Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Глава 18

Уютный домик спрятался в получасе езды от столицы. Укрытый рощей и холмами, он казался уединенным и защищенным от любых бед. Монаху запомнилась длинная череда фруктовых деревьев, прочный забор и широкие, настежь распахнутые окна. От дома веяло покоем и несуетливым теплом. Здесь хотелось жить и каждый день встречать с улыбкой.

За полгода до безуспешной попытки свержения императора командующий как никогда остро ощутил, по какой тонкой грани он ходит. Любой неверный шаг мог обернуться падением и крахом.

Память уже не держала в себе подробностей того, каким было их жилье, но каждый взгляд и слово хранила цепко.

Запас денег был заранее спрятан в прочной шкатулке, ключ на тонком шнурке занял свое место на шее ребенка. Мальчику исполнилось девять, он был худ и изящен, древняя кровь говорила в нем в полный голос. Даже лишенный серебряных глаз, он был вылитый высокородный господин и совсем не походил на основательного, широкоплечего, прямолинейного командующего.

– Если меня не будет дольше двух дней, приготовься к приходу женщины с едой, – наставлял командующий мальчика. – Вот тут лежит шкатулка, а сверху письмо. Нащупал? Письмо отдашь ей, попросишь доставить тебя к дальним родственникам, потому что отцу пришлось отправиться в поход и он не успел сделать это сам. Она отведет тебя к надежным людям. Открой эту шкатулку и отдай им. Назовись, и они позаботятся о тебе.

– Каким именем мне назваться? – после недолгой паузы спросил мальчик.

– Имени тебя никто не лишает, но фамилию назови мою. – Командующий коротко потрепал темные, холодного оттенка волосы.

– Я не знаю твоей фамилии. – Тонкие губы мальчика дрогнули. Дернув головой, он вывернулся из-под тяжелой руки.

Командующий беспомощно вздохнул. Мальчик не выходил за пределы дома и не встречал никого, кроме названого отца и приходящей служанки, откуда ему знать свою новую фамилию?

Вытащив плотную бумагу и толстую металлическую иглу, мужчина зажал сероватый грубый лист в самодельной растяжке, похожей на пяльца для вышивки. Быстрыми ударами он нанес несколько отверстий, отступил чуть в сторону и продолжил выкладывать узор из сквозных дыр. Мальчик, заслышав знакомый звук, метнулся в свою комнату и принес целую охапку бумаг с подсказками.

Закончив, командующий протянул ребенку испещренный отверстиями лист.

Чуткие, тонкие пальцы ощупывали каждый след, оставленный иглой. Лоб мальчика пошел складками над краями повязки, а губы беззвучно шевелились.

– Вэй, – нетвердо проговорил мальчик и опустил голову к плечу. – Вэй Чиен, верно?

– Ну уж имя свое ты и без меня знал. – Мужчина спрятал иглу в специальный футляр, за привычными действиями пытаясь скрыть охватившее его смятение. Словно все те годы, что уже прошли, не имели никакого значения; только сейчас этот мальчик действительно стал частью его семьи и его фамилии. – Назовешь это имя, но только в доме, без посторонних. Больше нигде и никогда не произноси. Люди, к которым тебя приведут, позаботятся о тебе и на время дадут другое имя.

Если все его надежды пойдут прахом, а власть устоит, род Вэй будет стерт из документов и исчезнет. Император Ду никогда не чурался замарать руки в крови, даже если кровь окажется детской. Хорошо, что настоящей большой семьи у него не было, только приемыш; куда труднее было бы решиться на этот шаг, оставляя за спиной многочисленную родню, приговоренную к смерти в случае его неудачи.

– Если ты не вернешься через два дня, – голос мальчика зазвучал глуше, – то через какое время ты вернешься? Сколько мне ждать?

«Никогда», – едва не произнес командующий, но вовремя прикусил язык. Да, с какой стороны ни посмотри, если переворот сорвется, то Чиен окажется один. Снова.

И это предательство уж точно не выйдет оправдать высокими целями, тогда уж проще было оставить мальчишку в том подвале умирать, а не строить из себя спасителя и отца.

– Если кто-то на улице спросит тебя про командующего Вэй Си, то ты ответишь… – ровным голосом начал мужчина, проигнорировав вопрос.

– Я скажу, что никогда этого имени не слышал, – немедля ответил Вэй Чиен, выпрямившись.

– Если тебя попытаются схватить?

– Я начну громко кричать.

– Если зажмут рот?

– Вытащу кинжал и ударю, а потом буду громко кричать.

Мальчик ловким движением вынул кинжал из сапога и продемонстрировал командующему. Тот только вздохнул едва слышно.

Выжить в одиночестве у искалеченного ребенка не было никаких шансов. Оставалось надеяться, что былые щедрые денежные вливания и поблажки вкупе с содержимым шкатулки обеспечат ему нормальную юность; других способов создать будущее для своего сына командующий не видел.

Если все пройдет гладко, то мальчику и не придется жить в чужой, пусть и хорошей семье; если же все пойдет кувырком, то он сможет выжить. Только бы судьба оказалась к нему благосклонна…

Отдавать ребенка кому-то из приятелей командующий не решился. Да и нет у него таких приятелей, которые пожертвуют своим спокойствием и возьмут на воспитание сироту. Доверять другим командующий Вэй Си за годы своей жизни выучился едва ли на треть, да и ту треть теперь приходилось выжигать каленым железом.

– Если окажешься на улице и кто-то посторонний захочет узнать твое имя? – продолжил он задавать наизусть заученные вопросы.

– Я скажу, что меня еще маленьким выгнали из дома, а там подобрали попрошайки и заставили работать на них, – без запинки затараторил мальчик и сделал жалобное лицо. – Они не кормят меня и обзывают землеройкой, и фамилии я своей не знаю, а настоящее имя не помню…

– Сказочник, – фыркнул Вэй Си. Мальчишка широко улыбнулся.

Последние месяцы командующего изнутри царапала мысль о том, что клятва свергнуть старого императора была поспешной и что куда лучше будет позаботиться о себе и о сыне, а не о всей империи, но к тому времени он слишком глубоко увяз в многочисленных приготовлениях. Попытайся он увильнуть, свои же заколют в первой попавшейся подворотне, чтобы перебежчик не донес их имен императору.

Смерть или победа – две дороги, две узкие тропинки. Кто знал, что история свернет на третью? Если бы была хоть малейшая возможность превратить мечи в шелковые ленты, а бесконечную череду раздоров и столкновений обернуть миром, то Вэй Си не стал бы колебаться. Только вот никакого мира не могло наступить, пока на троне сидит сумасшедший правитель, давно позабывший о чести и справедливости.

Через несколько месяцев командующий на одном из приемов заметил нелюдимого мальчишку, прячущегося по углам. Только по вытянутым янтарным глазам, доставшимся от матери-чужестранки, он узнал Юкая и с внезапным ужасом понял, что младший Дракон был ровесником его названому сыну. Свергнув императора, он лишит этого несмелого ребенка отца; проиграв, оставит в одиночестве собственного сына. Всеобщее благо для империи может обернуться огромным горем для юных принцев. Как же найти правду, никого не обрекая на страдания?

Приближая к себе Ши Мина, командующий снова и снова видел в тонких чертах лица его погибших родителей и испытывал невыносимое нестихающее чувство вины. Лишь два человека знали правду об их гибели, но сам император легко выбрасывал из головы свои неприглядные поступки и начинал верить в заранее подготовленные сказки. На похоронах четы Ши он пустил слезу и наверняка горевал вполне искренне.

Вэй Си досталась лишь пустота и ноющая дыра на месте сердца; такая, видно, проклятая судьба. Командующий, предавший своего императора, своих солдат и честь рода. Изгнанник, выживший лишь чужой милостью. Никчемный немой монах, ничего не знающий о духовных учениях. Человек, который лучше бы и не рождался.

Монах неспешным ходом преодолел путь за несколько часов. Дорога петляла смятой лентой, и ноги начали гудеть от непривычно долгой пешей прогулки, но наслаждение от возможности идти куда глаза глядят перекрывало любые неудобства.

Край оказался заброшен. Вдалеке виднелись полуразрушенные дома, покрытые пятнами копоти; кое-где от картины прежней мирной жизни остались лишь груды мусора. Стаи ворон кружили над безрадостным пейзажем, и с каждым шагом монаху становилось все тревожнее.

Двенадцать лет спустя в роще больше не звучало пение птиц, а многие деревья были сломаны под корень. Солнечный свет лился все так же ярко, освещая покосившийся, заросший вьюном забор и провалившуюся щербатую крышу.

Перешагивая через поваленные тонкие стволы и затянутые пожухлой травой грядки, монах подошел к дому. От самого порога тянулась едва заметная тропинка, но надежда найти сына уже давно растаяла.

Хорошо, если в доме сыщется просто прибежище нищих, а не гнездо мародеров или остатки отступившей армии варваров. Дикари схлынули еще быстрее, чем появились, оставив после себя выжженную и вытоптанную пустошь вместо богатого урожая, и страну ждала беда куда страшнее захватчиков. Люди могут сплотиться против общей беды, войны или бедствия, но голод быстро разделит их и превратит в животных, заботящихся только о себе.

Рассохшиеся двери не закрывались, одна покосившаяся створка заходила на другую и пронзительно скрипела; монах потянул ее на себя и нырнул в пыльный полумрак.

В доме было тихо и грязно, но он не казался заброшенным. Остро пахло мокрой шкурой, собачьим мехом, плесенью и застарелым потом.

Дверь с жалобным взвизгом закрылась за спиной монаха. Голые стены, немного дров, сваленных в кучу; в дальнем углу шевельнулось что-то светлое. Глаза быстро привыкли к полумраку, и монах разглядел крупную тощую собаку. Истощенное животное подняло голову, безразлично взглянуло на мужчину и снова уронило морду на лапы, блеснув тусклыми глазами.

Здесь нет никого, кто мог бы рассказать о событиях двенадцатилетней давности. Дом покинут своими хозяевами, и никаких соседей рядом тоже не осталось. Нет никакого смысла дышать пылью и воевать с бродячими собаками и нищими за призрачную надежду найти хоть какой-то намек, способный указать на новую цель.

Невзирая на правильные мысли, монах все-таки шагнул вперед. Оставляя следы на засыпанном землей полу, он вошел в следующую комнату. Собака громко зевнула ему вслед.

Уцелевшая мебель сиротливо ютилась у грязных стен. В воздухе все отчетливей ощущался душный запах дешевого вина.

Резкий звук заставил монаха вздрогнуть и торопливо оглянуться.

Скрытый покосившимся столом, в углу спал человек. Уснул он неловко, наполовину сидя и немного съехав по стене вниз. Он кутался в потрепанную, лысую от времени шубу.

Пройдя лабиринт из перевернутой лавки, кресла и стола, монах склонился над съежившимся мужчиной. Душные волны алкогольных паров и несвежего тела заставляли задержать дыхание.

Лицо спящего было изуродовано непомерными возлияниями и разгульной жизнью ровно до той степени, при которой все пропойцы становятся одинаковыми. Клочковатая пегая щетина, опухшие щели глаз, тяжело нависшие брови и отечные щеки искажали когда-то здоровое и энергичное лицо до неузнаваемости.

Монах с долей недоверия ткнул незнакомца в плечо, но тот только громче всхрапнул и мотнул головой, словно муху отгоняя. Со свистом выпустив воздух между сжатых зубов, монах ухватил мужчину за плечи и затряс с такой силой, что макушка спящего с гулким звуком ударилась о стену.

С невнятными проклятиями мужчина приоткрыл мутные глаза и взмахнул руками.

– Какого… Ну-ка, выпусти меня, живо! – прохрипел он.

Сжав кулаки, пьяный хозяин дома попытался ударить монаха в лицо, но движение вышло столь слабым и смазанным, что монах даже не подумал уклоняться. Перехватив обе руки, он с незнакомым удовлетворением начал выворачивать толстые пальцы в обратную сторону.

Тихо взвизгнув, мужчина выгнулся всем телом и засучил ногами, пытаясь уменьшить давление. Взгляд его под воздействием боли прояснился и преисполнился паники. Заметив признаки сознания в глазах, монах выпустил пальцы пропойцы и брезгливо вытер ладони об одежду.

– Ты совсем с ума сошел, что ли? – невнятно спросил мужчина, мгновенно успокаиваясь. Скатившись с лавки на пол, он обе руки прижал к груди и теперь с обидой смотрел на укутанного в старый плащ монаха. – Ты зачем сюда пришел вообще? Я на тебя сейчас пса натравлю, будешь знать! Взять его, взять!..

Тощая собака неторопливо вошла в комнату, приподняв одно ухо. В ее глазах сквозили тоска и равнодушие. Медленно вильнув хвостом, пес посмотрел на хозяина, покрутился на месте и полез под стол, где мгновенно уснул.

Монах едва слышно усмехнулся и вытянул из кармана мелкую монетку, а из сумки – стопку крепко сшитых небольших листов бумаги.

При виде монетки пропойца оживился, но монаху с большим трудом удалось обратить его внимание на короткую надпись.

– Слепой?.. – Прочитав, мужчина нахмурил лоб. – Змеиное отродье, вырастил на свою голову! Два года я его кормил, два года! А потом старый император помер, и все покатилось. Ферму еле удержали, все деньги туда ушли, жена умерла, а этот змееныш только и скалился. Говорю – отцом меня назови, иначе кормить не стану, а он губы жмет и говорит: есть у меня отец, а ты никто мне. Два года еду на него тратил!.. А теперь смотри-ка, вырос, на дудке играет в чайном доме, да кому музыка-то нужна в такие времена? Денег не допросишься… А ведь лицо мне твое знакомо, только не припомню откуда.

«Что за чайный дом?» – подрагивающей от сдерживаемой злости рукой написал монах и ткнул листок под нос владельцу дома. Тот прищурился и разочарованно цокнул:

– Вопросы-вопросы, а монет больше нет? Прямо под дворцовой стеной, министры туда захаживают, и охрана там своя, до сих пор не разграбили. Найдешь еще монетку, я тебя и провожу, идет?

Монах аккуратно засунул бумагу обратно в сумку, поднялся на ноги, поправил плащ и с размаху пнул лежащего на полу мужчину в живот.

Денег хватило бы на десять лет. Как минимум на десяток лет; как можно было истратить все за два?! Каково было одиннадцатилетнему слепому ребенку оказаться на улице? Какими способами ему удалось выжить?

Впрочем, незачем винить посторонних. Их вина несоизмеримо меньше.

Вытащив еще одну монетку, монах бросил ее в ноги корчащемуся от боли мужчине и быстрым шагом покинул дом.

Ежась под порывами внезапно налетевшего влажного ветра, он возвращался в столицу. В голове узлами связались столько вопросов и предположений, что виски заломило; отбросив их все разом, Вэй Си запретил себе думать о встрече с сыном.

Ее могло и вовсе не случиться. Мальчик – теперь уже молодой мужчина, в этом году, ближе к зиме, ему исполнится двадцать два – может вообще не вспомнить его, не узнать. Двенадцать лет для ребенка куда больше целой жизни.

Сначала он попытается встретиться с сыном и только потом попробует проникнуть во дворец; несмотря на пустеющие улицы, в столице все еще тлела жизнь и ходили слухи. От многотысячного населения осталось едва ли больше четверти, да и та старалась без особой надобности дома не покидать. Город воров, которым некого обокрасть, разжиревших крыс и тихого шепота по углам.

Этот шепот даже до монаха донес кое-какие интересные вести. И о безумном новом императоре, повелителе армии мертвецов, и об орде дикарей, которые поклонялись ему больше, чем своим богам. Послы из Сибая вот-вот должны были прибыть с богатым выкупом за двух принцесс и принца, взятых в заложники во дворце. Кое-где даже принимали ставки на то, живы ли еще неудачливые дети рода Фэн и на сколько кусочков покрошит послов новый император, взмахнув своим чудовищным мечом и демонически хохоча, разумеется. Имея такое оружие и мощь, способную за несколько дней покорить империю, нельзя обойтись без демонического хохота и дорогих черных одеяний, расшитых золотом.

Во дворец можно попытаться проникнуть вместе с послами, притворившись бродячим монахом. Только вот к кому обратиться за помощью? Если младший Дракон имеет репутацию умалишенного, то духи наверняка уже принялись за дело. Кому при дворе будет выгодно вернуть ему разум и уничтожить опасное орудие?

Возможно, троим сибайским наследникам? Наверняка ведь не по своей воле они до сих пор находятся во дворце, завоеванном в кровавой битве. Переговоры могут сорваться. Шанс спасти Юкая легко будет представить как возможность лишить его власти и сбежать, воспользовавшись слабостью.

Жаль, что монах не знает истинного положения дел. Только бы не встретить во дворце кого-то из давних знакомых…

И лишь бы не попасться на глаза императору. Уж он-то наверняка на всю жизнь запомнил лицо монаха, которого мнит своим соперником. Никакие доводы о благе для самого Юкая юноша точно не примет, как ни старайся.

Ноги сами несли монаха по широким улицам. Стена нависала над ним, будто скальный выступ; с каждым шагом мужчина заново узнавал потертые плиты и открывал внутри себя что-то, давно запертое на десятки замков.

Вэй Си, главнокомандующий армией Лойцзы. Вэй Си, отец и предатель. Вэй Си, восьмой брат, лишенный права говорить.

Стоят ли статуи основателей у главного входа во дворец или давно уже снесены, разбиты на сотни осколков? Боги, в которых не было необходимости слепо верить: они жили рядом, проливали кровь и ковали свое счастье, невзирая на ошибки и горести. Они несли всю тяжесть принятых решений на собственных плечах, и точно так же сейчас эту тяжесть несут их потомки. Люди поминают имена богов, зовут их в трудные времена, но верят только в себя.

Настало время, когда бога каждый находит в самом себе.

Чайный дом он отыскал уже на закате – тот еще и не думал закрываться. С виду здание выглядело довольно потертым, однако вход был освещен ярко, а у дверей скучали два воина.

«Может, это вовсе не тот чайный дом», – уговаривал себя монах, невольно робея. Охранники при виде потрепанной одежды незнакомца напряглись. Один из воинов лениво перекрыл проход ножнами меча.

– Вы, господин, не ошиблись ли входом? – тихо поинтересовался он. Монах отрицательно качнул головой и сунул в руки воину лист бумаги с неровными символами.

Прочитав написанное, тот тихо хохотнул.

– Смотри-ка, еще один отец! Ну пошли, посмотрим, кто ты такой.

В сопровождении насмешливо улыбающегося охранника монах шагнул внутрь.

Просторный зал с высокими потолками поражал тонкой и изящной отделкой. Стены покрывала затейливая резьба, а столы разделяли бамбуковые ширмы, создавая ощущение уюта. Так посетители за разными столами не могли видеть друг друга и наблюдали лишь за происходящим на небольшой сцене, украшенной легкими тканями и живыми цветами.

В самый суетливый час между днем и ночью зал оказался пуст, только на сцене сидел юноша, свободно скрестив ноги; кончиками пальцев он поглаживал деревянную флейту сяо. Темные волосы гладким шелком рассыпались по плечам, обрамляя бледное одухотворенное лицо. Тонкий нос с немного приподнятым кончиком и слишком длинный бледный рот казались бы некрасивыми, но вместе с плотной белой повязкой на глазах состояли в странной гармонии.

Насколько необычным и прекрасным было бы это лицо, освещенное сиянием серебряных глаз?

– Эй, Землеройка! – весело окликнул юношу воин. – Тут к тебе отец наведаться решил.

«Вэй Чиен», – одними губами проговорил монах, не отрывая взгляда от тонкой фигурки на сцене. Многие годы он растил в себе равнодушие, запрещая вспоминать о беспомощном ребенке, которого оставил; приучал считать самого себя мертвым, жить свою нежизнь, чтобы не болела душа. Неловкое и горячее чувство заклубилось внутри, вызывая невольную дрожь, словно онемевшее от холода тело оживало с мучительным криком.

Вэй Чиен покрутил флейту в пальцах и нежно улыбнулся.

– Неужели не сдох еще, старый пьяница? – звонким и чистым голосом спросил он. – Последний стыд в кружке утопил? Гони его в шею, денег не дам.

Воин пожал плечами:

– Да тут какой-то другой отец. Монах.

Флейта замерла в длинных пальцах и со стуком упала на деревянную сцену.

– Монах? – тихо переспросил юноша, поднимаясь. Заученным жестом он нащупал стопой узкую лестницу и легко сбежал вниз. – А почему же он молчит?

– Вроде немой. – Воин подтолкнул посетителя поближе к сцене.

– Немой, – задумчиво проговорил Вэй Чиен, шаг за шагом приближаясь к замершему монаху. – Как удобно. Ведь только по голосу я могу узнать человека, а без голоса как признать? Я не настолько богат, чтобы кормить нескольких отцов.

Монах гулко сглотнул, глядя на юношу, будто кролик на змею.

Вблизи стали видны неприметные детали: небольшие горестные заломы у тонких губ, едва скрытые богато расшитым воротником шрамы – явные следы ножа или кинжала. Юноша двигался странно, чуть пригнувшись и не шевеля руками. Голову он опускал к плечу и выставлял вперед правое ухо таким знакомым и подзабытым движением, что монах едва не выдал себя судорожным вздохом.

Однако Вэй Чиен уловил даже этот едва слышный, умерший еще до рождения звук. Нахмурив безупречные брови, протянул руку и коснулся грубой ткани плаща.

Казалось, он и не вырос совсем – роста в нем было как в юнце лет пятнадцати. Макушка его едва доставала монаху до плеча.

Не сдержавшись, мужчина накрыл тонкие пальцы своими и легонько сжал. На лице юноши отразилось сильнейшее удивление.

– Как он выглядит? – спросил Вэй Чиен в сторону.

Воин окинул монаха внимательным взглядом.

– Высокий, внушительный, глаза у него…

– Да какое мне дело до глаз! – с раздражением перебил его слепой музыкант. – Откуда я знаю, как выглядят его глаза?

Выдернув руку, он начал на ощупь продвигаться выше; сначала легонько хлопнул по груди, потом перешел на застежку плаща. Добрался до подбородка, мимолетно коснулся носа, привстал на цыпочки и положил ладонь на бритый, покрытый многочисленными шрамами затылок. Чуткие пальцы еще в детстве изучили всю страшную историю этих ран и теперь открывали заново, гладили, словно приветствуя.

Вытянувшийся в струну юноша запрокинул лицо. Плотная повязка скрывала отсутствие глаз, но не могла скрыть жгучего, ждущего, разочарованного взгляда; этот взгляд исходил из самых глубин вечно зрячей души.

– Ты сказал выйти, если не вернешься через два дня, – невыразительно заговорил Вэй Чиен. – Я вышел на четвертый день. Ты так и не сказал мне, когда вернешься; я ждал. Ждал, пока мне не сообщили, что ты предатель и тебя наверняка казнили. И я перестал.

Монах наклонил голову, ощущая, как болезненно забилось сердце.

– А ты взял и пришел сейчас, когда уже совсем не нужен, – шепотом продолжил Вэй Чиен, и каждое слово звучало тише предыдущего. Выпустив голову монаха, он уронил руки. – Зачем?..

– Эй, Землеройка… – Воин встревоженно посматривал то на юношу, то на непрошеного гостя.

– Выйди, – ровно попросил Вэй Чиен.

Охранник замолчал и развернулся, напоследок окинув монаха еще одним подозрительным взглядом. Дождавшись, пока звук шагов стихнет, юноша снова спросил:

– Зачем? Теперь ты немой, а я уже и не помню, что у меня был отец. Зачем ты вернулся?

Монах несмело протянул руку и взъерошил густые темные волосы. От этого жеста лицо юноши исказилось, а губы задрожали. Резко вскинув руку, он ударил со всей яростью, скопившейся в хрупком теле. Щеку монаха обожгла немного смазанная, но сильная пощечина.

Глядя на дрожащего всем телом юношу, ощущая горящий след от удара и едва сдерживая слезы, монах понял вдруг, что снова чувствует себя живым.

Под богато изукрашенным воротником Вэй Чиена показался затертый и многократно залатанный шнурок, на котором до сих пор висел маленький ключ от шкатулки.