Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Мастер или не успел, или не пытался уклониться. Четыре широкие, кроваво-красные полосы прочертили бледную скулу и опустились до уголка губ.

Фэн Юань побледнел, почти сливаясь со снежной пеленой. Выплюнув короткое ругательство, резким движением он перехватил снова занесенную для удара руку.

– Что ты творишь?! – зашипел он с искаженным от злости лицом. Едва не вывернув принцессе запястье, он оттащил ее в сторону, бросив извиняющийся взгляд на застывшего столбом Мастера.

По лицу господина Ло тенью скользнуло недоумение, но мгновенно растаяло. Многие языки он знал, остальные – слышал не единожды, однако рубленый говор Фэн Юаня, прорвавшийся в минуты тревоги, оказался совершенно ему незнаком. Мастер мог бы поклясться, что никогда и нигде не слышал ничего похожего.

Фэн Жулань захватила такая огненная всепоглощающая ярость, что она и слова не могла вымолвить – только билась в руках брата, с невероятной злостью отвешивая ему пинки и целя локтем в лицо. По щекам ее потоками струились слезы.

– Если бы здесь была охрана, вас бы сейчас разрубили на несколько частей, – отстраненно заметил господин Ло и коснулся царапин. Бледное лицо его казалось еще белее по сравнению с кровавыми полосами, а опущенные уголки рта придавали вид уязвимый и немного растерянный. На фоне беснующейся, рычащей от ярости и растрепанной девушки Мастер был прекрасен, как одинокий цветок лотоса посреди темной воды.

– Я прошу простить нас, – быстро забормотал Юань и болезненно охнул, получив удар по колену. – Прошу… Угомонись!

Пощечина обожгла щеку Фэн Жулань, распускаясь алым цветком на бледной щеке. Девушка задохнулась от боли и обиды, расширенными глазами глядя на брата.

– Просите… простить? – все так же отстраненно проговорил Мастер. Уголок его губ дернулся. – Принцесса ждала меня с мечом у моих покоев, а теперь нападает посреди дня. Уж не слишком ли я мягок к нашим пленникам? Из уважения к вашему титулу и хрупкости я позволил вам жить той жизнью, к которой вы привыкли, и что получаю взамен?

– Она глупа и вспыльчива, прошу, не стоит спешить с наказанием, – умоляюще проговорил принц, мертвой хваткой стискивая плечи Фэн Жулань.

– Глупа? – переспросил господин Ло. – Это должно меня утешить? Погибать от рук идиота еще обиднее, чем от рук достойного врага.

Принцесса молча глотала слезы. Щека горела огнем, но сил бороться не осталось: колени обмякли, и только болезненная хватка цепких пальцев помогала устоять на ногах.

– Выпусти, – пробормотала она. – Выпусти меня и убей его!

Мастер закатил глаза и укоризненно покачал головой, кутаясь в меха.

– Успокойся, – едва слышно прошипел Фэн Юань на ухо девушке и немного ослабил захват, перестав причинять ей боль. – Успокойся, богами молю! Ты нас обоих погубишь.

Лицо его было искажено досадой и разочарованием.

В голове у Фэн Жулань вдруг прояснилось. Съежившись, девушка зажмурилась, силясь сдержать слезы.

Она сорвалась, как камень срывается с вершины горы и с грохотом катится вниз, но разве у нее не было повода?! Она приказала убить, множество раз приказывала, но брат все еще не сделал ничего.

– Я жду куда более серьезных извинений. – Мастер опустил ресницы и тихо вздохнул. – Более… весомых и полезных мне. Какая польза от пустых заверений? Однако я слышал, что клятва наследнице не позволяет уклониться от выполнения приказа.

Фэн Жулань оцепенела. Она произносила десятки приказов, и никто, рожденный на Сибае, не смел ее ослушаться. Только Фэн Чань теперь могла, наверное, – вряд ли нефрит в ее теле добыли на Сибае.

И Фэн Юань. Снова и снова слышит ее слова, но ловко увиливает и уговаривает подождать; мягко и незаметно не подчиняется ни в чем и никогда. Кровь Сибая не позволит такого, никогда не позволяла: даже изрядно разбавленная наложницами, она оставалась надежной цепью на горле каждого жителя.

Фэн Юань сглотнул, кадык нервно перекатился под кожей.

– Вечером я принесу свои извинения, – хрипло пообещал он. – Прошу, не стоит всерьез принимать это нападение.

– Не стоит? – переспросил Мастер с легкой насмешкой. – Если вашу наследницу не брать в расчет, то кого тогда?

Бросив последний взгляд на Фэн Жулань, он развернулся и медленно направился обратно ко дворцу. Длинные, украшенные золотой вышивкой полы плаща скользили по свежевыпавшему снегу. Мастер уходил, высоко подняв подбородок и выпрямив спину; на замерших посреди снежного вихря сибайцев он не обернулся.

Фигура медленно растаяла в пелене, будто ее и не было.

Глава 30

Извилистые коридоры пустели, шум затихал, растворяясь в сумерках; дворец готовился погрузиться в последние вечерние хлопоты и отойти ко сну. Дробный стук в дверь был столь робким и тихим, что посторонний человек и вовсе не обратил бы внимания.

Фэн Юань и рад бы войти с достоинством, но паника охватила все его существо. Нельзя было выказывать подобное пренебрежение к воле принцессы, но откуда ему было знать, что Мастер хоть что-то слышал о клятвах? Теперь уже поздно упрекать себя, только на будущее стоит запомнить: чем ближе этот лис, тем осторожнее стоит себя вести.

Благо, что о ритуалах Сибая мало кто знает. Придется врать, что подчинение – дело чести, а вовсе не магии и что человек может не подчиниться наследнице, если ее приказы способны навредить ей самой. В отсутствие точной информации Мастеру можно скормить любую полуправду или откровенный обман, только продумать его нужно со всем тщанием, чтобы из швов не торчали гнилые нитки.

Дверь распахнулась, впуская позднего гостя. Принц проскользнул в расписанный тенями полумрак, едва заметно задержав дыхание. Он совсем не умел скрывать сильные эмоции и знал за собой эту слабость, потому успел лишь порадоваться отсутствию ярких ламп. Несколько свечей не разгоняли тьму, а делали ее более жидкой, как разведенные водой чернила.

Он знал, что в покоях не было посторонних, а сам Мастер вряд ли станет марать руки убийством, но каждый шаг все равно казался шагом прямиком в пропасть.

– Вы раздаете на редкость расплывчатые обещания, – протянул Ло Чжоу, глядя на медленно приближающегося принца. – Ваш вечер длится до рассвета?

Он полулежал на длинной лавке, заваленной маленькими подушечками; часть их рассыпалась по полу. Вместо мягкого домашнего наряда тело его было затянуто в плотные ткани с таким усердием, что ниже подбородка и кусочка обнаженной кожи не найти – даже бледные кисти полностью скрывались в рукавах. Широкий пояс с десятком застежек подчеркивал узкую талию, вместе с тем укрывая ее не хуже тонкого доспеха. Несмотря на леность, Мастер напоминал древнюю статую или готового к бою воина.

– Или просить о снисхождении так сложно, что визит вы оттягивали, как могли?..

Приподнявшись, господин Ло уронил на пол еще пару подушечек и вполне доброжелательно указал на низкий столик рядом с собой. Проследив за его движением, Фэн Юань заметил бутылку вина. Эта бутылка ничем не отличалась от тех двух, с которыми принц посетил эти покои не так давно.

– Прошу меня извинить, никаких снотворных зелий я в него не добавлял, – фыркнул Мастер, с удовольствием наблюдая за замешательством Фэн Юаня. – Итак, я готов уделить вам немного времени.

Откинувшись на невысокую резную спинку, он с небрежным видом пошевелил пальцами правой руки, будто стряхивая налипшую паутину – или поторапливая назойливого принца с извинениями.

Эти пальцы, длинные, тонкие и слишком бледные, казались Фэн Юаню лапами огромного паука, готового броситься ему прямо в лицо. Он не боялся Мастера, но опасался и отчасти восторгался, теперь же ощущал некое брезгливое отвращение. Эти пальцы резали, вырывали и прижигали, вытягивали тайны вместе с жизнью и подавали их на золоченом подносе к завтраку императора, но теперь они почти безвредны.

Подавать тайны больше некому, и покупать их никто не станет.

Фэн Юань улыбнулся и протянул руку к бутылке.

– Все еще не понимаю, о каких зельях вы толкуете, – спокойно заговорил он, наблюдая за светло-рубиновой жидкостью, тонкой струйкой льющейся из горлышка. Наполнив чаши, первую он преподнес Мастеру – почтительно, двумя руками – и устроился на совсем крошечной лавке, больше похожей на подставку для ног.

– Вы в моем доме, а не я – в вашем, – проворчал Мастер, но чашу принял. – Начинайте говорить, у нас не хватит вина до рассвета.

– Думаю, я не стану просить о пощаде, – заметил Фэн Юань и отпил глоток. Вино оказалось некрепким, но на редкость сладким и растеклось во рту привкусом летних ягод. – Вы вправе убить мою сестру, но она полезнее вам живой. За живую наследницу отец заплатит, а вот за мертвую придется платить вам.

– Мы в состоянии даровать Фэн Жулань клочок земли, я лично этим займусь, – любезно предложил Мастер. Чашу он продолжал держать в руках, не опуская, но и не поднося ко рту: вино от его движений слегка плескалось от стенки к стенке. – Днем вы придерживались другого мнения.

– Я не могу говорить о таком в ее присутствии. Нас воспитывали подчиняться воле наследницы.

– Воспитывали… – задумчиво повторил господин Ло и прищурился. – Скажите, кто научил вас вашему… пугающему ремеслу?

– Я не могу раскрывать секретов семьи. – Фэн Юань с укором покачал головой. – Если я начну выведывать у вас добытые в пыточных тайны, разве вы о них расскажете?

– Даже если расскажу, поймете ли вы в них хоть что-нибудь? – лениво отозвался Мастер. Вино в его чаше закрутилось в крошечный водоворот, подчиняясь едва заметным движениям рук. – Мне ведь и не за секреты платят.

Фэн Юань приподнял брови в вежливом удивлении.

– Если я расскажу, где поля затопило, а где народ недоволен, то цена таким знаниям не покроет даже бумагу с чернилами для одного письма, – пробормотал Ло Чжоу. – Никому не интересно слушать про стычки, обманы и непогоду. А вот узнать, что непогода оставит без урожая, голод подтолкнет одуревших от безделья отставных вояк собраться в банду, а главарь их на соседей поведет, потому что обиду затаил… Вот тут я могу просить любые деньги.

– Императорская гадалка, – рассеянно определил его роль Фэн Юань.

Уголки губ Мастера едва заметно дрогнули. Самое великое наслаждение – не победа, а умение влезть под кожу противнику, предугадать наперед его действия; принц был столь беспечен и высокомерен, что его и читать не приходилось слишком уж глубоко.

Вместо строк в этой книге была всего пара картинок.

Однако недооценивать не стоило никого и никогда. Кто знает, что может притаиться в дальних уголках души?

– Я вас презираю, но наши беседы нахожу весьма занятными. Кем была ваша настоящая семья? Неужели вам никто и слова не сказал?

– Вино ведь совсем слабое, Мастер. Пить вам больше не стоит.

– Думаете, я пытаюсь поймать вас на лжи? – Министр отставил чашу и выпрямился, глядя на своего собеседника с любопытством. – Мне это не нужно. Одно письмо вашему безумному отцу – и вы окажетесь в полной моей власти. Конечно, он вас не отдаст – вы ведь храните семейные тайны. Он позволит вам вернуться, а потом убьет, и именно поэтому вы вместе со своими талантами станете искать того, кто сможет вас защитить. И вы должны это понимать, поэтому не станете со мной ссориться и даже против сестры пойдете… Увы, ваш талант и образ жизни совсем не способствуют умению зарабатывать деньги. Вы зависимы и от отца, и от сестры. Незавидная участь для мужчины. Пейте – это вино принесено специально для вас.

– Хотите подсластить свои угрозы? – криво усмехнулся Фэн Юань и потянулся к бутылке. Сам того не заметив, он успел осушить чашу до дна.

– Нет нужды. Избавитесь от одной власти и побежите искать другую, потому что подобные вам привыкли лишь за чужой спиной строить свои козни. Стоит вытащить таких на свет, и он сожжет вас.

Договорив, Мастер развернул веер и прикрыл нижнюю часть лица, возводя еще один барьер между собственным телом и гневными взглядами принца. Глаза его смеялись, но никакой доброты в них не было.

Люди – странные существа, и фантазии их могут стать как источником внутренней силы, так и ключом к погибели. Фэн Юань искренне считал себя дальновидным и умным, и эту иллюзию не стоит развеивать: облеченных мнимой властью и гениальностью проще всего ловить в свои сети и дергать за нужные ниточки. Высокомерие никогда не позволит жертвам заметить, что их действия давно уже подчинены чужим приказам.

Несмотря на наполненные иглами речи, Фэн Юань начал чувствовать себя свободнее: даже подобрал несколько подушек с пола и положил на свою лавку.

– Однако раз уж вы пообещали мне просить прощения, так просите. Я не собираюсь убивать ее – вы ведь сами сказали, что она слишком глупа и никакой угрозы не представляет. Начинайте, – бесцветно заговорил господин Ло и со щелчком сложил веер. – Не тратьте время зря.

– Мне казалось, что мы нашли…

– Разве так просят прощения, принц? – холодно уточнил Мастер. – На колени.

Это был не приказ – приказ всегда порождает протест и нежелание следовать чужим указаниям; это не было и новым условием игры. Просто напоминание о том, что Фэн Юань забыл свое место.

С глухим стуком принц съехал на пол и опустился на колени, голова его опустела.

– Чего вы добиваетесь, пытаясь меня унизить? – сквозь зубы процедил он.

– Я добиваюсь вашего унижения.

Поднявшись с лавки, Мастер подошел ближе и сложенным веером подцепил гостя под подбородок, приподнимая голову.

– Сибай – оплот постоянства. Ни внезапных переворотов, ни смен династии. Все идет своим чередом. И если бы мне понадобилось удержаться в семействе Фэн, не имея на это прав, я бы заручился поддержкой тех, для кого кровь не будет иметь решающего значения. Вы так и поступили.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Наследница ест из ваших рук, а Фэн Чань вы подарили вторую жизнь. Разве нет?

В крови все ярче разгорался жар, голова потяжелела. Мастер спрашивал снова и снова, но смысл его вопросов ускользал сквозь пальцы. Фэн Юань крепче стиснул челюсти, помня только о том, что лучше не произносить ни слова.

Лучше молчать, даже если не можешь вспомнить почему.

– Расскажи мне, как ты устал служить своей сумасшедшей сестре, – шепнул Ло Чжоу, не позволяя принцу отвести взгляд. – Сколько раз ты скрывал ее ошибки и принимал наказание вместо нее?

– Я не… – Фэн Юань беспомощно замер, словно выброшенная на берег рыба. В рукаве у него прятался маленький кинжал, но оружием принц владел из рук вон плохо, а вязкая слабость не позволяла даже руку поднять.

– Расскажи мне, – чужие слова дурманом вливались в уши. – Расскажи, как тебе удается сопротивляться ее приказам? Есть ли в тебе хоть капля сибайской крови? Кто научил тебя твоему искусству?

На мгновение Мастер наклонился так близко, что убранные в хвост густые пряди соскользнули через плечо и коснулись щеки принца; Фэн Юань зажмурился и на мгновение выплыл из дурного марева безразличия.

Сжав рукоять кинжала во влажных пальцах, он вслепую взмахнул им и едва удержал вдруг отяжелевшее оружие.

– Какая жалость, – прошипел господин Ло, глядя, как обессиленная рука вместе с кинжалом и прядью криво срезанных волос опустилась на пол. – Таким меня не убить, увы. На Сибае никогда не добывали нефрит. Кто учил тебя?..

Фэн Юань выбрался из покоев Мастера незадолго до рассвета. Отойдя всего на несколько шагов, принц привалился спиной к стене и опустил голову, пытаясь отдышаться.

Глаза его были совершенно сумасшедшими и едва не вылезали из орбит. Затылок надсадно ныл, жалуясь на то, как нещадно густые пряди наматывали на кулак и тянули, не позволяя опустить голову; напоминал, как боль выжимала слезы из покрасневших уголков глаз.

Сердце стучало громко-громко, и грохот его отдавался в ушах. Осторожно опершись ладонью о стену, принц неловко шагнул по коридору. Ноги плохо слушались, норовя подогнуться. Грудь ходила ходуном.

– Что я делаю, – едва слышно бормотал он, постепенно отдаляясь от покоев Мастера. – Что я делаю?!

Светлый наряд на его спине был испачкан, и пятно подозрительно напоминало четкий, нарочитый отпечаток подошвы. Пальцы выстукивали по стене нервическую дробь.

Уже вернувшись к себе, принц наконец вздохнул с облегчением и выудил из рукава тоненькую прядь. Оттенок волос напоминал небо в беззвездную ночь и все еще источал легкий аромат цветов.

Сжав прядь в кулаке, принц обессиленно опустился в кресло. Давно пора было нанести последний удар. Юкай силен, но без Мастера утонет во лжи и лести – слишком молод, неопытен и неумел. Им легко будет манипулировать в отсутствие министра.

Или в присутствии министра, который вдруг растеряет всю свою хитроумность и власть.

Жесткие волосы жгли кожу огнем. Пришло время напомнить, что не деньги и не сила даруют настоящее могущество.

Фэн Чань бесшумно проникла в комнату. В чужом дворце не стоило полагаться на засовы – у хозяев всегда найдутся ключи от каждой запертой каморки. Фэн Юань был слишком неосмотрителен, полагая себя в безопасности; отсутствие кандалов и охраны вовсе не означает свободу.

В крошечном закутке было темно, но Фэн Чань уже не имела необходимости в свете. Тело смирилось с тем, что все предыдущие умения оказались ложью. Понемногу оно высвобождало скрытую внутри силу, училось видеть в темноте и ступать легко, будто внутри был не нефритовый скелет, а легчайшие перья.

Большой стол был завален каменными заготовками, в которых девушка с ужасом опознала кости рук и ног и небольшой вытянутый череп. Какую игрушку Юань собирает на этот раз?

Может, это и к лучшему: новый питомец отнимет все внимание брата, и он не скоро заметит пропажу амулетов. Сколько же камней принц привез во дворец под видом личных вещей?

Руки Фэн Чань дрожали, но она не позволила себе не то что уничтожить нефрит – даже коснуться будущего скелета не потянулась. Ей не переиграть брата в одиночку, значит, следует держаться плана куда более хитроумного Мастера.

Решительно тряхнув головой, девушка опустилась на колени и подняла крышку первого сундука. Вместо четырех амулетов внутри было только три – кто из двух пленников уже лишился жизни?

Это ее не касается.

Вытащив амулеты, она небрежно сунула их в правый карман. Следующий сундук раскрылся, показывая темное нутро, но и в нем было всего три амулета. Судорожно вздохнув, Фэн Чань коснулась одного из них.

Кончики пальцев закололо. Оба пленника мертвы. Три куклы, но осталась она одна.

Последний амулет она повесила себе на шею. Свою смерть она будет сама удерживать на кончиках пальцев, как нежную бабочку.

В конце концов, Мастер не просил приносить ему содержимое третьего сундучка.

Глава 31

Чайный дом был наполнен нежнейшими ароматами, тонкой вуалью окутывающими посетителей. С приближением холодов такие заведения приобретали куда большую популярность: запахи здесь заставляли вдыхать полной грудью и согревали изнутри, а прекрасная музыка и нежный смех девушек манили возвращаться снова и снова, будто посреди промозглой серости вдруг возник наполненный теплом и светом оазис.

Негромкие голоса, шорохи и тонкий звон посуды сплетались воедино, лаская слух. Вэй Чиен и вдыхал жадно, и слушал внимательно. Во дворце коридоры гулкие и холодные, и в них гуляет обманчивое эхо, а шепоты ядовиты, как змеиные укусы. Да и прислушиваться к ним не хочется, грязь цепляется за грязь, скатываясь в огромный бессмысленный ком. Секреты власть имущих вообще были на редкость противны и бесполезны – ими и воспользоваться не успеешь, только зря потеряешь покой и сон, а то и жизнь.

Музыкант занимал небольшой стол у окна, отделенный от зала плотными ширмами. Неспокойный год оставил свой отпечаток и на стенах чайной: часть разбитых окон была затянута бумагой, и лучи почти не проникали сквозь преграду, однако крайние стекла не тронули. Это место он выбирал чаще всего: солнце покидало его последним, надолго оставляя ощущение тепла на бледной прохладной коже. На столе исходил ароматным паром крошечный чайник, две чашки были упоительно тонкими и гладкими, и Вэй Чиен по привычке крутил одну из них в чутких пальцах, поглаживая теплеющий фарфор. Он получал неизъяснимое удовольствие от прикосновения к разным вещам, ощущая безукоризненную гладкость посуды или колкость грубой шерсти. Через кончики пальцев он напоминал сам себе о том, насколько огромен, сложен и восхитителен мир вокруг.

Он не знал, каким был фарфор: в зрячем детстве его окружала глиняная посуда. Отец объяснял ему однажды, что тот похож на тонкий лед и одновременно на полупрозрачные белые лепестки цветов.

Должно быть, это очень красиво.

Острый слух без участия разума разделял спутанные звуки, как терпеливая ткачиха разбирает ниточки шелка. Вот глуховатый низкий говор одного из охранников словно деревянные шары в плотном мешке, шершавый голос в мягкой оболочке. Сейчас этот голос звучит насмешливо и громко, проникая в самые дальние уголки чайной. Наверняка беседа со знакомым или приятелем, которого стесняться не стоило; слова Вэй Чиен пропускал мимо ушей. Охранник не был мерилом ума или доблести, но работу свою знал и никогда не пытался унижать тех, кто слабее, – за одно только это качество хрупкий музыкант готов был его уважать и никогда не совать нос в его дела.

Одна ниточка разговора сплеталась с другой, ловкие пальцы заставляли струны звенеть тонко и надрывно, наверху едва слышно скрипел пол. С тихим смешком мимо прошли две девушки, шурша подолами по полу; движения их были так легки, что даже шелеста одежд хватало скрыть невесомые шаги. Вэй Чиен едва заметно улыбнулся, прислушиваясь. За пределами ширм текла полноводная река времени, людей, звуков и чувств, а его словно вынесло на побережье, как пустую ракушку. Такие раковины хорошо прикладывать к уху в ночной тишине и слышать бесконечный шум волн – наверняка внутри у Вэй Чиена тоже бродит эхо чайного домика, только услышать память ракушки куда проще, чем память человека.

Бесконечное сукно звуков, где каждый на своем месте, но до сих пор не хватает всего одного. Знакомого, будто не было никаких потерянных лет и пустых обещаний, и вместе с тем совсем чужого. Вэй Чиен торопливо выпрямился, сгоняя с губ едва заметную улыбку. Тонкая чашка бесшумно опустилась на стол.

Ни к чему знать отцу, что теперь посреди черного и пустого мира шаги его стали тропинкой и путеводной нитью, ведущей не в будущее, а в прошлое – в то самое прошлое, когда вперед смотрелось с уверенностью и сладким предвкушением.

Шаги были весомыми, тяжелыми, но время между ними поделено неравномерно. Правая нога чуть спешила, левая же отставала, сгибаясь куда медленнее. Грубое полотно одежд шуршало сухо, а тонкий скрип подошвы царапал уши.

Монах пересек зал и зашел за ширму, принеся с собой зимний запах ветра и тревоги. Едва ощутимый поток прохладного воздуха скользнул по щеке Вэй Чиена, и юноша коснулся кожи, словно пытаясь поймать мимолетное ощущение.

Сдержанное дыхание, запах и близость другого человека – его не спутать ни с чем, даже лишившись разом всех оставшихся чувств.

– Долго же ты добирался, – проворчал Вэй Чиен. В уголках тонких губ притаилась усмешка.

Едва слышно скрипнули ножки, зашуршала плотная ткань, цепляясь за дерево. Звуки говорили так полно и однозначно, что зрение Вэй Чиену давно уже представлялось ненужным.

Монах глухо фыркнул и коротко постучал пальцами по столу, рассматривая приемного сына. Узкую фигуру музыканта облегала тонкая ткань цвета незабудок, и даже нижние одежды оказались уместными и по материалу, и по нежному светло-серому оттенку. Несмотря на незрячесть, он вполне справлялся с этой жизнью. Саднящая жалость к юноше была совсем неуместна, а вместе с чувством вины превращалась в едкое чувство беспомощности. Прятать его удавалось только под раздражением, пусть это и казалось самому монаху глупым, однако открывать истинные чувства было бы еще глупее и куда бессмысленнее.

– Не говори мне ничего, – нетерпеливо отмахнулся Вэй Чиен и усмехнулся, не боясь уколоть неудобным словом. – Просто слушай и записывай свои вопросы, не сбивай меня. Я ничего не понимаю в политике, но весьма неплохо разбираюсь в людях – уж точно лучше тебя.

Заслышав раздраженный вздох, Вэй Чиен легкомысленно улыбнулся и щелкнул ногтем по чашке. Тончайший звон заметался между ширмами.

– Я виделся со всеми, к кому ты предлагал обратиться. – Музыкант подхватил чайник.

Янтарная жидкость с едва заметным красным отливом полилась в чашку, юноша же склонил голову к плечу. Звук становился глуше, чай плескался уже почти у края, когда музыкант приподнял чайник и опустил его на стол.

В детстве именно это простое действие никак ему не давалось; жидкость то и дело переливалась и текла на стол. Усмехнувшись, Вэй Чиен подхватил напиток и с легким поклоном протянул его вперед. Бледные пальцы порозовели от тепла.

Дождавшись, пока чашка окажется в чужих, еще хранящих уличный холод ладонях, он продолжил:

– Ты загадал мне интересную загадку, отец. С самого начала ты считал, что никто не станет помогать императору ради него самого, и решил предоставить выбор пленникам, для которых этот шанс мог бы стать спасительным. Лишенный сил правитель был бы легкой добычей, только вот никто из троих Фэн не желает покидать дворец. Сам же император звучит…

Монах издал даже не звук, а короткий глухой выдох, словно стремясь вытолкнуть что-то изо рта.

– Я могу говорить «выглядит», если тебе так будет проще, – с легким раздражением заметил Вэй Чиен. – Я не вижу людей, но это не значит, что я не могу знать их иначе. Твое колено болит все сильнее, и ты хромаешь; пальцы щелкают, и глаза уже подводят, не так ли? А еще ты был у моря сегодня, запах ни с чем не перепутаешь. Бумага, и масло, и металл – под плащом наверняка теперь прячется клинок. А еще ты так смотришь на меня временами, что кожа начинает тлеть, вот как сейчас. Мне продолжать?

Двигающийся с едва слышным шорохом и мелкими глотками отпивающий чай монах вдруг превратился в жадно внимающую безмолвную пустоту.

– Думал, я совсем бесполезен? – грустно спросил Вэй Чиен, но чувства его нашли отражение лишь в голосе. – Тогда зачем позвал помочь? Оставь свое волнение, здесь нас никто не услышит, а если и услышит, то забудет все в ту же секунду. Дворец и без меня заполнен шпионами по самый конек крыши, но это не беспокоит ни императора, ни министров… Какая же империя без шпионов? Несерьезно.

Монах отозвался смешком. Услышав его, музыкант и сам улыбнулся, быстро и почти незаметно. Устроившись поудобнее, он в задумчивости подпер подбородок.

– Я не видел красоты, не запомнил ее, для меня есть другое, – неторопливо заговорил он и коснулся плотной повязки. – Думаешь, слепым неведомо чувство прекрасного? Красота в запахе тела и волос, в звуке шагов и дыхании, в ритме сердца и шорохе ткани по коже. В паузах речи, когда непроизнесенное слово готово сорваться с губ, но никогда не прозвучит. Это музыка, которую слышишь всем телом. Император красив, это могу сказать точно, пусть и не увижу его никогда; прекрасен, как последний полет в пропасть. Мелодия треснувшей от удара цитры, холод свежевырытой могилы и неумолчный шепот неупокоенных душ – вот суть его. Сначала я думал, что это шуршание одежд или чего-то еще, но нет. Этот шепот сопровождает его, как стая прикормленных бродячих собак. Ты говорил, что он так силен, что сможет разрушить мир… Я чую твое удивление.

Усмехнувшись, юноша откинулся назад и приподнял подбородок с легкой надменностью – даже повязка на лице не мешала его высокомерию.

– Слишком складно и красиво говорю для выросшего на улицах мальчишки, что еду делил то с крысами, то с людьми, которые были хуже крыс? Я бы не смог выжить, оставаясь отбросом. Музыка дала мне шанс, и я воспользовался им. Однажды мне довелось играть в богатом доме – два года назад, на исходе зимы, когда война еще не была окончена.

Музыкант закусил губу и замялся, вспоминая. Лицо его стало отстраненным. Какими бы страшными шрамами ни была покрыта его душа, на поверхности он казался спокойным и безмятежным, как озерная гладь в солнечный день; только изредка тень давно прожитых чувств вырывалась на волю.

– Там была клетка. Прямо в зале, между столами. В этой клетке сидел старый зверь – какая-то дикая хищная кошка. Он был безразличен ко всему, такие звери вовсе в клетках не выживают, и он просто смиренно ожидал своего конца. Если бы не запах его шкуры и влажное дыхание, я не заметил бы его присутствия. Так вот… тому зверю было все равно. Открой клетку – и он выбрался бы на свободу и покалечил бы кого-нибудь, но не стал бы сбегать. Ему некуда и незачем было уходить – сердце его еще билось, но жизнь уже закончилась. Он просто лег бы на пол и остался лежать. Мне показалось, что это безразличие висело в воздухе так плотно, что можно было потрогать его руками. Во дворце я ощутил то же самое.

Нахмурившись собственным словам, Вэй Чиен передернул плечами и торопливо спрятал ладони в широких рукавах.

– Император сумасшедший, совершенно сумасшедший, – негромко и отчетливо продолжил он. – Но такой силы я в нем не чую. Иногда он говорит на разные голоса, а прибывшие послы частенько покидают дворец по частям. Зал пропитан запахом крови, но, несмотря на все это, император слаб. Даже умирающее животное может изувечить человека, так и ему ничего не стоит разрубить кого-нибудь на куски, но он все равно лишь умирающее животное. Недавно он на сутки заперся в библиотеке, в той части, где хранятся свитки о министрах и знатных семьях. Он что-то нашел там – письмо или портрет, я не знаю, но нес он его как величайшую драгоценность, и звук был таким, будто он задыхается. Я стоял в коридоре, он прошел совсем близко, и пахло от него железом. Спустя некоторое время он промчался назад, и тот же старый свиток тлел у него в руках; а после он уничтожил всю библиотеку, и от треска закладывало уши. Только Мастер остановил это безумие – в его присутствии император контролирует себя куда лучше, но недолго. Ладно, давай сюда свои записи – кажется, я совсем не знаю, о чем говорить… Быть слепым шпионом не так-то просто.

Ощупав шероховатую поверхность листа, Вэй Чиен недоверчиво приподнял разрубленную шрамом бровь.

– Выпуклые чернила? – недоверчиво переспросил он. Кончики пальцев порхали по гладким объемным символам. – Что ты добавил в них? Очень удобно.

Пробежавшись по небрежно записанным фразам, юноша снова нахмурился и оттолкнул от себя лист.

– Чушь какая, – раздраженно проворчал он. – Откуда я знаю, как император относится к пленникам? Они спокойно бродят по дворцу, руки-ноги у них на месте, а что я еще могу сказать? Старшая принцесса получила должность при дворе и больше не собирается возвращаться; приближаться к ней у меня нет никакого желания. Она пугает. Сердце ее ни разу не сбилось с ритма и кажется вовсе неживым, я даже не знаю, есть ли оно. Младшая же расползлась, как сгнившая тряпка. Отчаяние и слезы – больше ничего не могу сказать… Она будто не в себе. И смертью от нее веет так же сильно, как и от императора, не решусь предположить, кто из них протянет дольше. А вот принц – ты ведь на него ставишь, верно? – принц вовсе непонятен. Он то держится с достоинством, то заискивает, то запирается в своих покоях, то сутками отирается у дверей Мастера. Слуги таких слухов напустили, что даже у меня волосы сами по себе шевелятся, а вырос я не слишком трусливым… Да не фыркай ты так, я ведь не ставлю это тебе в укор – я выжил, ты выжил, о чем еще мечтать? Что было, то уже давно пылью покрылось, забудем.