Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 350 страниц)

Глава 06

В красном свете лаборатории всё кажется странным и будто крупнее. Погружая пластины в кюветы с проявителем, Анна внимательно запоминает объяснения Пети и досадует, что из него плохой учитель. Он путается в словах, делает длинные паузы, перескакивает с одной мысли на другую и повторяет без необходимости уже понятное.

Вот кто умел легко растолковать даже самые сложные темы, так это ее отец. Самый тупоголовый студент с его лекций выходил просветленным. Маленькой Анна любила ходить с отцом в университет и слушать непонятные термины, формулы и определения, которые наполняли ее сердечко спокойствием и восторгом. Ей казалось, что нет никого красивее и умнее, чем папа.

Тогда она еще была Анютой, Анечкой, и в мамином теплом смехе таяла отцовская резкость. Если подумать, мир выглядел вполне дружелюбным местом, и никто не предупреждал, что однажды это изменится.

Анна порой (всё реже и реже) спрашивает себя: а простила ли она маму? Или всё еще нет? Ответ прячется за тенями прошлого и, наверное, никогда не выйдет на свет, если только однажды они вдруг не встретятся снова.

Она представляет себе, что скажет: ты сбежала от отца, это я понимаю лучше всех; но почему ты не взяла с собой меня?

А может, Анна не сумеет перешагнуть через гордыню и только отвернется презрительно. Ни о чем не спросит, пройдет мимо… Как знать, на что ты способна в минуты потрясений?

Мама сбежала, но не это самое плохое. Плохо то, как ее бегство изменило отца. Как будто Анна осиротела дважды, потеряв сразу обоих родителей. Да нет, куда хуже. Как будто отец стал врагом, от которого некуда спрятаться.

С годами его раны затянулись, и на место ярости пришла холодная отстраненность. Наверное, никто и никогда так жестоко не уязвлял самолюбия великого Аристова, как его собственная жена.

Он кинул смятую записку к ногам Анны, словно обвиняя дочь в преступлении матери. Теперь она уже не помнит точно, что там было написано. Путаное про тиранию, свободу и любовь. Тогда это казалось всего лишь словами, лишенными смысла. Анна смотрела их значение в словарях, но понадобилась встреча с Раевским, чтобы действительно постичь, как много они вмещают.

Его любовь обрушилась откровением: Анна и не понимала, как истосковалась по обычным прикосновениям, теплым словам, пониманию и искренности. Наверное, такое потрясение испытал бы слепец, вдруг увидев солнце.

Раевский был по-настоящему добр, добрее всех, кого она знала. И этого оказалось достаточно, чтобы заполучить ее вечную преданность.

***

Анна уходит с работы точно по времени, испытывая невероятное облегчение, что наконец-то можно перемешаться с прохожими, снова стать безликой и безымянной. Вечерний город равнодушно принимает ее на свои улицы, и она впервые за этот длинный день дышит полной грудью.

В карманах весело звенит мелочь – Анна перебирает в уме нынешние цены, приглядывается не к вывескам, а публике, ошивающейся возле трактиров, наконец решается и торопливо ныряет в некий «Паровой бородач». Мгновенно прошибает паникой: какая толкотня! Какая теснота! Но тут же отпускает – она все еще невидимка. Все заняты только собой, и какая огромная разница в сравнении с теми ресторациями, где она когда-то нежилась в блеске Раевского.

Толкнув себя вперед, Анна всё же заказывает щи и чувствует себя настоящим героем: раздобыла, смогла! Ест, однако, безо всякой охоты, как будто за годы на станции «Крайняя Северная» совершенно перестала понимать, что вкусно, а что нет. Краюху хлеба забирает с собой: будет ей завтрак. И спешит туда, куда с самого утра рвалось ее сердце, – как только стало понятно, сколько всего она пропустила.

Публичная императорская библиотека на перекрестке Невского и Садовой – величественная, монументальная – всегда была для Анны надежным пристанищем. Не сосчитать, сколько часов отрочества было проведено в ее прохладных и тихих залах, где шелест страниц обещал превосходное будущее.

Это в трактир зайти было страшно, а сюда Анна входит свободно. Она всё еще помнит номер читательского билета, но совершенно забывает о том, как неприглядно сейчас выглядит. Не бывшая каторжанка шагает по каменным плитам, а четырнадцатилетняя гимназистка с двумя длинными косами, на воротнике ее шерстяного платья вышиты ключ и циркуль, в лакированных туфлях отражаются роскошные библиотечные люстры.

– Я потеряла читательский билет, – говорит она строгой тетушке на регистрации. Совершенно незнакомой, а ведь когда-то каждую тут знала. – Анна Аристова…

– Паспорт, – устало требует библиотекарша, и рука сначала привычно взлетает к карману, а потом зависает. Анна старается не прятать глаз, достает свою серую жалкую бумажку небрежно, будто она такой же документ, как и все остальные. Однако на лице тетушки немедленно проступает брезгливость.

– С видом на жительство не положено, – сообщает она неуступчиво.

Это как удар под дых, аж воздух выбивает из груди. Казалось бы, пора привыкнуть, но мир в очередной раз рушится, а реальность страшна: Анна Аристова – нынче человек самого низшего сорта.

– Послушайте, – говорит она отчаянно, – но у меня уже есть читательский билет…

– Я ведь и охрану вызову.

Анна разворачивается и медленно, нога за ногу, бредет к выходу. Как всегда, когда она падает, ей не дает разбиться вдребезги ледяная расчетливая злость. Словно Раевский берет ее за руку и, посмеиваясь, нашептывает: «Посмотри, на окнах – стальные противопожарные ставни. Закрываются на засовы изнутри. Но как проржавели петли… А замки в дверях не меняли уже лет двадцать. Здесь всё такое старое, а сторожа так ленивы… Караулка совсем рядом со входом, но это не беда. Мы найдем другую дверь. Что с того, коли они заперты на ночь, Анечка? Это всего лишь жалкая библиотека… Почти оскорбительно».

На улице уже стемнело. Анна обходит здание – три этажа, но ставни первого выше ее головы. Зато с непарадной части здания находится цоколь. Тут даже подтягиваться не нужно, достаточно просто присесть на корточки. Находит подходящее служебное окно, которое, как и полагается, прикрывает массивная противопожарная ставня. Но механизм подъема был давно снят, а саму ставню, слетевшую с одной нижней петли, намертво заклинило в полуоткрытом положении. Остается лишь отвести мешающий угол… Тут понадобится рычаг.

Денег теперь не жалко: если этот город не хочет ее, то и она с ним не собирается церемониться. Поэтому Анна решительно заходит в первый попавшийся ломбард и выкладывает все, что у нее осталось, за складной нож часового мастера. На стальной рукояти закреплены тонкие шильца, лопаточки и крючок для чистки трубок. Никто не посмеет придраться к механику, раздобывшего себе инструмент.

Времени у нее много – библиотека закрывается на ночь только в десять. Анна кутается в пальто, но холода не ощущает. Наверное, потому что излучает его сама. Мимо бронзовых коней она спускается к Фонтанке, втягивает в себя запах речной воды, отдающей илом, носком башмака скидывает туда камешек и долго смотрит на то место, где он утоп, даже когда круги уже исчезли.

Поднимается наверх, останавливается напротив огромных витрин Елисеевского магазина. За стеклом громоздятся пирамиды ананасов, заморские вина, шоколад в блестящих обертках. Яркий свет льется изнутри, и Анна смеется своему отражению – серому тощему привидению.

Восьми лет каторги, оказывается, недостаточно, чтобы начать жить честно. Она ведь попыталась – и признала поражение уже на третий день. К черту всё это.

***

Тонкое шило входит в щель между полотном ставни и рамой, одно точное движение – и ржавый шпенек засова легко поддается. Раздается упругий скрежет, и тяжелая ставня с глухим стуком проваливается внутрь, в темноту подвала. Щели хватает, чтобы просунуть руку, отыскать изнутри шпингалет и отодвинуть его. Створка с визгом поддается, открывая путь. Анна замирает, вглядываясь в черноту, – но ни криков, ни бегущих шагов. Только холодный, спертый воздух, пахнущий старыми камнями, пылью и сладковатым запахом тлена.

И когда она уже решается проскользнуть внутрь, над ухом раздается буднично-безразличное:

– Анна Владимировна, прошу за мной.

Она медленно поворачивает голову и видит того самого филера, встретившего ее в первый день. Архаровская ищейка! Голова дергается назад, будто натягивается невидимый поводок. Анна снова смеется – возможно, она этим вечером действительно сошла с ума, самое время. Поднимается. И бросает в невозмутимое лицо как можно презрительнее:

– Я помню дорогу.

– И всё же я провожу.

***

Красавица, ни о чем не спрашивая, провожает поздних посетителей в небольшую, немного захламленную гостиную. Сегодня Архаров не корпит над документами – в потертом бархатном халате он стоит на коленях перед камином с кочергой и щипцами в руках, возится с потухшими углями. Вот ретроград, отстраненно думает Анна, кто нынче топит камины.

– Вась, что у тебя? – спрашивает Архаров, оглядывается, и его лицо как будто преломляется, каменеет, когда Анна выходит из-за спины филера. – Ясно, – отрывисто чеканит он, и ничего хорошего это «ясно» не предвещает. По крайне мере, их тут же оставляют наедине, и она бы с удовольствием убралась отсюда тоже.

Нет, Анна не боится – хотя стоило бы. В ее положении быть пойманной на новом преступлении значит безвозвратно сгинуть на уже пожизненной каторге. Но дурное безумие еще бродит по венам, и кажется – все равно. Пусть горит вся ее жизнь адским пламенем.

– Говорите, – резко велит Архаров, не предлагая ей сесть. Сам он поднимается, аккуратно ставит щипцы на место, пристраивает кочергу на подставку, да так и стоит у камина. Бархат халата не скрывает напряженной линии прямой спины.

– Пусть ваш филер вам докладывает, – огрызается она.

– А вы что же, скромничаете?

Изворачиваться Анна не намерена, поэтому отвечает без паузы:

– Он помешал мне забраться в…

– Черт бы вас подрал! – вдруг взрывается он, и от неожиданности она хватается за спинку кресла, не в силах поверить, что этот черствый человечишка способен кричать. То, что он при этом даже не глядит в ее сторону, добавляет сцене пугающего сюрреализма. – Еще не поняли, Анна Владимировна, чтó теперь ваша жизнь? Продолжаете играть в безнаказанность?

– Вам-то что за дело, кем я себя считаю? – растерянно выдыхает она.

– Я ведь когда-то был вам другом, Аня, – тихо напоминает он, и ненависть невиданной силы всхлестывается вверх, накрывая ее с головой. Никогда прежде она не понимала, как можно трястись от желания вцепиться кому-то в горло, а теперь трясется.

– Не смейте, – голос не слушается, выходит что-то сиплое, надсадное. – Саши Баскова никогда не существовало. Был только сыскарь Архаров при исполнении. Скажите мне, вы все мои откровения вшивали в дело или только те, что относились к Ивану?

– Вашим откровениям невелика цена, – он, наоборот, успокаивается. Заворачивается в обычное бессердечие, опускается на диван и смотрит на нее цепко, но хотя бы без омерзения. – И стоило утруждаться, писать прошение о возвращении в Петербург, чтобы снова отправиться на каторгу? Оставались бы на станции, к чему мотаться туда-обратно… Впрочем, в следующий раз вас отправят в места куда более страшные, и тут уж вам никто не поможет.

– Какая разница! – вскидывается она. – Все равно это и не жизнь даже!

– Не разочаровывайте меня еще сильнее, – кривится Архаров. – Куда вы там намеревались забраться?

– В публичную библиотеку.

– Куда?!

От его искреннего изумления она испытывает приступ злорадства. Обходит кресло и садится в него без приглашения. Тепло потихоньку пробирается под пальто, и она понимает, как же замерзла во время вечерних блужданий.

– В императорскую, на Невского.

– Зачем?

– Хотела почитать выпуски «Современной механики» за последние восемь лет. Первый рабочий день показал, что я безнадежно отстала. Но оказывается… – тут горло внезапно схватывает спазм, и Анна с ужасом ощущает близкие слезы.

– Не вздумайте разводить нюни, – одергивает ее Архаров. Он снова на что-то злится. – Думаете, я поверю в такую чушь? Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?

Он все-таки идиот. Неужели сложно понять, как тяжело специалисту ее уровня ощущать пробелы в образовании? Анна не может чего-то не знать, это совершенно неприемлемо.

Но объясняться с этим человеком для нее слишком гадко, и она напоминает о том единственном, что еще удерживает ее на поверхности:

– Вы обещали мне встречу с Иваном. Когда?

– Через три месяца, – он отвечает без запинки.

– Так долго?

Как странно: она рада такой передышке. Многие годы ее сердце разрывалось от переживаний за Раевского, но теперь, когда они вот-вот встретятся лицом к лицу, это кажется слишком сложным. Вдруг их свидание окончательно ее разрушит?

– Как показывает опыт, именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку. Мне бы не хотелось утруждаться раньше времени, – безжалостно объясняет Архаров. – Вероятнее всего, вы оступитесь еще раз куда раньше. Признайтесь честно: этот город для вас будто детская копилка, и вам тяжело не запускать в нее руки каждый раз, как вам того захочется. Пьяница не может не тянуться к бутылке.

Она молчит, потому что, пожалуй, впервые готова признать его правоту. Всё так и есть. Яркие погремушки – вот что такое для нее банковские автоматы, сейфы и кассовые аппараты.

– Вы даже не видите во мне человека, – господи, как трудно дается это спокойствие. Упасть бы лицом в подушку и взвыть без лишних ушей. – Для вас я одна из многих поднадзорных, которые все под одно…

– Вот уж глупости, – раздраженно возражает он. – Плохим бы я был сыщиком, если бы не разбирался в трагедиях и мотивах моих подопечных. Нет, Анна Владимировна, я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания.

И она понимает: с нее хватит. Еще одно слово, и все закончится особенно некрасивой истерикой.

– Я дождусь встречи с Иваном, вот увидите, – обещает Анна, поднимаясь. – Можете отозвать своих ищеек.

– Уж позвольте вам не поверить, – усмехается он.

О, как он однажды пожалеет! О своей заносчивости, о своем высокомерии.

А главное – за то, что посмел считать ее другом, а потом, не моргнув глазом, отправил за решетку. Пусть у него такая служба, пусть. Но для чего было в душу-то лезть?..

Она коротко кивает, прощаясь. Мысленно стонет, прикидывая дальний путь до своего общежития. Идти придется пешком – денег больше нет, и завтра надо будет с этим что-то делать.

Что-то, очевидно, законное. Нет, она больше не даст Архарову поводов глумиться над собой или запугивать. Пусть он закрыл глаза на ее выходку сегодня, но будет ли так же снисходителен завтра?

Анна шагает по темным улицам и не очень-то боится всяких мерзавцев – ведь у нее есть личные филеры, присмотрят. Она станет смирной, как овечка. Тем приятнее будет разрушить отдел СТО изнутри.

Глава 07

Анна всегда немного опасалась угрюмой нелюдимой Ольги. Семья Тарасовых – мощных уральских промышленников-староверов – воспринимала перемены, как происки сатаны. Казалось, нетерпимость к механизмам должна была сблизить обеих барышень, но слишком различные им достались характеры. Тем обиднее казалась глубокая связь Раевского и его молчаливой помощницы.

Ольга знала о делах группы больше, чем Анна и Софья, а еще она чаще принимала участие в операциях, о которых остальным даже не сообщали. С Раевским ее не связывали ни дружба, ни даже мимолетная симпатия, это был союз двух людей, которые видели друг в друге исключительно пользу.

– Не капризничай, – отмахивался Иван каждый раз, когда Анна просила доверять ей чуть больше. – Для чего тебе лишние заботы?

Она старалась – действительно старалась – не смешивать все в одну кучу: чувства, обиды, обязанности, мечты и надежды, но не хватало ни выдержки, ни цинизма, ни опыта. Возможно, если бы она провела с Раевским много лет, то научилась бы у него не терять голову от любви, но им достался лишь один короткий год.

Анна помнит тяжелый блеск изумрудного гарнитура, который одним дождливым днем выложила перед ней Ольга. Массивные серьги, колье, кольцо и две броши – одну для корсажа, вторую для прически. Столько цацек сразу вешали на себя только по особым случаям, и понадобилась все ее терпение, чтобы не спросить, откуда этот гарнитур взялся. Явно не из сейфа, о сейфе Анна бы знала, неужели сняли прямо с какой-то дамы?

– Отнеси это вечером в «Старину», – легко попросил Раевский, на всякий случай холодея голосом. Анна знала эти интонации: «будь хорошей девочкой и не задавай вопросов. Помни, что на борьбу нужны деньги».

Она завороженно разглядывала ограненный бриллиантами крупный кабошон и не знала, как рассказать о том, что не хочет идти к скупщику.

Басков – всего лишь шестеренка, с шестеренками не ссорятся, но Анна поссорилась. Нет, давешнее столкновение из-за отношения к механизмам они кое-как залатали, но примерно неделю назад Саша ни с того ни с сего принялся чудить. Он больше не излучал теплое дружелюбие, наоборот стал замкнутым и чужим, хоть и сохранял спокойную вежливость. Однако все равно давал понять: Анне больше не рады в лавке. Напрасно она ломала голову, перебирая их прошлые разговоры – кажется, ничем не обидела Сашу. Отчего же такие перемены? Ну и пусть, не думает же он, что она станет переживать из-за всяких глупостей!

– Может, нам сменить скупщика? – предложила она Раевскому.

– Отчего же?

– Басков не разделяет наших убеждений.

Он рассмеялся, и даже на замкнутом лице Ольги мелькнула усмешка.

– Аня, Анечка, – Раевский потянулся и поцеловал ее в плечо, – какое тебе дело до того, во что верит, скажем, табуретка? Впрочем, если тебе неспокойно, то мы вечером сами наведаемся в «Старину», – и он бросил гарнитур в карман с такой элегантной небрежностью, будто это были дешевые стекляшки.

Раевский верил в чутье – свое или чужое, и никогда не смеялся над предчувствиями.

…Сколько раз она ругала себя потом, что не отправилась сама в проклятую лавку! Ведь именно тем вечером безобидный антиквар Саша Басков предложил простенькое дельце, которое стало крахом группы Раевского.

***

Анна просыпается от короткого стука, близких шагов, острого ощущения чужого присутствия, пальцы стискивают складной нож часовщика, она распахивает глаза и видит давешнюю тетку, уже без папиросы. Та стоит, подпирая круглым плечом хлипкую конструкцию, заменяющую здесь стены.

– Эй, секция номер шестнадцать, – говорит она, усталая уже с утра, – распишись в ведомости. И сегодня женский день, не забудь.

– Стучаться надо, – Анна резко садится и смотрит на тетку с ужасом. Собственная уязвимость настигает ее со всей очевидностью.

– Надо, – лениво соглашается бесцеремонная визитерша, – я и стучусь.

И она демонстративно клацает костяшками пальцев по доскам.

– Какой еще ведомости? – в голове понемногу проясняется.

– Так уборки на общей кухне.

– Здесь есть кухня?

Ну да, откуда же еще временами прилетать запахам еды? Тетка лишь цыкает согласно.

– А женский день?

– В бане.

– Здесь есть баня?

– Понедельник, среда, пятница, не перепутай. Твоя очередь шваброй махать через неделю, на вот, поставь подпись.

Анна царапает по мятой бумаге коротким карандашом.

– А у вас тут строго, – удивляется она.

– А то, – тетка аккуратно складывает бумажонку за пазуху. – Все чехарда, а в любом деле главней всего гигиена! Я Зина, кстати, нынче буфетчица при архаровцах, а прежде акушеркой была. Так что зови, коли что.

– Коли что – что? – Анна ощущает себя невероятно глупой, потому что никак не разберет, для чего ей буфетчица или акушерка.

– Коли то, – она весело таращит глаза. – Девонька, тебе бы молока попить, чахоточная, что ли?

– Да где же его взять-то, – как назло Анне немедленно до слез хочется молока, но у нее только краюха хлеба, половину из которого придется оставить до обеда.

– Это да, – глубокомысленно кивает Зина, – мы тут все от жалованья до шабашки… Ты куда приписана-то?

– Отдел СТО.

– Двести, – с разбегу впадает в раздражение Зина. – Лыкова обходи по широкой дуге, сволочь он. Прохорову всегда нужно что-то заштопать да сготовить, он бобылем живет, лапы не распускает и платит, как порядочный. К Архарову не лезь: Надька у него чисто волчица, вцепится в глотку тут же. Очень она трясется за свое место.

– Так я в штопке и готовке вообще не сильна, – признается Анна. – Механик.

– А коли механик – так чеши к Потапычу, он надысь жаловался, что у него пар-буржуйка плохо греет.

Если бы Анна еще разбиралась в бытовых агрегатах! Ее учили совсем другому, а оказывается – нужно было проще. Вот бы отец заранее знал, что его дочь начнет мыкаться по казенным углам и чинить чужие буржуйки, может, с младенчества бы сослал в какую-то глушь, чтобы глаза бесполезно не мозолила.

Ну ничего, как-нибудь. Одно за другим, а там, глядишь, и…

И – что? Анна понятия не имеет, как будет жить после того, как освободит Раевского и посадит Архарова. Пока и желаний никаких нет, всё одно мрак да безысходность.

***

На ступеньках полицейского управления сидит понурый мужичок, свесив голову. Слышит шаги Анны, вскидывается и тут же разочарованно горбится. Она чуть медлит, не решаясь подойти ближе: а ну как бешеный? Выглядит совсем худо, будто из желтого дома сбежал.

– Соловьев, опять ты здесь, – раздается недовольное за спиной, и она поспешно оглядывается на высокого господина в добротном пальто, от которого неуловимо веет сыском, уж кого-кого, а эту братию она в любой толпе теперь узнает. Хищные черты лица малость заплыли от сытой жизни, но взгляд у господина острый, опасный.

– Борис Борисыч, – мужик бросается наперерез, едва не сбив Анну, застрявшую между ними, – так ведь Ленку-то схоронить надо по-людски. Неделю она у вас лежит… А убивца-то, убивца уже поймали?

– Идет следствие, – цедит господин, и Анна проскальзывает между ними, спешит ко входу. – Ты, Соловьев, не мельтеши, понадобишься – вызовут…

Она не хочет ничего знать про Ленку, которая где-то лежит и про то, кем приходится ей этот несчастный. У Анны нет сил на чужое горе, но оно все равно ее догоняет, потому что мужик вдруг тоненько и страшно начинает подвывать, и невыносимо хочется спрятаться от этого душераздирающего звука. Она уже хватается за потертую ручку тяжелой двери, как чужие цепкие пальцы больно хватают ее за локоть.

– Ну а вы куда собрались, голубушка?

Земля накреняется: вот-вот и она снова услышит «с видом на жительство не положено». Будто она повсюду самозванка, ни на что не имеет право. С трудом вспоминает: есть ведь в кармане и другой документ, куда надежнее.

– На службу, – отвечает Анна со злостью, ее первой и удивившей. – Да пустите вы!

– Наше управление все больше напоминает ночлежку, – хмыкает господин, но руки убирает, позволяет Анне потянуть на себя дверь и войти наконец внутрь. Следует за ней по пятам. – Сема, что мы знаем про данную особу?

– Младший механик у Голубева, – скучным голосом докладывает дежурный жандарм. – Второй день трудятся.

– Совсем Степанович сбрендил, как у него сына посадили, – морщится господин и, миновав холл, поднимается на второй этаж. Анна потирает локоть, неприязненно провожая добротное пальто взглядом. Припоминает буфетчицу Зину и ее советы, после чего интересуется у дежурного Семы:

– Лыков?

– Они, – соглашается молодой жандарм.

– Наслышана, – зачем-то сообщает ему Анна и сворачивает в мастерскую.

Петя, то и дело вздыхая, собирает швейную машинку. Голубев хмуро читает отчет Анны по выезду к студенту Егору Быкову, нервно барабанит пальцами по столу.

– Доброе утро, – неуверенно говорит она.

– Чего ж в нем доброго, – ожидаемо отзывается Голубев. – Анна Владимировна, зайдите в архив и посмотрите, как правильно оформляются отчеты. Уж больно ваша писулька смахивает на футуристическую поэму… А сейчас отправляйтесь к сыскарям, у них опять определитель сломался.

Анна молча берет ящик с инструментами и выходит из мастерской. Она понятия не имеет, куда ее спроваживает Голубев, но уточнять нет никаких сил. Писулька! Можно подумать она никогда не писала отчетов на отцовских заводах, какая разница место преступления это или сломанный агрегат в цеху. Главное ведь смысл, а не форма, а в собственном разуме ей сомневаться пока не приходилось.

– Сыскари. Определитель, – говорит она дежурному Семе.

– Второй этаж налево, – отвечает он, не отрывая глаз от окна, ведущего на площадь. Анна чуть-чуть заглядывает туда тоже: несчастный Соловьев так и стоит на улице, как приклеенный.

Она торопливо отводит взгляд, поднимается по лестнице и поворачивает налево. Дверь к сыскарям открыта нараспашку, высокие узкие пыльные окна неохотно пропускают утренний свет. Все пространство заполняют массивные шкафы и три старых стола, заваленные бумагами, заставленные пепельницами и черт знает еще чем. Неприятный Лыков, покачиваясь на стуле, читает свежую газету. Прохоров неспешно чистит апельсин, перед ним исходит паром кружка чая. Незнакомый Анне мужчина лет сорока с пышными, густо седыми усами, вслух читает из потрепанного журнала:

– На Лебяжье опять вскрыли два кредитных автомата, в который раз уже за месяц. В магазине на Садовом умыкнули партию хронометров, чистая работа, без взлома. На Вознесенском инцидент с омнибусом… Барышня, вы к нам?

Анна не сразу понимает, что барышня – это она. Ее внимание приковано к узкому петляющему коридору, за которым находятся каморки для допросов. Сколько раз она прошла этим коридором? Сколько часов там провела?

– А это не барышня, – охотно поясняет Прохоров, – вернее, барышня, но не только. Наш младший механик, Анна Владимировна Аристова, прошу любить и жаловать.

– Андрей Васильевич Бардасов, – неожиданно благожелательно представляется усатый, – титулярный советник.

Она кивает, потом пугается, что этого мало, и осторожно улыбается.

– Меня Григорий Сергеевич прислал, – поясняет, показывая тяжелый ящик с инструментами. – Починить определитель.

– Сюда, – Бардасов толкает спрятанную между шкафами дверь, проводит ее в просторную кладовку, где стоит нечто настолько любопытное, что Анна тут же забывает о всех бедах, очарованная. Это не похоже ни на один механизм, ей известный, это нечто нелепое из чугуна, латуни и черного дерева, будто вдохновленный безумец скрепил вместе части от разных машин. Она узнает массивную станину, похожую на основание печатного станка, увенчанную сложной системой рычагов. Рядом, за стеклянной панелью, мерцают и переливаются десятки шестеренок, напоминая арифмометр, но в гигантском, почти пугающем масштабе. Махина в два человеческих роста, с паутиной тяг и рычагов, кажется застывшим металлическим чудовищем.

– Господи, – Анна влюбленно проводит пальцами по нагретым механическим манипуляторам. – Что это?

– А, не знаете, – Бардасов улыбается с легким молодым азартом. – Новейшее детище нашей науки, самый современный способ борьбы с преступностью. Экспериментальный образец, таких штук пять по всей империи, но я верю, что будущее за механизмами. Сюда заносятся светописные портреты всех взятых под стражу. Как оно работает, не спрашивайте, я в этих перфокартах совсем не силен.

Анна, увлеченная изучением штифтов и луп, рассеянно кивает, ей не терпится разобрать это чудовище, понять, как именно оно устроено. Это ведь инженерный шедевр – бездушный, затратный и невероятно сложный в обслуживании, но шедевр. Как же далеко шагнул этот мир без нее!

– Вот здесь – три точки смазки, про которые явно все время забывают, а главная приводная шестерня не рассчитана на сильные перегрузки, – бормочет она себе под нос.

Значит, все, против чего они с Раевским боролись – развивается и процветает. Никто не подхватил выпавшее знамя, никто не вышел на баррикады. Люди просто приспособились. Собственная жизнь кажется такой смешной, если как следует об этом подумать.

– Вижу, вы знаете, что делать, – одобрительно говорит Бардасов. – Позаботьтесь о нашей любимой игрушке.

И он уходит, оставив ее в блаженном одиночестве. Лучшее время за это утро, за все прошедшие восемь лет – только Анна и то, что она на самом деле понимает и умеет. В сосредоточенности ее работы нет суеты и тревоги, одно успокоение.

И благодать грубо нарушается резким хлопком двери – реальность снова тут как тут, всегда готова к новому нападению.

– Наш-то вернулся от его превосходительства, – интимно шепчет Прохоров, смешно округляя глаза. – Злющий, что сатана, видать здорово ему накрутили хвост. Анна Владимировна, голубушка, пойдемте быстрее.

– Куда? – теряется она.

– Александр Дмитриевич собирает отдел на совещание.

– Мне тоже там полагается быть?.. Но к чему?

Прохоров хватает ее под многострадальный локоть, тянет за собой.

– Понимаю, никому не охота. Надо потерпеть, Анна Владимировна, да не вздумайте огрызаться, хуже будет. Я помню ваш характер, норовистая вы…

– Была, Григорий Сергеевич, была. Нынче я и сама не знаю, какая, – с удивительной откровенностью признается она, пытаясь поспеть за ним. Это все оттого, что Архарова после вчерашнего видеть гадко. Она еще не готова к новой порции унижений, прежние бы с себя смыть.

В кабинете уже все, они с Прохоровым приходят последними. Анна торопливо забивается в самый дальний угол, не поднимает глаз. Можно ли кого-то ненавидеть так сильно, что даже воздуха не хватает?

– Григорий Сергеевич, что у нас? – голос Архарова резок, нетерпелив, и Анна увлеченно начинает воображать, как его только что отчитало начальство и как этот мерзавец потел и краснел на ковре у неведомого превосходительства.

– Новое дело студента Быкова с Вязкой улицы, – рапортует Прохоров. – Да там ерунда какая-то, Александр Дмитриевич. Якобы у него из сейфа украли некое изобретение, способное выводить из строя простейшие механизмы.

– Виктор Степанович, ваше заключение?

– А меня не было на месте преступления, – ехидно информирует Голубев. – Григорию Сергеевичу взбрело в голову взять с собой младшего механика. Вот, извольте взглянуть, что за отчет она начирикала. Какая-то тарабарщина, право слово.

Анна закусывает губу и исподлобья следит, как листы бумаги ложатся на стол. Архаров даже не пытается их прочитать, вместо этого он коротко уточняет:

– Анна Владимировна?

– Все изложено, – скупо отвечает она, оскорбленная сверх всякой меры поведением главного механика. Она же все крайне понятно описала!

– Теперь своими словами, – настаивает Архаров.

– Своими словами, – она поворачивает голову и объясняет исключительно Голубеву, – студент Быков создал компактный акустический резонатор, способный вызывать деструктивные колебания в металлических компонентах механизмов. Прибор действует избирательно, на определенной частоте.

– Или же студент Быков сочинил байку про резонатор, – парирует Голубев. – А на самом деле хранил в сейфе украденные цацки.