, а опустить глаза.

С десятком таких же неопытных юношей их послали в небольшую деревню, куда и добраться было сложно. Узкие тропинки петляли, уводя то в глубины леса, то на каменистые холмы. Ходили слухи, что там скрылись две семьи среброглазых, но даже сейчас монах так и не мог вспомнить, откуда же расползались сплетни. Не то торговцы, раз в неделю заезжавшие в эти дикие места, не то кто-то из местных донес на пугливых беглецов, надеясь получить награду…

Капитан все никак не давал команду начать обыскивать дома, и солдаты прятались в густых зарослях. Коней пришлось оставить в лесу и добираться пешком, путаясь в длинной траве и отбиваясь от жужжащих вокруг насекомых. В той деревне тоже полно было крыс, и по улицам они сновали безо всякого страха, а вот коты не показывались.

Покрытая потом кожа саднила и чесалась, расцарапанные укусы горели огнем, а день медленно клонился к ночи. Два десятка убогих домов в медленно сгущающихся голубоватых сумерках выглядели совсем заброшенными.

Всю ночь пришлось им неподвижно провести в траве, прежде чем земля едва заметно задрожала. Стук копыт разносился над деревней, и всадники не пытались скрыть своего присутствия; присмотревшись, капитан поднялся во весь рост и бросился наперерез.

Из домов начали выглядывать люди. Всадники промчались по единственной улице, вздымая пыль: породистые кони хрипели, а украшения на сбруе сияли в солнечных лучах бесчисленными драгоценными камнями.

Сам император Ду ехал впереди на великолепном коне и с гримасой отвращения осматривал дома. Вся массивная рослая фигура его источала только негодование и ярость.

– Если она здесь, запорю прямо на этой дороге, – мрачно пообещал он. Голос у него был хриплым и сорванным; монаху тогда показалось, что похож он на воронье карканье и никакого величия в нем нет. – Выродков ищите и режьте, ее тащите ко мне.

– Вряд ли она окажется здесь, – прохладно заметил Ши Ченъян. Лицо его было спокойно, но маршал то и дело бросал короткие обеспокоенные взгляды на императора. – До сих пор не удалось доказать, ушла ли она с ними или сбежала в одиночку. Восемнадцать лет прошло. Она могла погибнуть.

– Нет! – зарычал император. Крупный светлый конь, чувствуя злость своего хозяина, испуганно заржал. – Восемнадцать, двадцать – какая разница!

Госпожа Юй держалась позади мужа безмолвной тенью, но и на ее лице было написано беспокойство.

– Младшая принцесса не стала бы жить в таком месте, – пожал плечами маршал, но правитель Ду лишь отмахнулся от его слов.

Солдаты обыскали дома. Среброглазые потомки рода Ху прятались по погребам и ветхим пристройкам, но жители, завидев вооруженных людей, сами указывали места и даже вытаскивали чужаков из самых темных углов. Никому не хотелось ради них распрощаться с жизнью.

Беглецов согнали в кучу посреди улицы, тесня конями. Из-под копыт поднималась тонкая песчаная взвесь, оседая на волосах и коже.

Семеро замотанных в лохмотья тощих фигур сбились в дрожащий ком, окруженные молчаливыми солдатами. Три женщины, подросток, угловатая девушка, держащая на руках младенца, и совсем еще девчонка лет десяти-двенадцати на вид; она одна не прятала глаз, глядя на императора с ненавистью. Одна из женщин в бесполезной попытке защитить задвинула девочку себе за спину и холодно выпрямилась.

Вспоминая себя прежнего, монах мог только горько рассмеяться, глядя на преисполненного надежд юного воина. Тогда в его душе впервые зашевелилось что-то темное, мешающее дышать. Убийство врагов было делом честным и правым, но убийство горстки истощенных женщин и детей? Какой в этом толк, какая честь?

– В лес уведите, нечего трупы посреди дороги бросать, – коротко повелел император. – А мелкую оставьте.

Девочку потянули прочь; от резкого движения она упала на землю. Женщина закричала и забилась, едва не опрокинув державшего ее солдата. Нести ее пришлось в четыре руки, да и вдвоем едва удалось усмирить: отчаяние часто придает сил. Тощий подросток змеиным движением выдернул из-за голенища сапога короткий нож и молча кинулся вперед. Его скрутили по рукам и ногам и так потащили в лес, отбросив немудреное оружие в пыль.

Жители забились по домам, наглухо закрыв ставни. Каким бы сильным ни был страх перед солдатами, крошечный уголек вины продолжал жечь их сердца. Все они понимали, что сделают с беглецами, но видеть этого не хотели.

Девочка с трудом поднялась, потирая расцарапанную ладонь. Она стояла перед императором, как муравей перед скалой, едва доставая макушкой до груди могучего коня.

Маршал молча смотрел на девочку. Госпожа Юй судорожно вздохнула и отвернулась.

– Больше никого не осталось. – Коротко усмехнувшись, император перегнулся через шею коня, пристально разглядывая девочку; маршал едва заметно дернулся, но не решился приблизиться.

Если у девчонки есть хоть какое-то оружие, то она легко может убить императора, вдруг подумал солдат. Воткнуть обломок меча или достаточно крепкую палку прямо в глаз, достать до мозга… Эта мысль не вызвала в нем ужаса, только странное согласие; от этого согласия стало страшнее всего.

Измена ведь не в делах начинается, а в мыслях.

– Последнего в роду убивать нельзя. – Император выпрямился и задумчиво посмотрел на яркий шар заходящего солнца. – У меня у самого есть дети… Ногу отрежь ей, но не убивай.

Договорив, правитель Ду развернул коня и двинулся в путь. Лицо его было безмятежным. Небрежные слова, казалось, наотмашь ударили по лицу госпожу Юй. Она закусила губу и с ненавистью посмотрела на широкую спину, скрытую дорогим плащом.

Маршал на секунду прикрыл глаза и вытащил меч. Чистое лезвие ярко блеснуло в лучах солнца.

Монаху тогда показалось, будто его оглушило. Вот так просто обречь человека на мучения, искалечить его – разве должен правитель быть таким? Неужели нельзя как-то иначе? Какое зло может принести эта девочка, которую едва ли не качает от слабости?

Ветер принес первый тихий крик со стороны леса. Он сразу оборвался, но госпожа Юй вздрогнула. Глаза девочки расширились, и в них впервые показались слезы.

Император обернулся в раздражении:

– Сколько можно медлить?!

Маршал Ши медленно вложил клинок обратно в ножны.

– Я не буду, – спокойно отозвался он, не отводя глаз от ребенка. – Дети и у меня есть. Хочешь убить – убей сам, своими руками.

– Какие жалостливые у меня воины. – Усмехнувшись, император развернул коня. Медленно подъехав на то же место, он с сочувствием покосился на маршала. – Тебе ли крови на руках опасаться? Не поздно ли спохватился?

– Это бессмысленно. Она никогда не станет тебе врагом, – резко ответил маршал.

– С возрастом ты становишься все мягче. – Император протянул руку и коротко хлопнул маршала по плечу. – Сначала отказался Сибай к рукам прибрать, теперь вот это… Я не узнаю тебя. Может, тебе пора на покой?

– Воля твоя. Захочешь прогнать – кто ж тебя остановит? – пожал плечами маршал.

– Да. Кто же меня остановит? – коротко фыркнул император. Вытащив меч, он провел пальцами по широкому лезвию. Ши Ченъян отвел глаза.

Короткий свист рассекаемого лезвием воздуха оказался слишком слабым, чтобы его услышали окружающие. Следом повисла тяжелая и душная тишина.

Удар, нацеленный на девочку, ушел в сторону и обрушился на маршала. Меч наискось прорезал легкий нагрудник, надвое разделив выпуклый силуэт оскаленного дракона. Холодное сдержанное лицо Ши Ченъяна на мгновение стало удивленным. Широко раскрытые глаза отразили розовеющее небо. Тонкие губы едва заметно шевельнулись, по подбородку потекла струйка крови.

– Надо было раньше тебе отставку попросить, – раздраженно проворчал император, глядя, как залитое кровью тело медленно сползло с седла. – Никакого толку от вас… Кругом одни слабаки да предатели, всех жалеют, всех спасают, никто дальше собственного носа не желает смотреть!

Стряхнув капли на землю, он обтер лезвие краем пурпурного плаща и обернулся.

Госпожа Юй смотрела вперед остановившимися, широко раскрытыми глазами; будто ничего не видя перед собой, она медленно вытащила маленький кинжал.

– Это ты вот с этим меня победить решила? – хохотнул император и пнул лошадь маршала. Конь резко скакнул в сторону; тело, запутавшись ногой в стремени, свалилось с седла и потащилось по земле, оставляя широкую кровавую полосу.

Женщина моргнула, оживая. Проводив глазами тело супруга, она резко, почти без замаха послала кинжал в полет.

Короткое лезвие вошло точно между пластин нагрудника справа, под грудью; император охнул сквозь зубы и резким ударом послал скакуна вперед. В два счета добравшись до госпожи Юй, он снова поднял меч.

Удар она встретила, не пытаясь бежать; окаменевший от ужаса солдат видел только широкое окровавленное лезвие, вырвавшееся между ее лопаток.

Глаза императора налились кровью. Вполголоса бормоча неразборчивые проклятия, он выдернул кинжал из своего тела и попытался зажать рану. Только сейчас он заметил молодого солдата, словно статуя стоящего неподалеку.

– Эй ты! Хочешь звание маршала? – Морщась от боли, правитель выпрямился и кивнул на девочку. – Выполняй приказ.

Сколько раз монаху снился тот день, неправильная смерть маршала и его жены, сколько раз в этих снах он вытаскивал свой немудреный меч и сносил голову императору – не перечесть. Однако у тогдашнего глупого солдата никогда не хватило бы сил и смелости убить такого воина, каким был император, пусть даже раненого.

Ему отчаянно хотелось жить. Император не даст долго ходить по земле свидетелю убийства, это было ясно даже такому юному глупцу.

Дрожащими руками вытащив меч, он нетвердыми шагами побрел к девочке. Ноги его оставляли длинные полосы в песке, похожие на следы древнего старика.

Оцепеневшая при виде кровавой расправы девочка была не в себе. Хрупкое тельце тряслось будто в припадке. Глядя на приближающегося солдата, она оступилась и тяжело осела в пыль, больше не пытаясь встать.

Монах замахнулся и опустил меч.

В ту секунду в его голове наступила хрустальная ясность. Нельзя идти против силы, не имея другой силы за спиной; отважные и гордые гибнут первыми. Чтобы вступать в противостояние, нужно иметь власть и мощь, иначе незачем и пытаться что-то изменить.

Перевернув меч плашмя, он ударил девочку по колену, и хруст раздробленных костей заглушил ее пронзительный крик. Император не обернулся, зажимая рану и отъезжая все дальше. Он приказал, и приказ исполнят.

Этот удар стал попыткой очистить собственную совесть и первой жертвой на долгом пути наверх. Под этот крик, перешедший в тихий вой, никому не известный солдат поклялся подняться как можно выше и раздавить императора любыми средствами.

Чету Ши объявили погибшей в битве с последними Быками. Их имена прославляли как пример бесконечной преданности и верности: не дрогнув, они встретили смерть, но спасли правителя Лойцзы. Юный солдат уже спустя две недели стал маршалом, а через пять лет службы изо всех сил сдерживался, глядя на новобранца по фамилии Ши. С нежного лица, так похожего на материнское, смотрели ясные и непреклонные глаза отца. Ши Мин решил продолжить дело родителей, не зная, что клянется в верности их убийце; чувство вины душило монаха, словно петля.

Многое унесло время – и хорошее, и плохое. Самое страшное только унести не смогло, заставляя помнить до последнего вздоха.

Чувства вины и страха стали его спутниками на многие годы; оставив искалеченную девочку на земле, он медленно брел по дороге, когда дверь последнего дома с треском распахнулась.

– Господин, – едва слышно проскрипела древняя старуха, подслеповато щурясь. – А одного-то пропустили!..

В погребе ее дома прятался еще один ребенок. На первый взгляд он был не старше трех лет, глаза скрывала грубая повязка; он замер в углу, в куче тряпья, настороженно вытянув тощую шейку.

Деревянная ступенька тихо скрипнула под ногой солдата. Мальчик съежился и невнятно пробормотал:

– Ма?

– Мать ему глаза выколола, чтобы не узнали его, – обстоятельно пояснила старуха, заглядывая в темноту погреба. – А мне он на что? Мать-то зарезали уже.

Солдат не глядя нащупал полупустой кошелек.

– Месяц, – губы не слушались, и хрип его был едва ли не тише, чем мяуканье безглазого ребенка, – месяц прокормишь его? Я вернусь.

Двадцать семь дней спустя он увез мальчишку, завернув в собственный плащ и назвав сыном. Ни тогда, ни сейчас монах не мог бы объяснить, зачем было тратить столько сил на постороннего маленького калеку, но бывают вещи, в которых нет выгоды. Есть только одно знание – ты поступаешь правильно, верно, именно так, как и должен. Только это становится главной твоей наградой.

Мальчику было всего десять, когда он снова остался один. Монах надеялся, что выделенных надежной семье денег хватило, чтобы ребенок вырос, ни в чем не нуждаясь. Только вот прошло больше одиннадцати лет, и мальчик давно уже стал мужчиной, наверняка позабыв того человека, которого называл отцом. Жив ли он?

Опустив глаза, монах беззвучно усмехнулся. Даже если он чудом найдет приемного сына, что в этом толку? Мальчик не сможет узнать лишенного голоса отца, а отец не сможет ничего объяснить.