Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 45

Месячный траур подходил к концу.

Императорская свадьба была назначена на середину лета. Опустевшие стены дворца снова наполнились жизнью и сплетнями; из уважения к гибели наследника они произносились лишь вполголоса или вовсе шепотом. Без мелких неурядиц не обходилось: нанятые оборванцы тащили все, до чего могли дотянуться, а то и затевали серьезные драки, но дело шло к завершению ремонтных работ.

Последние дни омрачила страшная находка. В дальней части сада работники наткнулись на два окровавленных тела и подняли шум, отказавшись приводить в порядок разросшиеся деревья. Тела сразу же унесли, но вездесущие слуги успели опознать гвардейцев, пропавших накануне вечером. Убиты они были быстро, бесшумно и с пугающим мастерством.

Дворец залихорадило.

Окрестности изучили вплоть до последнего камня, но ничего не обнаружили – да и какие следы можно найти в саду, где то и дело снуют десятки людей? Сначала эту кровавую расправу посчитали лишь началом: ведь кто-то стоял у истоков нынешнего несостоявшегося восстания и убийства младшего Дракона… Может, бывший маршал и его жена вовсе не были зачинщиками? Кто-то ведь осмелился прийти к самому дворцу и оставить такое красноречивое послание, кровью расплескавшееся по земле…

Однако убийца больше никак не обозначил своего присутствия. В городе оставалось слишком много тех, кто привык решать проблемы с помощью оружия, а уж сколько людей погибло на улицах – никто и счета не вел.

Убийства на территории дворца всегда расследовались с особым тщанием, но только по велению императора. Однако правитель все реже покидал свои покои, а золоченые массивные двери все чаще оставались закрытыми несколько дней подряд. Только рыжеволосая наложница украдкой выскальзывала наружу, пропуская слуг с едой.

Разум иногда покидал Ду Цзыяна, оставляя только прекрасную оболочку. В один день он мог говорить складно, только глаза оставались темными, будто потухшими; в другой день замыкался в мрачном молчании, глядя прямо перед собой.

«Лучше бы ты проиграл… – молчаливым осуждением читалось в глазах каждого министра, до сих пор не покинувшего свой пост. – Лучше бы ты уступил».

Император по-прежнему появлялся на всех собраниях, но не всегда выходил сам – иногда его выводила рыжеволосая наложница. К ней привыкли, как привыкли и к принцессе Сибая. Пока Ду Цзыян безучастно разглядывал собравшихся или смотрел в пустоту, Фэн Жулань, надменно приподняв подбородок, четко обозначила позицию – и свою, и своей страны.

Император понес тяжелейшую потерю, но со временем раны затянутся. Ни о каком расторжении брачного обета и речи идти не может. Она, как будущая императрица, никакого права не имеет просто сбежать обратно к родителям, оставив своих подданных на растерзание.

Смуглокожие воины Сибая стали во дворце встречаться едва ли не чаще, чем сами жители Лойцзы.

Министры попытались протестовать – подчиняться еще даже не супруге, а всего лишь невесте никто не желал, но спустя несколько дней на императора было совершено первое нападение. Едва успели поймать отравителя с ядом, которого случайно застали на кухне, как во дворец попытался проникнуть вооруженный наемник неизвестного происхождения. Вскоре после третьего покушения место за правым плечом императора занял рослый сибаец. Мужчина выглядел настоящим великаном. Бронзовая кожа его лоснилась на солнце, темные, отливающие медью волосы были собраны в десятки тонких кос, небрежно завязанных в узел, а черные глаза смотрели остро и сурово. Несмотря на видимую неповоротливость, защитник был ловок и стремителен, а уж внешним видом своим и вовсе сражал наповал, ловко отводя глаза от иссохшей и беззащитной фигуры императора.

Принцесса тоже выглядела не лучшим образом. Хрупкая и избалованная девушка, уже много лет как сговоренная за Ду Цзыяна, вместо счастливого брака попала в полуразрушенный город, охваченный паникой. Однако характер наследница скрывать не посчитала нужным. Каким бы сложным ни было принятое ею решение, но всю ответственность за страну она взяла на себя. Пусть у нее не было официальной власти, но за ней стоял Сибай.

Воспитание и манеры принцессе прививались с колыбели, и даже в нынешней ситуации она оставалась совершенно спокойной. Лишь дважды ледяная выдержка изменила ей.

На одном из совещаний безучастно крутивший между пальцев потертый кинжал Ду Цзыян вдруг поднял голову и цепко оглядел собравшихся за столом.

– Где господин Ло и Ши Мин? – с недоумением вопросил он. Министры переглянулись. Фэн Жулань в растерянности приоткрыла рот, не зная, что сказать, но император, к счастью, тут же потерял интерес к разговору, поглаживая затертые до блеска ножны.

Принцесса посмотрела на будущего супруга с жалостью и неловко отвела взгляд. Министры и рады были бы посочувствовать обоим, но ускользающая из рук власть не способствовала сопереживанию. Некогда думать о других, когда некому больше дать людям уверенность в завтрашнем дне.

Несмотря на мужество, Фэн Жулань надолго с Ду Цзыяном не оставалась. Брак браком, а для ежедневного ухода и присмотра за безучастным женихом она сил в себе не нашла. В конце концов, для этого существуют слуги и наложницы.

Хотя бы вон та рыжая девица, которая носится с императором, как со своим внезапно обретенным ребенком.

Однако у рыжеволосой наложницы даже имени до сих пор не было. Призванный к ответу чиновник государственной канцелярии, не теряя расположения духа, предложил дать ей любое имя и внести в бумаги прямо сейчас.

– Как тебя звали до того, как ты попала во дворец? – прямо спросила Фэн Жулань. Необходимость заниматься такими глупостями изрядно раздражала ее. Несложно найти в себе мужество на героический поступок, ощущая безмолвное поклонение окружающих, но незаметные крошечные дела, складывающиеся в ежедневный, никем не оцененный подвиг, требовали от нее слишком больших усилий. Неоправданно больших.

– Никак, госпожа, – ответила рыжая наложница и склонилась так низко, что принцесса увидела даже проступающую сквозь тонкую ткань череду острых позвонков.

Фэн Жулань в раздражении прижала пальцы ко лбу.

– Цзылу, – негромко произнес кто-то с такой уверенностью, будто никаких иных вариантов и вовсе быть не могло. Принцесса оглянулась с недоумением: немногие осмелились бы в ее присутствии говорить без разрешения и отвлекать от раздумий.

Коленопреклоненная наложница, не удержавшись, приподняла голову. Зеленоватые глаза ее сияли, как глубокие озера в солнечный день.

Чиновник едва не выпустил из рук стопку бумаг и поспешно сжал пальцы, оставляя на листах вмятины.

Император смотрел прямо и спокойно, будто никакое безумие не разрывало его разум. Кинжал лежал на коленях, сплетенные длинные пальцы накрывали рукоять.

– Такое имя уже носила одна наложница, Великий господин, – проблеял чиновник. По виску его медленно скатилась капля пота.

– Да, – безмятежно отозвался император и выпрямился. Осанка его снова стала величественной, несмотря на слишком свободные для исхудавшего тела одеяния, – моя мать носила это имя.

Лицо принцессы, замершей от удивления, вмиг исказилось. Судорожно выдохнув, она постаралась унять свои чувства. Имя наложницы не имело никакого значения.

Кисть уже почти коснулась бумаги, когда Ду Цзыян нахмурился и взмахом руки приказал остановиться.

– Вы собираетесь внести человека с императорской фамилией, – он откинул голову, глядя на чиновника с легким недоумением, – в реестр слуг?

Столь глубокая тишина накрыла малый зал, что даже шорохом одежд никто не решился ее нарушить.

Чиновник проглотил застрявший в горле ком. Принцесса впилась в подлокотники кресла, с неверием глядя на будущего супруга. В глазах императора мерцали золотые искры, и на лице не было ни капли сомнений или сожалений.

Внезапно обретшая родство с правящим родом наложница не могла скрыть нервную дрожь, но послушно поднялась с колен, повинуясь жесту Ду Цзыяна.

Пусть слухи множились и количество людей, обвиняющих императора в безумии, только росло, но когда поврежденный рассудок служил преградой для правящих семей? История знает десятки таких примеров. Пока Ду Цзыян все еще на троне и не лишен своей власти, пока войска – неважно, по собственной ли воле или под влиянием извне, – продолжают нести свою службу, именно его слово будет решающим.

Но в тот день император, не дрогнув ни на секунду, не задумавшись о том, как это будет выглядеть со стороны, возвел безымянную наложницу в один ряд с погибшим Юкаем. Теперь людей, носящих фамилию Ду, стало двое. Сама получившая имя Ду Цзылу, несмотря на острый ум, еще не понимала размеров произошедшего. Она выросла вдали от Лойцзы, а пустынные города жили совсем иными законами.

Затихшая было буря снова начала набирать силу.

Хрупкая рыжеволосая девушка, окаменев посреди богато украшенного зала, молча смотрела на императора. Кисть плясала в пальцах чиновника, и пожилой господин молился всем богам сразу, чтобы не испортить бумагу уродливой кляксой.

Тонкое бирюзовое кружево, украшающее широкие рукава Фэн Жулань, медленно расползалось неопрятной бахромой под ее острыми коготками. Одним росчерком она, будущая императрица, опустилась на третью позицию. Теперь, если Ду Цзыян погибнет или совсем потеряет рассудок до заключения брака, то на трон взойдет никому не известная рыжая девчонка. Да, время ее правления продлится недолго, никто не поддержит вчерашнюю рабыню. Но та легкость, с которой жених несколькими словами и росчерком кисти стер все заслуги принцессы и поднял наложницу, ни на секунду не задумавшись о последствиях…

Даже пощечина была бы приличнее подобного поведения.

Бесконечные препятствия и сложности выматывали Фэн Жулань. Она пожертвовала всем, пытаясь удержать на плаву до сих пор чужую ей империю, вытягивала ресурсы из родной страны, и чем ей отплатили?

Ее не волновала жизнь наложницы, да и с чего бы ей задумываться о такой мелочи – но после недавнего убийства брата дать кому-то фамилию Ду? Неужели Ду Цзыян хотел таким образом отдалить от себя убийц, создав еще одну претендентку на престол? Эта тактика никакой критики не выдерживала.

Прищурившись, Фэн Жулань разглядывала неподвижно стоящую перед ними девушку. С самого детства принцессу воспитывали как будущего правителя. Ее фигура, выгодно подчеркнутая складками бирюзового и белоснежного шелка, выглядела невыразимо изящной. Она казалась прекрасной морской девой, на секунду мелькнувшей среди волн и ослепительной пены: высокие скулы, гордый профиль, раскосые темные глаза и капризно припухшие губы несли на себе печать высокомерия и несгибаемой воли.

Ду Цзылу была одета куда скромнее, хотя оттенок нежной зелени был близок к одеянию принцессы. Никаких украшений, кроме яркой рыжины волос да скромной цепочки на тонкой шее – золотая нить уходила глубоко за воротник. Тонкокостная и покрытая коричневыми отметинами веснушек, девушка не вызывала ни трепета, ни восхищения. Нежная кожа под ее глазами посинела от усталости, сам взгляд же был спокойным и чуть удивленным.

Красоту их нельзя было сравнивать, и обе девушки это понимали. Принцесса, чуть успокоившись, облегченно выдохнула, наложница же бросила короткий взгляд на снова погрузившегося в свои мысли императора.

Обретение имени ничего не значило и вместе с тем значило так много, что у нее в голове звенело. Будущим сосудам не полагалось никакого имени, и Ду Цзылу считала, что оно и вправду бессмысленно. Всего лишь звуки, которые нужны, чтобы окликнуть. Ничего в них нет важного.

С самого раннего детства крошечную рыжеволосую чужачку приучали к мысли, что ничего своего у нее не будет. Даже тело заберет безумная и бессмертная женщина, о которой не принято говорить вслух. Зачем имя наряду из плоти и крови?

Храм давал ей кров, еду и защиту – это была завидная участь. В солнечном Локане законы устанавливали сила и жадность, и для женщин в таком мире места оставалось мало. Чем больше денег, тем крепче любовь; для нищих и бездомных девчонок дорога вела если не к смерти, так к рабству любого сорта.

Но сейчас вместе с именем ей словно весь мир подарили – бери, не жалко! – а вместе с миром и дом. Долг все увеличивался и приводил девушку в трепет: едва знакомые люди с удивительной щедростью раздавали дары, на которые она и надеяться не смела.

Маршал Ши, который протянул ей руку помощи; господин Ло Чжоу, чьи указания она будет исполнять до самой смерти; император, показавший ей, что можно быть оберегаемой и без богатого рода за спиной, – каждый из этих людей стал для нее небывалым потрясением. Пусть она никогда не имела власти или странных сил, но у нее есть разум и отвага.

И благодарность.

Серп луны вырвался из плена облаков, тусклым светом обливая спящий дворец. По коридорам бесшумно прошел трехчасовой караул.

Могучий сибаец дремал у двери в императорские покои. Сон его был чуток, и несколько раз он открывал глаза, прислушиваясь, но вскоре снова засыпал.

Дворец только казался спящим.

Потайная дверь отъехала с едва слышным шорохом. Покои императора были обширны и темны, словно пещера, а окна затягивала плотная, не пропускающая света ткань.

Цзыян во сне шумно вздохнул, перевернулся на бок и подтянул колени к животу. Он казался слишком маленьким для такой огромной постели. В правой ладони он по-прежнему сжимал ножны кинжала, ни на мгновение не ослабляя хватку.

Рыжеволосая наложница, измученная самым длинным и странным днем в ее недолгой жизни, сладко спала в углу, отгороженном ширмой. Она так и не поняла, кем была теперь, да и объяснить было некому; девушка просто продолжала сопровождать человека, которому принадлежала, – неважно, в здравии он был или в безумии.

Все запоры и охрана могли спасти императора от внешней угрозы, но не от того, кто сейчас склонился над его головой. В темноте Юкай улавливал только общие очертания тела, и никакой ненависти к брату ощутить не смог: слишком жалко выглядел свернувшийся, словно ребенок, Цзыян. Один удар – и все будет кончено, но разве станет такая смерть достойной местью? Тревожный сон обернется вечным, не оставив ни боли, ни страданий.

Младший Дракон все еще не желал верить в причастность брата к нападению, но тот вынес приговор и обрушил несправедливый гнев на Ши Мина.

Юкай осторожно подцепил ножны и потянул на себя. Пальцы Цзыяна дрогнули и сжались в кулак.

Девушка едва слышно вздохнула за своей ширмой и перевернулась во сне, путаясь в густых волосах. Ей снились бесконечные пески.

Скрытая за узорчатой мозаикой дверь бесшумно закрылась.

Изрядно поредевшая за последние годы императорская сокровищница в эту ночь стала еще беднее.

В покоях будущей императрицы свеча не гасла до рассвета. Сама Фэн Жулань нервно ходила по комнате, то и дело натыкаясь на мебель. Мужчина, с небрежной грацией полулежавший в кресле, с усмешкой наблюдал за мечущейся красавицей.

– Отец больше не может присылать сюда воинов. – Фэн Жулань замерла, повернувшись к мужчине спиной. На лице ее отразилась беспомощность, и она украдкой закусила подушечку пальца, не желая показывать своих чувств. – Иначе уже Сибай останется без защиты. У нас не так много людей, чтобы…

Оборвав свою речь на полуслове, она огорченно взмахнула рукой.

Сибай – маленькое государство, раскинувшееся на десятках островов; куда ему удержать огромные территории империи?

– Все бегут, как крысы с тонущего корабля, – продолжила принцесса, справившись с эмоциями. Она обернулась, глядя на своего гостя покрасневшими, но сухими глазами. – Министров не осталось, одни трусливые перебежчики. Армия или перебита, или бродит демоны знает где; командовать тоже некому. Денег и тех нет!

Едва договорив, Фэн Жулань опустила голову и закрыла лицо ладонями.

Мужчина едва заметно зашевелился, сменив позу.

– Успокойся, – негромко проговорил он, – мы справимся. Приказывай, и я исполню.

Голос его был холоден.

Принцесса отняла руки от лица. В дрожащем свете она казалась усталой и решительной.

– Придется вернуть Ши Мина. Если у нас не получится удержать империю, придется привезти его сюда.

– Это опасно, – равнодушно подчеркнул мужчина. – Он не разобрался во время нападения, но в спокойной обстановке в два счета раскроет тебя.

– Просто будь готов, – Фэн Жулань отмахнулась небрежно, словно отметая все еще не случившиеся беды. – Скрыться вовсе не сложно. Мастер пыток бывал ведь в Сибае, но ни о чем не догадался. Да и что Ши Мин сможет сделать против нас? Завоеванные территории огромны, и удержать их нам не под силу. Нужно решить, от каких земель мы отступим, а какие попытаемся сохранить. Отец обезумел от жадности, но мы должны сохранять рассудок.

Мужчина промолчал. Его взгляд следовал за мечущейся по комнате хрупкой фигуркой, и в глубине глаз тлело презрение.

Глава 46

Бесплодный, лишенный растительности каменистый берег служил приютом для десятков птичьих стай. Мелкие рыбешки, попадая в лабиринт скальных обломков, не успевали за накатывающими волнами и оставались барахтаться в мелких прозрачных лужах.

Редкие клочья длинной иссохшей травы колыхались в узких расщелинах, будто волосы утопленников. Прибрежная полоса тянулась вокруг всего острова, но в ширину не превышала двадцати шагов.

Пенные шапки волн ветер срывал и бросал на камни; пролетев над пологим берегом, он с ревом врезался в отвесную каменную стену. Старый монастырь был вырезан прямо в теле скалы, и никто не решился бы даже предположить, сколько сил и времени на это потребовалось.

Когда-то этот остров был последним осколком уничтоженной Лойцзы. Завоеватель, стерший страну с карты мира, споткнулся именно на этом каменистом берегу, оставив в покое и остров, и храм. Здесь он нашел сошедшего с небес слугу солнца и поклялся остановить кровопролитие в обмен на верную службу, и ни разу божественный посланник не нарушил своей клятвы и не пошел против воли человека. Камни наверняка до сих пор хранили память о том дне, а храм превратился в единственное место, где поклонялись не богу, а посланнику его.

Гораздо позже собранную из множества разрозненных земель империю завоеватель снова назвал Лойцзы. По легендам, он не только сшил воедино отделившиеся кусочки, но и истребил всех демонов, однако другие беды никуда не делись. Мир вокруг острова распадался и собирался заново, менял название, тонул в войнах и страшился болезней, но каменный храм оставался незыблем.

Безмолвный свидетель течения времени, он смотрел на седые волны слепыми прорезями окон. Памятник людской чести, жадности и любви, он мог бы рассказать куда больше, чем древние тексты, и больше, чем потомки встречавших здесь хищные силуэты кораблей.

Небольшая лодка не стала причаливать к берегу. Гребцы дождались, пока путник прыгнет за борт, подняв тучу брызг, и двинулись в обратный путь. Мужчина, до середины бедра погрузившийся в ледяные волны, с усилием продвигался к берегу. Сапоги, наполненные водой, неподъемным грузом тянули вниз, холод распространялся по телу, дрожью отдаваясь в плечах. Едва зажившие раны снова напомнили о себе глубокой тусклой болью, но ощущения воспринимались словно через толстое одеяло, и Юкай брел вперед, не замечая жалоб тела.

Никто не встречал его: храм из оживленного, наполненного людьми приюта давно стал тихим хранилищем знаний.

Тяжелая дверь поддалась с усилием, впуская Юкая в пустой внутренний дворик. На утоптанной земле даже следов не оставалось: за сотни лет она стала крепче камня. Глухие серые стены с трех сторон закрывали небо; облака и силуэты парящих птиц виднелись будто со дна колодца.

Под мрачными, лишенными украшений сводами было тихо и холодно. Оставляя за собой дорожку ледяных капель, Юкай вошел внутрь и замер, прислушиваясь. Ни звука не доносилось из глубин узких коридоров.

Пройдя коридор до половины, Юкай наконец услышал едва слышный шорох и негромкое бормотание. Залы здесь не прятались за дверями, соединенные грубо прорезанными полукруглыми арками. Арки были невысоки, и Юкаю пришлось склонить голову, проходя под ними.

Каменная коробка с узкими окнами казалась скорее тюрьмой, чем залом; оживляли ее лишь длинные полки вдоль стен. На каждой полке грудой громоздились скрученные свитки, покрытые тонким слоем пыли.

В дальнем углу, под окном, тянулся длинный стол; он тоже оказался ровно обтесанной и отполированной временем каменной глыбой. На серой поверхности громоздились свитки и ветхие бумаги, почти скрывая за собой невысокого щуплого монаха. Служитель храма осторожно перебирал древние тексты и что-то бормотал себе под нос.

Монах заметил Юкая сразу и поднял лишенную волос голову, с мягким удивлением глядя на нежданного гостя. Хранитель знаний был стар, но еще достаточно силен: спина его была прямой, а глаза, несмотря на рамку морщин, оставались живыми и яркими. Свободное темное платье подчеркивало худобу на грани измождения.

Поднявшись навстречу, монах неглубоко поклонился. Теплое дружелюбие в его глазах растаяло, уступив место настороженности.

– Отрадно видеть принца в добром здравии, – неторопливо заговорил он. – Каким богам следует вознести благодарность за ваше спасение?..

– О моем боге вы не слышали, – равнодушно отозвался Юкай. Над его левым плечом возвышалась замотанная в ткань рукоять длинного меча. – Я ищу одного монаха.

– Если ищете знаний, любой из братьев может помочь вам… – Улыбка на лице служителя стала напряженной.

– Меня интересует только один. Тот, кому запрещено говорить.

Монах молча смотрел на гостя. Совсем недавно со стен сняли портрет принца вместе с белыми траурными полотнищами, и на том изображении Юкай имел резкие, но приятные черты лица, таящие в себе некое предчувствие опасности, сокрытое до поры. Стоящий же на расстоянии вытянутой руки живой принц оказался средоточием плотной темной ярости. Он походил на замершую за мгновение до нападения кобру, а желтые ледяные глаза только усиливали сходство: лишенный всяких эмоций взгляд был неподвижен, тяжел и совершенно пуст.

– В храме нет братьев с таким запретом, – успокаивающим тоном заговорил монах. Он был совершенно искренен: ни один его брат не был скован подобным условием. – Я постараюсь помочь в поисках, каких бы знаний вы ни искали…

Юкай улыбнулся и медленно приблизился. Правой рукой он оперся на стол, и монах, отстранившись от неожиданности, краем глаза заметил обломанные до крови ногти.

Широкая и довольно дружелюбная улыбка ограничилась только губами, а глаза, ранее безразличные, вдруг стали колкими и внимательными.

– Интересно, изменишь ли ты свой ответ, заполучив кинжал в живот? – задумчиво спросил Юкай. – Столько лет гвардия охраняла ваш покой, но теперь их нет. Брату все равно, что здесь произойдет. Десяток дряхлых стариков не смогут меня не то что остановить, но даже задержать. Может, стоит поджечь все эти книги, и дым выкурит отсюда нужного мне человека?

Хранитель знаний замер в неудобной позе, откинувшись назад всем корпусом. Он не был воином даже в прошлом, отдав лучшие годы своей жизни служению книгам. Храм остался без охраны впервые за многие годы, и противостоять опасному гостю было некому.

Кобра в своей ледяной стремительности была прекрасна. Однако смертоносная красота ее была доступна только в тот самый миг, когда жертва, не успевающая увернуться, беспомощно заглянула в глаза своей чешуйчатой смерти.

Юкай склонил голову к плечу и молча смотрел на монаха.

Тот, ощущая многотонную тяжесть чужого взгляда, облизал пересохшие губы.

– Восьмой брат лишен возможности говорить, – едва слышно пробормотал он, борясь с недостойным желанием закрыть лицо ладонями. – Он не скован запретом, но лишен языка. Я провожу.

Глядя на широкую спину шагающего впереди Юкая, монах гадал, какую такую обиду мог нанести принцу отбывающий многолетнее заключение восьмой брат, не покидавший стен храма. Стоило бы предупредить немого служителя, но какой в этом толк? Он все равно не сможет покинуть остров, а укрыться здесь негде. Любая попытка спастись превратит человека в загнанную, бегущую по кругу дичь.

С другой стороны, какие бы разногласия ни развели по разные стороны восьмого брата и наследника династии Ду, это только их дела, и пусть разбираются с ними сами. Ему же следует по мере сил принцу помочь, а после накрепко запереть ворота, чтобы больше никакие нежданные гости не потревожили покой и уединение древних книг.

Успокоив таким образом свою совесть, монах привел Юкая в дальнюю часть храма, где восьмой брат годами по крупицам собирал информацию о создании инструментов.

Юкай остановился, не входя в крошечную каморку. Узкое, вытянутое вдоль внешней стены помещение было залито солнечным светом из целого ряда окон. Нигде не было свечей – монахи наверняка опасались пожара и не давали огню ни единой возможности коснуться древних трактатов.

Бывший главнокомандующий сидел спиной к Юкаю, полностью погрузившись в свои записи. Солнечный свет обрисовывал его фигуру золотистым ореолом, безжалостно подчеркивая старые шрамы и бугры на гладковыбритом затылке.

Глядя на исхудавшие, но все еще мощные плечи и сильные мышцы шеи, Юкай совсем запутался в своих ощущениях. Только за то, какую роль этот человек сыграл в судьбе Ши Мина, стоило убить его в ту же секунду, как только обернется; ударить в беззащитное горло или прямо в грудь.

Если же вспомнить о том, какое место до последних дней Ши Мина занимал этот монах в его сердце, то не стоит давать и возможности обернуться. Срубить голову, а после уже заглянуть в недоумевающие, тускнеющие глаза…

Вместо этого Юкаю придется стиснуть зубы, загнать поглубже воющую и раздирающую изнутри тоску и попросить помощи, потому что желание удержать душу Ши Мина стояло намного выше любой жажды мести. Позже, когда главное дело будет сделано, ничего не помешает ему вернуться и убить этого человека, но не сейчас.

Юкай отдаленно удивился этим мыслям. Даже без желания жить он все равно строил планы, обдумывал следующие шаги, словно и не готов был несколько дней назад оборвать свою жизнь.

Собственная жестокость воспринималась как должное. Он всегда был полон этой чернотой до краев, только вот больше не было человека, ради которого стоило становиться лучше. Сколько страшных вещей происходит в мире только из-за того, что по чьей-то прихоти люди лишаются последней капельки света в сердце? Стоит разбить хрустальный сосуд, не удержав его в ладонях, и вся прячущаяся по углам темнота с довольным урчанием расползается, поглощая душу.

Юкай пошевелился, намеренно задевая тканью каменные стены. Монах, который привел его сюда, уже давно исчез в глубине гулких коридоров.

Мужчина поднял голову – спокойный, сосредоточенный и вместе с тем расслабленный, он не ждал в этом тихом месте никакой опасности. Закончив писать, служитель отложил кисточку и обернулся, через плечо глядя на вошедшего.

В два шага преодолев расстояние, отделяющее его от монаха, Юкай обошел стол и опустился на узкий стул. Выступившая преградой столешница оставляла призрачный шанс на то, что младший Дракон удержится от глупостей.

Вглядываясь в черты лица бывшего главнокомандующего, Юкай сам не понимал, что надеется найти. Мужчине было около сорока – в спокойном, как и у всех монахов, взгляде давно не было юношеской горячности или доверчивости. Глаза, показавшиеся в первое мгновение черными, в ярких солнечных лучах стали темно-серыми и прозрачными. Нос с небольшой горбинкой придавал лицу оттенок свирепости; подбородок был разделен небольшой ямкой.

Восьмой брат молчал, не отводя глаз. Неулыбчивый, стянутый в нитку рот дрогнул, будто мужчина хотел что-то произнести. Казалось, он наперед знал, что этот день настанет, и ждал появления Юкая, но откуда скромному монаху знать будущее?

– Я ожидал встретить здесь такую мощь и величие, что не будет сил смотреть, – хрипло заговорил младший Дракон. – А не увидел ничего. Хранитель древнего знания, поднявший восстание солдат. Каким колдовством ты пробрался к нему в душу?

Последнюю фразу он выплюнул с таким презрением, что она обрела силу удара. Глаза монаха расширились, но спустя секунду он опустил веки, пряча за ними бушующие внутри чувства.

– Что в тебе такого особенного? – выдохнул Юкай. Не столом нужно было отгородиться от этого человека, ставшего олицетворением несправедливости и поражения, а половиной мира – да и та вряд ли удержала бы их от встречи. Юкаю следовало бы винить себя, и он об этом ни на миг не забывал, но почему тогда в лице этого монаха он видит исток всех последующих бед?

Мужчина приподнял подбородок, едва заметно скривив губы, и на мгновение в его фигуре проскользнуло былое величие. Не глядя он протянул руку в сторону, взял чистый лист из стопки и сжал тонкую кисть.

Бумага с еще влажными, глянцево блестящими символами проехалась по столу и остановилась прямо перед Юкаем.

«Кто ты?»

Секунду юноша смотрел на гладкую поверхность листа, потом смял бумагу в ладонях, скатывая в шар.

– Только месяц прошел со дня казни, но на твоем лице и следов горя не найти, – издевательским тоном заговорил он, расправляя плотный лист и превращая его в сотни крошечных обрывков. – Неужели смерть человека, который все отдал для твоего спасения, вообще ничего не значит для тебя?

Монах окаменел. На кончике замершей в воздухе кисти понемногу скопилась капелька туши и сорвалась на стол, растекшись кляксой.

– Или сюда дошли слухи о моей смерти, но не о его казни? – Голос Юкая стал выше. Казалось, он сдерживает смех, но веселья в нем не было ни капли. – Значит, я первым принес сюда эту весть? Если ты чувствовал вину – во что я не верю, то теперь можешь забыть. Мой наставник и твой бывший подчиненный, твой ученик, был лишен всего и казнен, и даже честного суда ему не даровали, а место захоронения среди безымянных могил не найти. Где-то между слугами, рабами и убитыми спьяну шлюхами – именно туда мой брат отправляет самых достойных. Он мертв, а ты жив. Тебе не смешно?

Стиснув челюсти с такой силой, что мышцы шеи напряглись и проступили под кожей, монах вытащил следующий лист и почерком резким, совсем не похожим на предыдущий, написал еще одну фразу.

«Кто ты для него»

Дописывая торопливо, мужчина пропустил знак вопроса.

– Я? – переспросил Юкай. – Ученик? Друг? Верный пес? Тот, кто готов был отдать ему все, чего бы он ни попросил? Выбирай сам. Все слова будут верными.

На самом деле он всегда был никем.

Пальцы восьмого брата дрожали так сильно, что линии выходили ломаными и лишенными четкости.

«В чем ты обвиняешь меня?»

Юкай криво усмехнулся и дернул плечом. В чем ему обвинять человека, который был его отражением? Оба они были рядом и оба причинили боль, и даже смертью за боль эту не отплатить.

Только вот этот монах, бывший когда-то главнокомандующим, мог все изменить. Он мог выбрать другой путь, мог остановиться. Он своими руками мостил дорогу в будущее, только вместо цветов вдоль этой дороги потекли реки крови.