Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 239 (всего у книги 350 страниц)

Глава 17

На ужин пришлось идти. Нужно помириться с Гедеоновой. Я знала, что дворянские понятия гостеприимства не позволят ей выкинуть меня на улицу, пока ухаживаю за раненым мужем. Однако мне хотелось мира.

Андрей поддержал моё намерение. Он обещал лежать, выздоравливать и не влипать в неприятности.

Моё замужество не осталось незамеченным. Место, где я прежде сидела, было занято. Стул для меня поставили в самом конце стола, и Машу разместили рядом. К ней у хозяйки тоже пропал интерес. Спасибо, что вообще пустили на ужин к взрослым.

Зато Александра Владимировича «повысили». Он теперь сидел рядом с Натальей и мог ухаживать за ней. Девушка краснела, смущалась и была абсолютно счастлива. Чего не скажешь о её маменьке, до которой поздно дошло, что рокировка прошла не слишком удачно.

Мы с Машкой поздоровались и заняли отведённые нам места. Если малявка и заметила, что сидит теперь в отдалённой части стола, она этого никак не показала.

Даже здесь я вызывала внимание. Гости старались его сдерживать, но шёпотки и косые взгляды только усиливали эффект.

Принесли закуски. Наконец появилось, чем занять руки и мысли. За столом потёк разговор об ухудшении погоды. Усилившийся ветер завывал в трубе, поддерживая беседу.

– Катерина Павловна, – вдруг обратилась ко мне хозяйка, в один момент заставив всех умолкнуть, – я должна поблагодарить вас. Вы спасли жизнь моему сыну.

Что?

Я перевела взгляд на Гедеонова, который густо покраснел, но как обычно не смел возражать маменьке.

– Простите, вас, кажется, неверно информировали. Жизни Николая Дмитриевича ничего не грозило. Дуэль не состоялась.

– Потому и не грозило, что вы предотвратили эту дуэль. Сегодня мне стало известно, что ротмистр Лисовский бьёт без промаха. Николенька, разумеется, тоже отлично стреляет, – после этих слов Гедеонов покраснел ещё сильнее, – тем не менее, его жизнь подвергалась опасности. Потому я выражаю вам свою признательность, Катерина Павловна, и хочу узнать, как могу отблагодарить за спасение сына.

Перестаньте унижать его прилюдно, хотела я сказать, но не стала. Мне ведь нужен мир с хозяйкой, а это как раз его предложение.

– Позвольте нам с супругом остаться в Беззаботах до его выздоровления, этого более чем достаточно.

– Разумеется, вы можете оставаться, сколько необходимо, – Надежда Фёдоровна нахмурилась.

Кажется, желание выставить меня вон всё же её посещало. Хорошо, что воспитание и благоразумие взяли верх над низменными эмоциями.

Ужин пошёл своим чередом. Снова центральной темой стала завывающая за окном метель. У меня слегка подрагивали руки от напряжения. Разговор с Гедеоновой дался мне нелегко. Зато я поняла, что она вовсе не желала унизить меня или держаться подальше. Просто изменился мой статус. Из невесты сына, пусть и нежеланной, я стала женой одного из раненых офицеров. Обычной гостьей, которая даже в госпитале теперь не сможет работать – ведь замужним такое не положено.

Незамужним, впрочем, тоже. И если бы не путаница с Машкой, из-за которой меня принимали за вдову, работу я б не получила.

После ужина я проводила малявку в её комнату, уложила в постель и рассказала сказку. Маруся капризничала, потому что хотела спать со мной. К счастью, радость от обретения настоящей мамы пока была сильна, и её хватало для убеждения.

В комнату я вернулась ближе к полуночи. Лисовский распластался на постели, цветом лица почти сливаясь с рубашкой. Он что-то говорил вполголоса, русские слова мешались с французскими. Речь была невнятной и отрывистой. У Андрея начался бред.

Я подошла ближе и склонилась над ним. Кожу усеивали капельки пота. Я огляделась. Гедеонова обещала мне помощь в уходе за мужем. И не обманула. Служанки принесли сменное бельё, одежду для Лисовского. А на столе стоял фаянсовый кувшин с тазом и чистые полотенца.

Я смочила одно из них, собираясь стереть пот. Но стоило коснуться лба Андрея, как он застонал, стиснув зубы. Я тут же отдёрнула руку, решив, что сделала ему больно. Но это не я. Боль причиняла рана. Ужасную, невыносимую боль, которую я ничем не могла усмирить. Да и вообще ощущала себя почти такой же беспомощной, как и сам Лисовский.

Вся надежда была на его молодой, сильный организм, который должен справиться без антибиотиков, обезболивающих и нормального медицинского ухода.

Я всё-таки отёрла лицо и шею Андрея влажной тканью. Он продолжал неразборчиво бредить по-французски и по-русски. Я понимала лишь отдельные слова. Лисовский снова был на войне. Устраивал засады, шёл в атаку.

Он ещё не знал, что для него война закончилась. Зато моя битва – за жизнь мужа – только началась.

От прохладной воды Андрея начал бить озноб. Я накрыла его вторым одеялом. Спустя несколько минут пришёл жар. Я знала, что первая неделя после такой сложной операции будет критической. Знала, что его состояние является нормой. Я много раз видела такое в госпитале. Почти спокойно протирала, промывала, и дренировала раны, поила и ворочала с боку на бок, чтобы не было пролежней.

Но там были просто раненые. Почти незнакомые, чужие люди, которым я сочувствовала в меру, желала помочь, но и только. Я даже имена мало кого запоминала.

Но сейчас, когда на месте безликого раненого находился Андрей, мой Лисовский, глупый упрямый баран, я познала всю глубину чёрного отчаяния, перемешанного с безумной надеждой.

Первые две недели выдались просто кошмарными.

Лисовского поочерёдно пробирал то жар, то озноб. Беспрестанно мучила боль. Большую часть времени он проводил в полубреду, который иногда сменялся сном. Каждый раз я надеялась на улучшение, но, казалось, что Андрей просыпается ещё более слабым и усталым, чем засыпает.

Он почти не ел. Зато жажда мучила его почище боли. За день Лисовский мог выпить несколько кувшинов морса, отвара малины или разбавленного мёда. В перерывах иногда мне удавалось его покормить бульоном, жидкой кашей, а то и мякотью печёных яблок.

Я заметила, что лучше всего Андрей ест в присутствии Машки. Первое желание – держать её подальше от немощного отца – сменилось частым пребыванием в комнате. При малявке он старался держаться молодцом, в меру своих сил. Даже улыбался и шутил.

Все процедуры проводились в её отсутствие. Я старалась сберечь остатки самоуважения Лисовского и психику ребёнка.

Каждые два-три часа приходилось переворачивать его то на один, то на другой бок, подставляя подушки под спину. Андрей ругался на меня, требовал прекратить, оставить его в покое, убираться прочь. И это лишь литературные синонимы того, что мне приходилось выслушивать.

Наверное, стоило отступить, попросить Надежду Фёдоровну, чтоб выделила ему сиделку из прислуги. Но я не могла. Не могла допустить, чтобы кто-то видел Лисовского таким.

Поэтому продолжала его ворочать, протирать прохладной водой или укрывать вторым одеялом, менять пропотевшее бельё.

Дважды в день приходил Петухов. Он открывал рану, убирал дренаж и промывал солёным раствором. Каждый раз я пристально следила за мимикой лекаря, стараясь не пропустить тот момент, когда что-то изменится. В лучшую сторону или худшую.

Зато рана на голове, и вправду, оказалась не слишком серьёзной. Она прекрасно заживала, Мирон Потапович снял швы и пообещал, что скоро за волосами шрама почти не будет видно.

Однако за голову Лисовского я и прежде не сильно переживала. Он же как баран – может биться в закрытые ворота и даже сотрясения не будет.

Я пряталась за сарказмом, чтобы окончательно не отчаяться.

Всё это время к нам доносились хорошие вести. Наши побеждают, гонят французов во весь опор. Но были и другие: отступая, наполеоновская армия разрушала и сжигала всё, до чего могла дотянуться.

Раненых меньше не становилось. И желание многих – вернуться обратно в Дорогобуж – оказалось несбыточным. Город стоял в руинах, покрытых чёрной сажей и белыми шапками снега.

Как-то за обедом лекари заговорили о большом количестве пострадавших и просто больных среди крестьян.

– Им нужна наша помощь, – убеждал Александр Владимирович. – Мы можем сообщить по деревням место и день приёма. Выбираться раз-два в неделю на пару часов. И спасти многих людей.

– Крестьян, – перебил его пламенную речь Михаил Данилович. – Всего лишь крестьян, у которых есть свои знахарки. Они собирают травы и делают из них отвары.

– Вы прекрасно знаете, Михаил Данилович, сколь многое невозможно вылечить травами! – вспылил молодой доктор.

– Знаю, дорогой Александр Владимирович, – хирург как ни в чём не бывало отрезал кусочек мяса и положил в рот. Прожевав, он продолжил: – Однако не вижу для них иной альтернативы. Отправлять лекарей к крестьянам и при этом на весь день ослаблять госпиталь, где постоянно нужны руки, это блажь.

– Михаил Данилович прав, – вдруг подал голос Петухов.

Я с удивлением взглянула на него. Не ожидала, что Мирон Потапович присоединится к мнению неприятного хирурга. Прежде мне казалось, что Петухов не делает различий в спасении жизни аристократа или крестьянина. Однако он продолжил.

– Парой часов тут не отделаешься. Раз пострадавших среди крестьян много, их и придёт много. Приём может затянуться до вечера.

Александр Владимирович сник. Петухов обладал авторитетом, может, чуть меньшим, чем возглавляющий госпиталь хирург. Без его поддержки шансов собрать команду помощи крестьянам почти не оставалось.

Вопрос можно было считать закрытым. Все вернулись к обеду. И тут Мирон Потапович продолжил.

– Есть у меня одна мыслишка, как и приём для крестьян организовать, и госпиталь без рук не оставить. Однако тут потребуется благословение нашей хозяйки.

Лекари удивлённо уставились на Гедеонову, а сама она вперила взгляд в Петухова.

– О чём вы говорите, Мирон Потапович?

– Дорога к Беззаботам одна и ведёт она мимо деревеньки. Зуево, кажется.

– Зуёво, – поправила его Надежда Фёдоровна.

– Зуёво, – Петухов согласно кивнул. – Деревня совсем рядом с усадьбой расположена. Коли вы, Надежда Фёдоровна, позволите один из домов под приём занять, то никакой обоз мимо нас не проскочит. И благое дело сделаем.

– Надежда Фёдоровна – добрейшая женщина из всех, кого я встречал, – Александр Владимирович засветился надеждой после слов Петухова. – А спасённые души век Господа за ваше здоровье и благополучие молить будут.

– Да, маменька, это благое дело, Александр Владимирович правду говорит, – вдруг неожиданно для всех подала голос обычно молчавшая Наталья.

Она тут же смутилась пристального внимания, замолчала и со рвением принялась жевать кислую капусту.

– Что ж, – Гедеонова явно не испытывала восторга от вмешательства дочери, понимая, чем оно вызвано, но и препятствовать благому делу не желала. – Если Михаил Данилович не станет возражать, я и подавно не буду.

Неприятный хирург равнодушно пожал плечами.

– Вам решать, чем занимать себя в свободное время. Главное, чтобы это не вредило работе госпиталя.

Александр Владимирович от восторга был готов расцеловать всех вокруг. Но только один человек за столом отвечал ему взаимностью.

После обеда я оставила Машу с Василисой и нашла Петухова.

– Мирон Потапыч, возьмите и меня с собой в деревню. Вы знаете, я буду полезной.

– Голубушка, но как же ваш супруг? – доктор в удивлении воззрился на меня. – Разве допустимо подобное?

– Прошу вас, – я почувствовала, что на глазах у меня выступают слёзы. – Мне необходимо отвлечься, иначе я скоро сойду с ума.

Петухов посмотрел на меня внимательно и кивнул.

– Хорошо, я сообщу, когда будет приём.

Глава 18

Бригаду собрали через два дня.

Андрей с утра пребывал в дурном настроении. Боль грызла моего супруга, а он – меня. В переносном, к счастью, смысле.

Поэтому я сообщила ему в самый последний момент.

– Андрей, я сегодня уйду на весь день. Скорее всего.

Он вскинул на меня удивлённый взгляд. Не ожидал, что после двух недель бессменного дежурства у его постели я вдруг куда-то уйду. Я приготовилась к расспросам и всплеску раздражительности. Однако Лисовский лишь устало прикрыл глаза,

Во мне шевельнулось чувство вины. Может, остаться? Что там без меня не справятся? Но я вспомнила, почему так сильно хотела пойти. Мне необходимо немного воздуха, пространства, где не будет Андрея и постоянного беспокойства о нём.

– За тобой присмотрит Василиса, не обижай её, пожалуйста.

– Не надо за мной присматривать, я не ребёнок, – рыкнул он.

– А капризничаешь очень по-детски, – возразила я мягко, понимая в эту минуту, что точно пойду. И не только сегодня.

Мои чувства к нему подвергались серьёзному испытанию. Ещё не вкусив радостей супружества, я уже с головой окунулась в его тёмные глубины.

Дождалась, когда придут девочки с завтраком. Машка сразу забралась на кровать, расспрашивая о папином самочувствии. Я смотрела, как меняется выражение его лица. Как уходит раздражение. И на короткое мгновение Лисовский забывает о боли.

– Вась, – подошла к столу, куда горничная поставила поднос с жидкой кашей, сдобренной молоком, – Андрей Викторовича необходимо переворачивать на бок каждые три часа. Под спину подложи подушки, чтоб держали. Если не справишься, зови Мирона Потаповича. Он остаётся в госпитале.

Василиса вскинула на меня испуганный взгляд. Она побаивалась Лисовского и ещё ни разу не оставалась с ним наедине.

– Да, Катерина Павловна, – однако высказать свои опасения вслух не посмела.

Поэтому я подбодрила её.

– Не бойся, он тебя не обидит. А что ругается, так это от боли. Выздоровеет, увидишь, как изменится.

Вася робко улыбнулась. И с опаской понесла тарелку. А я направилась к двери под пристальным взглядом Андрея. Оборачиваться не стала, чтобы чувство вины не заставило остаться.

Зато на улице вдохнула полной грудью, чувствуя, как отступает, растворяется тяжесть.

В деревню мы отправились вчетвером. Александр Владимирович – как зачинатель этого мероприятия. Снегирёв, у которого оказалось красивое имя – Януарий. Пожилой помощник лекаря, прежде работавший цирюльником. Его звали Осип Аристархович, но все, экономя время, называли Осип Стахович или просто Стахович. Трудно сказать, сколько времени при этом экономилось, но Стахович нисколько не возражал. Он вообще был добродушным дядькой.

Мы шли по протоптанной дорожке. В деревне жила большая часть усадебной прислуги и проходила здесь дважды в день.

Нам выделили просторное помещение в избе старосты. Здесь было чисто, но не слишком уютно. Может, потому, что всё лишнее перенесли в другую комнату, скрытую занавеской. Нам оставили только лавки, большой обеденный стол и несколько грубо сколоченных табуретов.

Мы решили разделиться. Я и Стахович встречаем людей на входе, определяем степень сложности. Если дело серьёзное, отправляем дальше, к фельдшеру или врачу, которые заняли по углу. На столе мы разместили перевязочный аппарат и несколько баночек с мазями.

Михаил Данилович дал, что не жалко. Так что я не ожидала от них хороших лечебных качеств.

Сына старосты, смышлёного мальчишку лет десяти, попросили стоять на дверях и приглашать больных.

– Никитка, зови двух первых, – велел Осип Стахович, когда мы приготовились.

Судя по солнцу, сейчас было около девяти утра. Мальчишка открыл дверь. В сенях толпились пациенты, заполняя всё свободное пространство. Прежде я не думала, что такое количество людей может сохранять абсолютное молчание. Однако из сеней не доносилось ни звука.

– Первый кто, заходи, – звонко крикнул Никитка, гордый порученной ему обязанностью.

В дверь просочилась полная женщина лет сорока пяти. Она перекрестилась, глядя на иконы, затем поклонилась нам со Стаховичем и осторожно спросила:

– Хто тута лечит?

– Иди ко мне, голубушка, – ласково позвал старый помощник и выговорил мальчишке: – Никитка, тебе ж сказали, по двое запускай. Али счёту не обучен?

Мальчик покачал головой, подтверждая догадку Стаховича.

– Никит, ты запускай одного и сразу ещё одного, – посоветовала я.

Он послушно открыл дверь и позвал:

– Ещё первый заходи, – и впустил женщину с годовалым ребёнком на руках.

– Идите сюда, – я указала на стоящий передо мной табурет, – садитесь и рассказывайте.

Сесть она не успела, малыш начал сильно кашлять.

– Александр Владимирович, к вам, – решила я, провожая женщину в правый угол. – Никит, следующего.

Я не ожидала, что больных окажется настолько много. Они шли нескончаемым потоком. Только я успевала осмотреть одного, промыть рану, забинтовать, дать подробные инструкции, что делать дальше, как заходил следующий.

В основном приводили больных детей, но были и раны – резаные и огнестрельные.

У одного огромного бородатого мужика в плече застряла пуля.

– Чесаться неудобно, – пожаловался он басом, – царапается.

У девочки-подростка через всё лицо шёл шрам, похожий на мой. Я даже провела ладонью по щеке, где он когда-то находился. В отличие от моей, рана девочки не заживала. Похоже, она отковыривала корочку, ещё и грязными пальцами. Девочку было жаль, шрам она углубила, позволив загноиться, и теперь вряд ли сможет считаться красавицей.

Мы работали без перерывов. Только пару раз за день приходила жена старосты. Подбрасывала дров в печь и заваривала нам травяной чай с душистым ароматом летнего луга.

И всё равно всех принять не сумели. Когда сумерки загустели, напоминая, что уже вечер, Александр Владимирович отпустил очередного пациента и скомандовал:

– Этот последний.

Осип Аристархович вышел в сени и сообщил оставшимся больным:

– Темно уже, ничего не видно. Идите по домам.

И снова меня поразила тишина, с которой расходились люди, прождавшие в очереди на морозе несколько часов. Никто не ругался, не требовал принять его. Им сказали, что приём окончен, и они послушно разошлись.

– Мы должны прийти ещё, – с дрожью в голосе произнесла я, чувствуя едва ли не большую тяжесть, чем сегодня утром.

– Мы придём, – пообещал Александр Владимирович, – позже. А теперь нам тоже пора домой.

Лисовский спал, когда я вернулась. Но стоило зажечь свечу, он открыл глаза, заблестевшие в дрожащем свете. Больше ни одним движением Андрей не выдал, что бодрствует. Если бы я не взглянула на него в этот момент, так бы и не заметила.

Подумав, я решила всё же «не замечать». Если Лисовский хочет притворяться спящим, пусть притворяется. Разговаривать мне тоже не хотелось, наговорилась за весь день.

Прикрывая свечу ладонью, я прошла в ванную. Как могла, сполоснулась холодной водой, смывая с себя запах лечебницы. Надела халат и вернулась в комнату. На столе, накрытый холстиной, меня ждал ужин. Я улыбнулась. Так приятно, когда о тебе заботятся. А Василиса никогда не забывала о таких важных мелочах.

Она знала, что я вернусь уставшей и вряд ли пойду ужинать в столовую. Разогревать в кухне тоже не буду. А суп вечером я и вовсе ела, только если была очень голодна, и другой еды не предвиделось.

Значит, на ужин Вася оставила мне то, что сама неодобрительно называла «сухомяткой», а я предпочитала в такие моменты самым изысканным блюдам.

Я сняла полотенце. Угадала! На блюде лежали куски варёного мяса, ломти хлеба и два солёных огурчика. В большой кружке был налит хлебный квас – сладковатый, прохладный, отлично утоляющий жажду.

После еды меня разморило, поклонив в сон. Я с тоской посмотрела на кровать, которую занимал Лисовский, заставив меня ютиться на кушетке.

Ничего, вот выздоровеет…

О том, что будет, когда Андрей выздоровеет, я пока не решалась даже задумываться. Между нами всё слишком сложно. И на этот брак мы оба пошли, думая, что Лисовский умрёт. А если нет? Что будет тогда?

Его состояние всё ещё было тяжёлым. Петухов не давал прогнозов и продолжала ставить дренажи, каждый день промывая рану. Однако я наблюдала крохотные, едва различимые улучшения. И теперь думала, что Андрей, скорее, выживет. И окажется перед осознанием того, что совершил ужасную ошибку, которую уже не исправить.

– Катерина, – его голос прервал мои мысли.

Я вздрогнула от неожиданности, едва не уронив свечу, с которой пробиралась к кушетке.

– Я тебя разбудила? – поинтересовалась с деланым легкомыслием.

– Подойди ко мне, – попросил он.

Я сразу запереживала.

– Чего ты хочешь? Попить? Или горшок принести?

– Нет, подойди, – он приподнял ладонь и опустил на одеяло. Было похоже, что хочет похлопать, только сил у него нет.

Я подошла, поставила свечу и опустилась на край кровати.

– Не ходи больше лечить, – произнёс Лисовский и замолчал.

Я тоже молчала, ожидая продолжения, какого-то объяснения или даже признания, что он скучает без меня. Но не дождалась, поэтому спросила сама.

– Почему?

– Ты моя жена, – ответил он таким тоном, будто это всё объясняло.

– Да, а ещё я помощница лекаря, мой долг – помогать людям.

– Твой долг – быть хорошей женой, – возразил Андрей и устало прикрыл глаза, показывая, что всё сказал.

И тут до меня дошло – я теперь несвободна. Более того – ничего не решаю. За меня будет решать муж. А мне позволено лишь кивать и соглашаться. Неужели такая жизнь меня ждёт?

Ну уж нет.

Я знала, что Лисовский слаб, что у него нет сил, и не думала устраивать первую супружескую ссору. Однако и подчиняться его приказу не собиралась. Постараюсь объяснить, как мне это нужно. Я ведь и так посвящаю ему почти всё своё время. Один раз выбралась, и сразу – запрет.

– Андрей, послушай, для меня очень важна эта работа. Я помогаю людям, а ещё отвлекаюсь от постоянного переживания о твоём здоровье. Это непросто, всё время переживать и волноваться, пойми. Мне необходимо переключаться на что-то другое.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли понимания.

– Нет, – произнёс Лисовский, – это неприлично, и я запрещаю.

– Раньше ты не возражал, – я всё ещё надеялась его убедить.

– Раньше ты не была моей женой, – объяснил он сужение своих взглядов.

Ну разумеется, посторонняя женщина может заниматься чем угодно, а жена должна сидеть дома и не отсвечивать.

– Сейчас идёт война, и нормы приличия сильно изменились, – я заметила, что повышаю голос, и встала с кровати. – Доброй ночи.

Кричать на едва живого Лисовского я не собиралась. Вот ведь баран, говорит с трудом, рукой двинуть не может, а туда же, права качает.

Очень хотелось уйти и хлопнуть дверью, но уйти было некуда. Ещё не настолько поздно, чтобы никого не встретить в коридорах. Значит, придётся одеваться, а это то ещё испытание.

Я схватила с полки первую попавшуюся книгу и легла на кушетку, придвинув свечу поближе. Пламя прыгало, создавая тени. Текст был едва различим. Приходилось вглядываться, напрягая зрение, чтобы что-то прочитать. И когда мне это удалось, я едва слышно хмыкнула – книга оказалась написана латиницей. Кажется, по-французски.

Однако я слишком рассердилась, чтобы отложить её, признавая свою ошибку. Поэтому продолжила держать перед собой, делая вид, что читаю. Даже страницы изредка переворачивала, на случай, если Лисовский ещё не уснул.

На него я больше не смотрела. Не могла. Осознание свершившейся катастрофы накрыло меня с головой. Я теперь замужем. Я законная жена умирающего, который передумал умирать.

Что Лисовский уснул, я поняла, когда он застонал. Во сне Андрей не мог скрывать боли. Он очень страдал. Я тут же устыдилась своих мыслей.

Положила книгу на пол, поднялась. Смочила полотенце холодной водой в ванной и подошла к кровати. Присела на край, глядя на осунувшееся лицо, заострившийся подбородок, покрытый неопрятной щетиной. Я не позволяла его брить в таком состоянии. Боялась, что Андрей, не отдавая себе отчёта, непроизвольно дёрнется. А опасная бритва потому так и называется – она слишком острая, и любое неверное движение обернётся новой раной. В лучшем случае.

Я осторожно протёрла лицо и шею Андрея, с облегчением наблюдая, как он расслабляется, перестаёт стонать и погружается в сон.

– Я так сильно хочу, чтобы ты выздоровел, – слышным только мне шёпотом сообщила ему, – и ужасно этого боюсь.