Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 242 (всего у книги 350 страниц)

Его предложение нравилось мне всё больше. Я и сама устала гостить в Беззаботах, где слишком много людей и правил, которые необходимо соблюдать. Пара месяцев тихой спокойной жизни в уединении старого дома – это звучало музыкой для моей измученной невзгодами души.

Война закончилась, по крайней мере, на нашей территории. Раненые сюда больше не прибывают. Скоро госпиталь расформируют, и мы всё равно разъедемся. Так почему бы не сейчас?

Однако были две причины, которые сдерживали мой порыв, не позволяли действовать необдуманно.

– Мы не можем уехать прямо сейчас, Андрей, – твёрдо сказала я.

– Почему? – он так изумился, будто сам не понимал.

– Из-за твоей ноги.

– С ней всё в порядке, – легкомысленно заявил он, добавляя: – К тому же предполагается ехать в санях, там я буду лежать ровно так, как и здесь.

– Это не то же самое, – я покачала головой, понимая, что сейчас он ещё обсуждает поездку со мной.

Но в процессе сам всё больше загорается этой мыслью. Если мне не удастся его убедить, мы снова поссоримся.

– Давай спросим Петухова, – предложила я, – если он разрешит, мы поедем.

Я вздохнула. Рана Андрея волновала меня даже не так сильно, как вторая причина. Машка. Её нужно подготовить.

– Мари, ты же хочешь вернуться домой? Где ты жила с мадмуазель Лебо, – чуткости у Лисовского было не больше, чем у барана.

– Андрей! – я сделала большие глаза, но было поздно.

– Мадмуазель Лебо?

Весь кошмар, который пережила маленькая девочка в ту ночь, снова всплыл в её памяти. Машка всхлипнула и уткнулась лицом мне в живот, чего не делала уже очень давно.

До Лисовского наконец дошло. Как можно забыть, что твоя дочь прошла через такое? Папа´ стоило бы проявить деликатность. Но гусарам незнакомо это слово.

– Мари, мы будем вместе, тебя больше никто не посмеет обидеть. И вообще, покажешь мне пальцем, кто учинил расправу, я их выпорю и брошу в яму.

Машка начала всхлипывать, по-прежнему уткнувшись мне в живот. Её плечики подрагивали.

– Давай поговорим позже, – предложила я Андрею, поглаживая Марусю по волосам.

В дверь постучали. Тихо сидевший на стульчике, чтобы не мешать семейной беседе, Игнатий подскочил.

– Велите открыть? – обратился он к Лисовскому.

Тот кивнул. Женщины и их тонкая натура были слишком сложны и утомительны. Андрею требовалось переключиться на что-то другое.

– Ну что там наш герой? – едва открылась дверь, громкий голос генерала Гедеонова заполнил комнату.

Я тоже обрадовалась его появлению. Лисовский слишком спешит. Он привык рубить врага на полном скаку. Мы с ним обсудим всё потом. А сейчас я поприветствовала Дмитрия Яковлевича и увела Машу из комнаты. Надо успокоить малявку, убедить, что она в безопасности.

Однако возле нашей комнаты караулил Николенька. Только его мне и не хватало!

– Позвольте переговорить с вами, Катерина Павловна! – бросился он навстречу, заметив нас.

Маруся спряталась за меня, принуждая остановиться.

– Николай Дмитриевич, ваш разговор может подождать четверть часа? – попросила я. Машку нельзя оставлять в таком состоянии.

– Разумеется, Катерина Павловна, я буду ждать, сколько потребуется, – с жаром ответил Николенька.

Я уже отвыкла от его экзальтированности. При маменьке он был куда как спокойнее.

– Тогда скажите, где мы можем поговорить?

Николенька задумался.

– В библиотеке?

– Хорошо, я приду в библиотеку через четверть часа. Ступайте.

Я дождалась, когда он уйдёт, и обернулась к Маше.

– Идём, маленькая, – подхватила её на руки и тут же делано охнула. – Да ты уже не маленькая, ты прямо довольно-таки увесистая.

– Я не увесистая, – запротестовала Маруся.

– А ты попробуй, возьми себя на ручки, сама узнаешь, какая ты увесистая.

– Кати, ты что? Как я могу взять сама себя на ручки? – запротестовала Машка

– Не можешь? Ну тогда возьми меня, я тоже увесистая.

Малявка захихикала, отвлекаясь от прошлого.

Мне потребовалось не меньше получаса, чтобы уложить Марусю. Николенька, наверное, уже ушёл. Однако я обещала, поэтому пошла в библиотеку. Просто убедиться, что его там нет.

Он был там. Стоял у окна, теребя край занавески.

– Простите, что задержалась, Николай Дмитриевич. Ребёнок, сами понимаете.

Он не понимал. И не потому, что ровным счётом ничего не знал о детях. Просто у Николеньки было иное на уме, и ни на чём другом сосредоточиться не выходило.

– Катерина Павловна, я прошу вас, не упоминайте при отце о дуэли, – он сразу начал с главного, подтверждая мою догадку. – По кодексу у нас с вашим мужем ничего не кончено. Мы должны дождаться, когда он выздоровеет, и продолжить. Ведь ротмистр Лисовский ещё не сделал своего выстрела, а я сделал. Ещё и стрелял в вас…

Ох ух эти непостоянные юноши. Чувства ко мне у него остыли, и теперь не хочется быть застреленным из-за чужой жены. Мне казалось, в усадьбе о дуэли уже забыли, слишком много событий случилось после. И офицеры, бывшие секундантами, уже покинули Беззаботы. С лекарями Николенька переговорил или поговорит сразу после меня. Матушка, разумеется, будет молчать.

Остаёмся мы с Лисовским. Надеюсь, Андрей не захочет пристрелить глупого мальчишку?

Но, если узнает отец, может потребовать возобновления дуэли, даже зная, что его сын, скорее всего, погибнет. У них тут совершенно идиотские понятия о чести и о том, как её защищать.

– Николай Дмитриевич, на мой счёт вы можете быть спокойны. Я не заинтересована в продолжении вашего поединка. Я вообще против стрельбы, если хотите знать. И с супругом тоже поговорю. Не переживайте.

Я улыбнулась ему на прощание, желая подбодрить. Однако у самой после разговора остался неприятный осадок. Что если кто-то вспомнит об этой дуэли? Лисовский тот ещё гордец. Посчитает, что его честь требует продолжения, и пристрелит Николеньку.

Значит, нам действительно пора покидать Беззаботы. Вот умеют же эти мужчины подкинуть нам, женщинам, дополнительных проблем.

Возвращаясь в спальню, я думала о том, что не стану форсировать события. Пусть чаша весов и качнулась в сторону отъезда, спешить нельзя. Андрея без разрешения Петухова я не повезу. А Машу сначала нужно подготовить.

Я настраивала себя на долгую беседу, подбирала аргументы, которые убедят пятилетнюю девочку, что в том месте её больше никто не обидит. Но, к моему удивлению, она сама затеяла разговор.

– Я хочу поехать домой с тобой и папа´, – сообщила она, когда мы уже легли в кровать.

– Ты уверена?

– Да, а ещё хочу строить усадьбу. Твою, забыла, как называется.

– Васильевское?

– Васильевское. Там красиво. И плоды эти вкусные растут.

– Какие плоды? – удивилась я.

– Красные, которые в стеклянном домике разбитом растут.

– А-а, помидоры, – я и забыла о нашем посещении теплицы.

Мы принялись фантазировать, что ещё будем выращивать в стеклянном домике. Я не заметила, в какой момент заснула, но снились мне теплицы с помидорами и мясистыми красными перцами.

Если Мирон Потапович и удивился нашему желанию уехать, отговаривать не стал. Но и отпускать не спешил.

– Через неделю будет видно, – сообщил он после очередной перевязки.

Лисовский скрипнул зубами, но спорить не стал. Ещё помнил, как лежал беспомощный в ванной. Да и договорились мы, что уедем с благословения Петухова. Поэтому Андрей не торопил с отъездом.

Даже когда к нему потянулись из госпиталя, послушать о его подвиге и похлопать по плечу, он терпел. Хотя я видела, как тяжело ему изображать бравого гусара, легкомысленно шутить и смеяться.

После таких визитов Лисовский становился сам не свой, хмурился и молчал. Однако беспрекословно исполнял предписания врача.

В канун нового года я не выдержала. Оставила Машку на попечение Василисы и отправилась к мужу. Попросила подать нам ужин на двоих. Когда я пришла, свечи уже горели, создавая романтическую обстановку.

Андрей лежал в постели, мрачный больше обыкновенного.

– Я не голоден, Кать, – буркнул он, явно желая побыть в одиночестве.

Однако у меня на сегодняшний вечер были совсем другие планы. Поэтому я отослала Игнатия, заперла дверь и сняла домашнее платье, оставшись в тонкой сорочке без рукавов. Подумав, сняла и её.

Лисовский мазнул по мне взглядом и отвернулся. Ровно на секунду. Потом приподнялся на подушках. На лице застыло ошалелое выражение. Но взгляд стал заинтересованным.

– Давай всё же поужинаем, – ровным тоном предложила я, садясь за небольшой столик, который придвигался к кровати.

Андрей весьма бодро сполз на край постели, спустил больную ногу и устроился за столом, продолжая ошеломлённо молчать.

– Позволь, поухаживаю за тобой.

Я поднялась и прихватила салфетку, чтобы расстелить у него на коленях.

– Что ты задумала? – хрипло спросил Андрей, проводя ладонью по моей спине.

– Ничего такого, – улыбнулась, – обычный ужин с моим мужем.

Я лукавила, потому что была уверена, этот ужин станет особенным для нас обоих. Впрочем, сам ужин я почти не запомнила. Даже не смогла бы точно сказать, что мы ели. А может, и не ели вовсе, потому что скопившееся в комнате напряжение, становилось всё более невыносимым.

– Иди сюда, – первым сдался Андрей.

Я послушно подошла. И, как заботливая жена, помогла ему лечь в постель и даже сняла рубашку.

Глава 23

Может, это была не самая идеальная брачная ночь, но она всё изменила. В первую очередь нас с Андреем, наше отношение друг к другу. Породила желание быть вместе. Каждую секунду.

Если бы не куча нюансов, мешающих нам запереться в комнате, наверное, так бы оно и произошло. Может, и хорошо, что моё внимание требовалось Машке, а моё присутствие – в госпитале и столовой. Потому что Лисовский был неутомим. Он желал меня постоянно, будто новогодняя ночь взорвала плотину, и всё, прежде сдерживаемое, хлынуло сквозь неё мощным потоком.

Мирон Потапович радовался бодрости пациента, которая способствует скорейшему выздоровлению. А бравый гусар, герой войны, словно подросток, подавал мне сигналы бровями, мол, видишь, и доктор говорит, что новое лечение помогает.

Мы уехали через десять дней после нового года. Накануне Андрею принесли костыли.

– Если сможете пройтись по комнате при помощи этих приспособлений, значит, моя работа закончена. И дальше всё будет зависеть от вашей воли к выздоровлению, коей я наблюдаю в последние дни предостаточно.

Петухов сел в кресло и даже заложил ногу на ногу, демонстрируя, что собирается только смотреть, но не участвовать. Я опустилась на краешек кушетки, нервно сжав пальцы.

Лисовский хмыкнул, внимательно посмотрел на костыли, словно оценивал противника. Затем уже привычно сдвинулся к краю кровати и свесил ноги. Больную с большой осторожностью.

Рана была глубокой, а при повторной чистке хирурги отрезали большую часть мышечной ткани. Надеюсь, Андрей когда-нибудь сможет ходить без костылей или трости. Однако шансов не слишком много.

Через двести лет он бы прошёл реабилитацию, у него были бы специальные врачи и тренажёры. Но сейчас мы могли рассчитывать только на выносливость молодого организма. А ещё на силу воли и баранье упрямство.

Он взял костыли и поднялся, опираясь на них. Когда уже встал, разделил их, по одному в каждую руку.

Я, почти не дыша, следила за Андреем. Когда он уронил опору, вскочила, чтобы помочь.

– Катерина Павловна, сядьте! – резкий голос Петухова заставил меня замереть. Прежде лекарь никогда со мной не разговаривал так. – Андрей Викторович должен справиться сам.

– Кать, всё в порядке, – отозвался муж.

Ему пришлось снова сесть на кровать, поднять костыль и после этого встать. Он распределил опоры, надавил на них, приноравливаясь. Я заметила, как Лисовский задержал дыхание, прежде чем сделать шаг, затем, опираясь на костыли, второй.

Дело шло медленно. Андрей не спешил. А мы с Петуховым наблюдали за ним. Я с тревогой, лекарь – с молчаливым удовлетворением. Ему было, чем гордиться. Ведь если бы не Мирон Потапович, Лисовскому ампутировали ногу.

Он дошёл до двери, постоял, отдыхая, и двинулся обратно.

– Вот и ладненько, – подытожил лекарь, когда Андрей добрался до кровати и почти упал на неё. – Можете ехать домой. Ногу берегите, рубцы ещё свежие, всякое может быть, но и двигаться не забывайте. Медленно, осторожно и пока по ровной поверхности. Через пару-тройку месяцев попробуйте перейти на трость.

– Мирон Потапович, мой муж сможет вернуться к службе? – мне казалось, Лисовского волновал этот вопрос, но сам он бы его ни за что не задал.

– Нет, не думаю, – доктор за мгновение уничтожил планы Андрея.

– Как нет?! – вскричал Лисовский. – Что ещё за нет?!

Он отбросил костыли, которые с грохотом упали на пол.

– Сожалею, Андрей Викторович, – Петухов вздохнул. Ему действительно было жаль. – Рубцовая ткань не такая эластичная, как мышечная. Ваша нога лишилась того, что – как бы это сказать? – помогало ей полноценно работать. Представьте саблю с глубокой зазубриной. Сколько б вы ни пытались её точить, ровным лезвие уже никогда не станет.

– Станет, – заявил Лисовский.

Судя по тому, как он сжал зубы, сдаваться Андрей не собирался.

– Катерина Павловна, – лекарь повернулся ко мне. – Прошу вас, проследите, чтобы супруг не делал глупостей. Это может усугубить положение. Никакой верховой езды, хотя бы до лета.

Когда мы остались одни, Лисовский дал волю эмоциям.

– Твой Петухов городит чушь! – грохотал он. – Что этот коновал понимает!

– Андрей, – я взяла его за руку, переключая внимание на себя, – ты остался жив, тебе сохранили ногу. Разве этого мало?

– Мало! – он отдёрнул руку. Посмотрел на меня, как на предательницу. – Мне этого мало, Катя, понимаешь?! Да что ты можешь понимать…

Он махнул рукой.

– Действительно, что я могу понимать, – усмехнулась.

Лисовский забрался на кровать, самостоятельно укрылся одеялом, всем своим видом показывая, что прекрасно справляется. Что ж, я решила не мешать ему, пусть оплакивает свою тяжёлую гусарскую судьбу в одиночестве. Ещё наговорит чего-нибудь лишнего, а потом нам с этим жить придётся.

Ночь мы провели порознь. И следующие тоже.

Машка обрадовалась, что я буду спать с ней, и сладко засопела, свернувшись калачиком рядом. А я долго не могла уснуть. Думала об Андрее, о том, что ему повезло остаться в живых, а он печалится о потере военной службы.

Впрочем, что я могу понимать…

Выехали ранним утром.

За ужином я со всеми попрощалась, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и получила приглашение приезжать в гости. А сама оставила обещание непременно позвать в наше Васильевское, когда оно будет отстроено.

Я сильно жалела, что мне не удалось как следует поблагодарить казачьего урядника. Фёдор Кузьмич больше не появлялся в Беззаботах, поэтому после ужина я отвела Петухова к окну.

– Мирон Потапович, вы не могли бы кое-то передать казаку Ляху? Жаль, что не довелось с ним повидаться.

Лекарь тоже надеялся, что партизанский предводитель жив, и у них ещё будет новая встреча.

Прощаться оказалось тяжело. Несмотря на ужасы войны, в госпитале я была по-своему счастлива, потому что приносила пользу, и во мне нуждались. Да и с лекарями, фельдшерами и помощниками успела сдружиться.

Однако впереди меня ждала новая жизнь – жены, матери, а главное – помещицы. Мгновенье невозможно остановить, только запомнить его, прежде чем проститься.

Гедеоновы выдали нам свой возок – повозка вроде кареты, но на полозьях. Окна были узкими, внутри темновато, зато в щели не дуло, и во встроенной жаровне краснели угли, согревая нас.

Лисовский самостоятельно забрался внутрь, уложил свои костыли и застыл с мрачным видом, прикрыв глаза. С того вечера мы не разговаривали. Андрей молчал, я не желала навязываться. К счастью, непосредственность Маруси сглаживала напряжённость, иначе поездка стала бы совершенно невыносимой.

Если не считать семейной неурядицы, ехали мы с комфортом. Снег и мороз сделали дороги ровными. Я поняла, почему в России до появления асфальта зима считалась самым активным временем года для путешествий.

Узкие окошки были расположены неудобно. Маша некоторое время пыталась наблюдать смену пейзажа, но быстро устала и предложила играть в цветы. Я снова забывала названия, Вася пыталась мне помогать. В итоге мы обе путались и проигрывали. Малявка веселилась столь искренне, что даже Андрей иногда приоткрывал глаза, переставая притворяться спящим.

Днём пару раз останавливались на почтовых станциях, чтобы беззаботинские лошади могли передохнуть, а мы – размять ноги и перекусить. Единственную ночь провели на постоялом дворе, заняв два нумера. В первом – Лисовский, во втором – мы с Машей и Василисой.

Других постояльцев не было. Однако мы прибыли уже в сумерках, и я не придала этому значения. После быстрого омовения и ужина вытянула ноги на кровати, застеленной чистым бельём, и почти сразу заснула.

Зато утром в глаза мне бросились следы прошедшей здесь войны. Щербины от пуль в стенах, разрубленный киот, заплаканная хозяйка в траурном платье.

Зима лишь прикрыла страдания снежным покровом. Но весной чёрные остовы вновь покажутся на свет, чтобы мы помнили о том, что было, и ценили то, что у нас есть.

Лисовский прошёлся взглядом по отметинам, оставленным французами. Его лицо закаменело, но он ничего не сказал. Позавтракав, мы забрались в наш возок и отправились дальше.

В усадьбу Белково прибыли после обеда. От прежнего имения, принадлежавшего деду Андрея, остался старый господский дом, флигели и несколько соток земли.

Выглядело всё довольно неплохо. По крайне мере, снаружи. Краска кое-где облупилась, окна бы следовало помыть, расчистить дорожки и убрать конский навоз. А так вполне можно перезимовать.

Нас не ждали. То ли письмо не дошло, то ли читать здесь не умели, а беззаботинский гонец не сообразил спросить.

На крыльцо вышла дородная женщина в накинутой на голову шали. Следом выскочил сухонький мужичонка в распахнутом тулупе. Оба хмуро смотрели на нас, не двигаясь с места.

Андрей первым пошёл к крыльцу, тяжело опираясь на костыли, проминавшие снег. Когда до нижней ступеньки оставалась пара шагов, женщина всплеснула руками.

– Барин! Андрей Викторович, прощения просим, не признала сразу.

Вместе с мужичонкой они бросились вниз, кланяясь Лисовскому чуть не на каждой ступеньке.

Машка, едва выбравшись из возка, спряталась за меня. Несмотря на её уверения, что хочет вернуться, этот дом вызывал у малявки страх. Я обернулась к ней и подхватила на руки.

– Ты не замёрзла, увесистая моя?

– Это ты увесистая, – ответила Маруся неуверенно.

– Авдотья, это моя супруга, Екатерина Павловна, и дочь Мария, которую вы, уверен, помните.

Я оглянулась, услышав слова Андрея. Хотела посмотреть, как слуги отреагируют на Машку. И она на них. Если это те самые, кто убил её гувернантку и заставил ребёнка бежать в лес, я должна знать. Этих людей не должно быть в доме. А дальше пусть Лисовский сам с ними разбирается.

– Маленькая мамзель, – лицо Авдотьи скривилось, будто она собиралась плакать, – живёхонька, хвала Господу.

Она всхлипнула.

– Вот мамзель Лебо порадовалась, кабы не уехала.

– Мадмуазель Лебо? – удивилась я. – Она жива?

– Должно быть, госпожа, – служанка поклонилась. – Когда уезжала, живая была, а как теперь, не могу знать. Летом ещё уехала, как маленькую мамзель бросили искать, так и собралась. Говорит, больше тут делать нечего мне. А я так думаю, что сбежала, чтоб ответ перед барином не держать.

– Но разве… – я переводила взгляд с Маши на Андрея, который тоже не понимал, как такое может быть. – Разве её не забили до смерти? Мари сказала, что мадмуазель Лебо велела ей бежать в лес, когда на неё набросились.

– А, то… – Авдотья слегка смутилась, но не настолько, как если бы покрывала убийство. – Ну, помяли её мужики маленько, было дело. Хранцуженка всё ж, а мы натерпелись от ихнего брата. Но чтоб до смертоубийства дошло, того не было. А вот маленькую мамзель мы сгинувшей почитали. Слава Богородице и святым угодникам, что живой сыскалась.

Женщина повернулась влево, широко перекрестилась и поклонилась в пояс. Я решила, что в той стороне находилась церковь.

– Слышишь, Маш, твоя мадмуазель Лебо жива, – улыбнулась я ей.

– Она ещё приедет? – поинтересовалась малявка.

– Вряд ли, – хмуро бросил Лисовский, добавляя: – Авдотья, что ты хозяев на крыльце держишь? Веди в дом.

Глава 24

Из прислуги в доме жили двое, остальные – во флигелях. Авдотья послала за ними мужа.

Посыльный действительно не догадался прочитать письмо, оно так и лежало нераспечатанным. Ключница вручила послание Лисовскому, даже не догадываясь, что там сообщалось о скором приезде господ.

Для нас спешно протапливали дом, готовили комнаты и обед.

Андрей скрылся в кабинете, а мы с Машкой и Василисой отправились на экскурсию. Малявка выступала в роли гида.

– Тут моя классная, – она открыла дверь светлой комнаты с большими окнами. – Мы здесь с мадмуазель Лебо учились.

Судя по количеству пыли, после исчезновения «маленькой мамзели» сюда никто не заходил. В остальных комнатах тоже убирали нечасто. Да и зачем? Хозяев всё равно нет. Ключница с мужем занимали небольшую комнатку рядом с кухней, в остальных топили иногда, чтоб не появилась сырость – и хватит.

Сейчас же в Белково случился переполох. Испуганная прислуга суетилась с вёдрами и тряпками, старательно наводя чистоту.

Осмотрев после классной такую же пыльную библиотеку, мы остановились в гостиной. Здесь как раз успели снять чехлы с мебели.

Я с облегчением опустилась на удобный диван. После деревянных сидений возка, пусть и снабжённых подушечками, некоторым частям моего тела требовался дополнительный комфорт.

Машка носилась по гостиной, рассказывала, что изображено на картинах, махала маленькой ручкой на акварели, нарисованные мадмуазель Лебо. И вообще, чувствовала себя как дома. Словно и не отсутствовала несколько месяцев, словно и не было той жуткой ночи. Да, выяснилось, что с гувернанткой всё в порядке, но Маруся будто и вовсе забыла о ней, начав новую жизнь на старом месте.

Василиса порывалась пойти к прислуге, чтобы помочь по дому, но я её остановила.

– Сиди, тебе тоже нужно отдохнуть с дороги. К тому же ты сейчас – Машина няня и моя горничная. У тебя будет достаточно работы. Чуть позже.

Вскоре в гостиную просочился запах жареного мяса. Я почувствовала, как сильно проголодалась. Меня бы устроила яичница по-быстрому, но, похоже, кухарка расстарается, чтобы смягчить впечатление господ от запущенности дома.

Когда нас наконец позвали в столовую, я была готова съесть что угодно, лишь бы наполнить урчащий от голода желудок. Андрей уже сидел за столом, костыли он прислонил к соседнему стулу.

Я посчитала это намёком и заняла место подальше. Зато не понимающая намёков Маруся подвинула стул, отчего костыли с грохотом опрокинулись на пол. Машка только обернулась, но и не подумала слезать.

Появившаяся в дверях Авдотья молча подняла опоры и прислонила к стулу по другую сторону от Лисовского.

Словно по сигналу в столовой появились служанки. На стол водрузили фарфоровую супницу с поистёршимся рисунком. На первое подали куриный суп.

– Дуня наша, кухарка, прощения просит, Андрей Викторович, что по-простому потчевать приходится. На ночь заготовки сделает и уж завтра вас побалует.

– Спасибо, Авдотья, мы тоже слишком устали для долгого обеда. Хочется скорее в постель, – отозвался Лисовский.

И посмотрел на меня. Меня обожгло этим взглядом. Чтобы не показать своих чувств, я увлеклась содержимым тарелки. Тем более супчик оказался хорош, а я голодна.

Атмосферу за столом, как повелось, разряжала Маша. Она рассказывала, как рада вернуться в свою комнату. Потому что в Дорогобуже комната была маленькой и единственной, а мы жили в ней втроём. В Беззаботах, наоборот, большой, но не такой, как нравится Марусе. А менять ничего в ней было нельзя. Зато сейчас она вернётся в свою комнату, где всё устроено по её вкусу.

Только об одном малявка сожалела и не преминула об этом сообщить.

– Жалко, что у нас тут много комнат. Если бы Кати не хватило своей, ты б жила со мной. И иногда с папа´, когда ему грустно и надо рассказать сказку. Кати рассказывает интересные сказки.

Я снова наткнулась на взгляд Андрея. Кажется, именно о сказках он сейчас и думал.

К концу обеда вернулась Авдотья и сообщила, что наши комнаты готовы.

– Катя, ты можешь прийти ко мне сегодня? – спросил Лисовский, когда я собралась вставать из-за стола.

Вот так просто? Ни «извини, что я был груб», ни «давай поговорим и всё обсудим».

Если бы не его взгляды, я б наивно думала, что извинения и разговор ждут меня в его комнате. Однако я уже достаточно изучила Андрея, чтобы понимать, для чего он меня зовёт.

Лисовский вовсе не чувствовал себя в чём-то виноватым, чтобы извиняться. Да и тогда в Беззаботах он всё сказал – я ничего не понимаю в его жизни и приоритетах. И менять своё мнение не собирался.

Меня в очередной раз возмутило его отношение. Этот дурацкий мужской шовинизм. Ты всего лишь глупая баба и ничего не понимаешь, дорогая, но ночью приходи, согреть мне постель как раз сгодишься.

– Извини, я устала с дороги, пойду спать, – даже не постаралась скрыть раздражение.

Не глядя на Андрея, вышла из столовой. Маруся увязалась за мной. Пришлось сначала отвести её. Василиса уже ждала внутри, разбирая вещи в шкафу.

– Тебя накормили? – поинтересовалась я.

– Да, барышня, – Вася довольно кивнула, – от пуза наелась. Тут так рады, что барин женился. Спрашивали меня про вас, да кусочки лакомые подкладывали, чтоб рассказывала побольше.

Я улыбнулась. Надеюсь, Василиса сумеет найти общий язык с этими людьми. Ведь все её знакомые и родные погибли. Теперь я и Маша – самые близкие для неё люди. Я бы хотела, чтоб она встретила когда-нибудь мужчину, которому поверит и с которым захочет создать семью. Но это её жизнь и её решение, неволить не стану.

Я поцеловала Машку и оставила засыпать под Васину колыбельную. А сама пошла в свою комнату. Наши три спальни соседствовали друг с другом, моя располагалась посередине.

В смежной стене находилась дверь, чтобы супругам не пришлось ходить по коридору. Очень удобно. Из моей комнаты дверь запиралась на засов. Интересно, у Лисовского тоже есть возможность от меня закрыться? Или только я обладаю такой привилегией?

Раздеваясь, я всё посматривала на дверь. И когда задула свечу и легла в кровать, продолжила о ней думать.

Что я делаю? Я ведь хочу пойти к нему. Так почему себя останавливаю? Ну и пусть мы не разговариваем, за той дверью нам будет не до разговоров.

Я решительно откинула одеяло и прошагала на цыпочках до двери. Засов не был задвинут. Я толкнула створку, которая оглушительно заскрипела.

Андрей сидел на кровати в одной рубашке. Судя по одышке, он только что стянул штаны. Это давалось ему не просто, больная нога не могла сгибаться.

– Катя? – удивился он. – Что ты…?

Я подошла и коснулась пальцами его губ. Мы вообще-то не разговариваем. Задула свечу и опрокинула мужа на кровать.

После я ушла в свою комнату. Потому что всё сразу вернулось – молчание, отчуждение, недоверие. У двери я чуть замедлила шаг, надеясь, что Андрей позовёт.

Он промолчал.

А когда утром мы с Машей вышли к завтраку, Лисовского не было.

Авдотья сообщила, что Андрей Викторович досветла велел Трошке запрягать сани и уехал. Куда – она не знала, когда вернётся – тоже.

Я не подала виду, что меня это задело. Ну уехал и уехал. Кто я такая, чтобы меня предупреждать?

Тем более ключница желала посвятить госпожу в хозяйственные вопросы. И, чтобы не думать о Лисовском, я переключилась на его усадьбу.

Белково само себя не обеспечивало. Не осталось ни полей, чтобы что-то выращивать, ни лугов, чтобы пасти скотину. Андрей присылал ежемесячное содержание, которым распоряжалась Авдотья. Счёт она, в отличие от грамоты, знала.

Дела шли неплохо, пока не пропала «маленькая мамзель». Потом сбежала её горничная, из-за войны перестали доходить деньги, а следом в Белково пришли французы. Их командир был русскоговорящим, и я решила, это тот же отряд, что уничтожил наш лагерь у мельницы, убив моих людей.

Авдотья оказалась более подготовленной к приходу врага. Она оставила в усадьбе стариков, а молодёжи велела прятаться в ближайшем леске. Ночи стояли тёплые, дождей не было. А Трошка ходил по грибы и оставлял за камнем в лощине провиант.

Когда французы ворвались в Белково, они застали трёх стариков и двух бабок, к которым Авдотья относила и себя. Ей было чуть за пятьдесят, по современным меркам она даже не достигла пенсионного возраста. Однако двести лет назад считалась уже старухой.

Обмирая от страха, ключница приняла врагов как дорогих гостей.

– Прости, Господи, рабу твою грешную, – она перекрестилась, повернувшись к иконам, и с возмущением добавила: – А что было делать? Их двадцать морд прискакало, злющие, глазюками сверкают. Я уж думала, порешат нас всех, не посмотрят, что старичьё одно.

– Что они сделали? – перед глазами всплывали жуткие картины бойни у мельницы.

– Нам – ничего, – покачала головой Авдотья. – Сказали, купят фураж и скот. Зерно забрали, порося, что мы в зиму думали резать, курей с гусями. А лошадку вон оставили, побрезговали.

– Французы заплатили? – удивилась я.

– Заплатили, – ключница усмехнулась. – Сполна! Вона там, в шкатулке лежат бумажки ихние. Я ж поначалу думала, взаправду рублями дают. Подивилась, что хранцузов этих хулят, нехристями кличут. Уже когда за другого порося сторговалась, мужик расплевался с моих фальшивок. Дворника грозился звать. Как я сообразила ещё не сказать, что хранцузкие бумажки. А то б намяли бока нам с Трошкой. Коли не чего хужее. Народ-то больно у нас злобен нонче на хранцузов. А нам куда деваться было?

– У вас не было выбора, Авдотья, вы всё правильно сделали, – я мягко коснулась её предплечья. – Вам повезло, что остались живы. Если б вы отказались, вас бы расстреляли и взяли, что им нужно.

– Повезло, – она горько усмехнулась, – выгребли всё из закрома, ироды. Мы только урожай с огородика собрать успели. И сено, и овёс для лошадки закупили. И по цене сходной. А то ж война, всё дорожает. Да порадоваться я не успела. Что на месте не съели, то с собой позабирали.

– Они жили здесь? В доме? – ужаснулась я.

– Ночь одну провели, – призналась Авдотья. – Поутру уехали. Намусорили, натоптали, благо, окна не побили.

– Главное, что вас не тронули, – успокоила её я.

Обвела гостиную более внимательным взглядом. Следов от пуль или сабель не нашла, но всё равно ощутила брезгливость. Они были здесь. Даже ночевали. И пусть затем прислуга навела порядок, этот дом казался мне опороченным.

– Дак мы сбежали, как они за стол сели. В леске хоронились. А эти, как стемнело, факела´ засветили, на воротах морду страшенную углём нарисовали и давай по ней палить. И по бутылкам пустым ещё. Потом столько стекла вымели – с ведро.

– А продукты? – я вспомнила вчерашний обед, да и омлет на завтрак приготовили из свежих яиц. – Откуда вы их берёте?