Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 218 (всего у книги 350 страниц)

Глава 12

 – Ты сошла с ума, Агрипка! – я бросилась к ним, ведомая лишь одним желанием – предотвратить катастрофу.

Спиридоновна перешла все возможные черты. Если она хотела прежнюю Катерину Павловну, она её получит.

– Я больше не собираюсь терпеть твои выходки и велю дать плетей, как только вернёмся в лагерь!

Агриппина вжала голову в плечи и шагнула к уряднику в поисках защиты от разгневанной барышни.

– Не слушайте её, Фёдор Кузьмич, – обратилась я к нему. – Дура она, сама не понимает, что языком мелет.

Спрятавшаяся было за широкой спиной казака, Спиридоновна выглянула и бросила мне в лицо:

– Дура – не дура, барышня, токмо слыхала я, как девчонка эта по-хранцузски бает. Спроси её сам, Кузьмич.

Я похолодела. Урядник не скрывал ненависти к французам. Если Мари заговорит…

Я не знала, что делать. Бежать? Куда? Да и поздно уже. Стоило бы сделать это, пока мы находились в лесу. Там у нас был шанс. А сейчас, окружённые крестьянами, мы даже с тропы сойти не успеем.

И всё равно инстинктивно задвинула её себе за спину.

Урядник молчал, переводил взгляд с меня на Машу, заставляя нервничать всё сильнее. От того, что он сейчас решит, зависят наши жизни.

Могла ли я подумать, испытывая облегчение, когда француз опустил саблю, что чуть позже меня разорвут свои же, русские? Меня тоже, потому что Машку без боя не отдам.

Казак вздохнул, покачал головой и повернулся к Спиридоновне.

– И правда, дура баба, дворянчики-то все нынче по-хранцузски балакают. И барышня ваша, поди. Так ведь, Катерина Павловна?

Я замялась. Пальцы будто сами вскинулись к шраму. Чего я боюсь? Моя травма всё объясняет. У Кузьмича нет причин мне не верить, раз уж мои собственные люди поверили.

– Не говорит она, – буркнула Спиридоновна, покидая своё убежище. Как будто была убеждена, что меня теперь можно не бояться. – Батюшка покойный, Пал Лексеич, по-аглицки разрешал токмо. И то, пока повара ихнего не выписал. Там уж расплевался сильно и запретил.

– А ты чего за Катерину Павловну отвечаешь? – вдруг поинтересовался урядник строго. – Али она тебя в толмачи назначила?

Старый казак определённо начинал мне нравиться. Он оказался не так прост, каким выглядел на первый взгляд.

– Памяти она лишилась, – Спиридоновна попятилась, договаривая на ходу, – не помнит ничего.

А затем пошла к другим крестьянам и начала помогать с телами.

– Не помните, значит? – поинтересовался Кузьмич. – Совсем?

– Совсем, – я кивнула. – Чудом жива осталась, и на том спасибо.

– Ваша правда, Катерина Павловна, – серьёзно ответил урядник. – Господь вам жизнь сохранил, не след гневить его неблагодарностью.

И я с ним согласилась. Мы с Мари второй раз за полчаса избежали опасности. Тут есть за что благодарить.

– А вы, значит, барышня, по-хранцузски балакаете? – Кузьмич обратился к девочке.

Маша несмело выглянула из-за меня, цепляясь за юбку, кивнула и снова спряталась.

– И по-нашему могёте?

Малявка повторила кивок.

– Так то само провидение вас послало! – обрадовался казак. – Мы тут хранцуза одного живьём взяли, а толмача-то и нет. И никто по-ихнему не понимает. А тут счастье такое. Позволите, Катерина Павловна, дочке-то побалакать с хранцузом?

Я не стала поправлять урядника, принявшего Машу за мою дочь. Само слово наполнило меня теплом.

– Это безопасно для неё? – спросила о главном.

– Связанный сидит, не рыпнется, – успокоил меня Кузьмич.

Значит, можно спросить саму Мари. Я снова присела перед ней на корточки.

– Маш, дяде Кузьмичу нужно задать французскому солдату несколько вопросов, ты поможешь перевести? Если не хочешь, то не надо.

Заставлять ребёнка я не собиралась. Да и вообще не уверена, что ей стоит говорить с пленным. Малышка и так натерпелась. Может, стоит послать этого Кузьмича лесом и отправиться в лагерь?

Принять решение я не успела. Мари согласно кивнула.

– Ты уверена? Тебя никто не станет принуждать. Мы можем уйти отсюда, вернуться к мельнице.

Мари покачала головой. Возвращаться в лагерь она не хотела.

– Вот и славно! – просиял Кузьмич. – Благодарствую, девоньки. Идём, поговорим с хранцузом, пока не окочурился. Или мои его не того.

Я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок. Урядник так легко рассуждал о жизни и смерти, словно они ничего не стоили. Будто человеческая жизнь была чем-то незначительным, что можно отнять с той же лёгкостью, как выпить чашку чая.

И от этого становилось жутко.

Мы шли за Кузьмичом. Я наблюдала за его отрядом. Крестьяне уже управились с телами и теперь расселись на тропинке – передохнуть. Радость от победы сменилась усталостью. У большинства были осунувшиеся лица, растерянные взгляды. Им нелегко давалась партизанская жизнь.

Однако никто не роптал.

Пленного охраняли двое мрачных мужчин среднего возраста. Судя по схожим чертам, это были братья. В руках оба держали ружья.

И вообще, я заметила, что для партизанского отряда люди Кузьмича хорошо вооружены. У них даже была небольшая мортира.

Француз сидел на земле, криво, полубоком. Подойдя ближе, я заметила, что он морщится при малейшем движении. Пленный был ранен, а ещё напуган. Он не ожидал от нас ничего хорошего, потому что и сам не стал бы церемониться с нами.

Мы остановились в нескольких шагах от него. Француз ожёг нас ненавидящим взглядом. Я крепче сжала Машину ладонь, сожалея, что согласилась.

– Спроси-ка его, девонька, кто он такой?

– Qui es-tu?[18]18
  – Кто ты такой?


[Закрыть] – послушно повторила малявка своим тоненьким голоском.

Француз вперил в неё удивлённый взгляд.

– Qui suis-je? Qui es-tu?[19]19
  – Кто я такой? Это кто ты такая?


[Закрыть] – произнёс он и расхохотался: – On a déjà tué tous les nobles adultes? Il n'y a plus que des paysans stupides et des enfants?[20]20
  – Всех взрослых дворян мы что, уже перебили? Остались только тупые крестьяне и детишки?


[Закрыть]

Пленный посмотрел мне в глаза, презрительно искривил губы и, сплюнув нам под ноги, отчётливо произнёс:

– Merde russe!

– Что он сказал? – нетерпеливо спросил Кузьмич.

Маша показала мне, чтобы я нагнулась, и зашептала на ухо.

– Дядя сказал, что умных они убили, а мы глупые. И ещё… – она замялась, а потом спросила: – Можно сказать плохое слово?

Я покачала головой.

– Не надо.

– А дядя сказал…

Урядник выжидающе смотрел на меня.

– Думаю, ничего важного он не сказал, – немного поразмыслив, решила я. – Угрозы, оскорбления и прочая ерунда, которую в пятилетнем возрасте не стоит слушать.

– Вот вражина! – Кузьмич выругался сквозь зубы и кивнул братьям.

Один из них ударил француза в грудь прикладом. Тот захрипел, закашлялся, заваливаясь на бок. Братья схватили его за связанные за спиной руки и дёрнули вверх. Он тонко вскрикнул, во рту показались окровавленные зубы.

Мари резко отвернулась, снова уткнувшись лицом мне в подол. Я покачала головой.

– Хватит с неё. Маша – ещё ребёнок, она не должна видеть подобное, тем более участвовать в этом.

– Дык война идёт, Катерина Павловна, – сам Кузьмич наблюдал за пленным равнодушно, его не волновала кровь. – Мы энтих хранцузов к себе не звали. Нападать на нас не просили. Они сами пришли, баб с дитями режут направо и налево. А я должен с этим нехристем панькаться?

Казак был прав. Тысячу раз прав.

Но нельзя требовать от пятилетнего ребёнка допрашивать окровавленного пленного. Иначе, чем мы будем отличаться от французов?

– Нельзя мучить ребёнка! – уверенно заявила я, добавляя: – Неужели в вашей казачьей сотне нет ни одного человека, который может перевести слова француза?

– Да нет у меня никакой сотни, – Кузьмич с досадой махнул рукой. – Дальше ушли, а я остался под сосёнкой лежать у деревни ихней.

Он кивнул на братьев, пытающихся усадить пленного. Француз, похоже, потерял сознание и валился обратно на траву.

– По голове меня поганец хранцузский жахнул. Все думали помёр, я и сам думал. Пока в землянке не очухался. Деревню ихнюю пожгли, они партизанить вздумали, токмо не умеючи особо не напартизанишься. Ну я их подучил маленько. Мы уж, считай, месяц партизаним. Сначала вестовых ловили, потом засады стали устраивать. Мародёров давеча потрепали. Оружием разжились. Теперь думаем переодевание устроить, чтоб, значит, хранцузы поближе нас подпустили. Сейчас вот одёжу ихнюю в порядок приведём, лошадок подловим и двинемся.

Я слушала рассказ Кузьмича и наблюдала за действиями братьев, которые в очередной раз прислонили француза спиной к дереву, но он снова начал заваливаться.

– Да куда вы его...! – выругался урядник. – Помер наш язык, хватит его чухать. В канаву тащите!

Мне хотелось убежать, спрятаться, залезть с головой под одеяло и крепко закрыть глаза. Так не должно быть. Это неправильно. Люди не должны убивать людей просто так, походя, основываясь лишь на иной национальности, языке или вере – неважно.

Люди не должны убивать людей!

Однако всю свою историю мы убиваем друг друга. И, похоже, не собираемся останавливаться.

Я подхватила Машу на руки и пошла прочь.

– Катерина Павловна! – окликнул меня урядник.

Мне хотелось остаться одной, переварить всё это, однако я обернулась.

– Вы сказали, у вас лагерь недалече? – я кивнула. – Пустите переночевать. У нас раненые. Помощь нужна.

– Конечно, идёмте, – я и не сомневалась. – Если найдёте наши корзины с продуктами, ещё и ужином накормим.

– Это мы запросто! От сытного ужина никогда не откажемся! – урядник хмыкнул в усы. Затем позвал: – Степан! Фрол!

Подошли те самые братья.

– Помогите барышне корзинки ейные найти, да подберите, коли что рассыпалось.

Поиски оказались недолгими. Две опрокинутые корзины лежали у тропинки. Овощи и фрукты выкатились в траву. Степан и Фрол принялись собирать.

Я поставила Мари на землю, думая найти остальные корзины чуть дальше в траве. Сделала пару шагов и застыла.

Ну как же так…

Я их почти не знала. Однако почувствовала, как глаза наполняются слезами. Я взяла на себя ответственность за их жизни. И не справилась.

Марфа и Прасковья, окровавленные, лежали в траве почти у самой тропы. Вокруг были разбросаны томаты, будто безумному художнику не хватило красного цвета.

Я отвернулась. Не могу. Я просто не могу.

Отыскала взглядом Спиридоновну.

– Агриппина, подойди!

Даже голос особо не повышала. То ли по губам прочитала, то ли выражение лица подсказало не испытывать сейчас моё терпение.

– Дождись, пока бойцы Фёдора Кузьмича соберутся, и проводи их к мельнице.

– А вы куда? – недовольно поинтересовалась она.

– Не твоё дело, – обронила я без толики эмоций и пошла прочь.

Глава 13

Я двинулась в сторону мельницы. Но стремилась попасть к озеру и свернула, как только впереди мелькнула вода. Прошлась немного по берегу и набрела на хороший спуск к воде. Похоже, здесь когда-то насыпали песок, устроив уединённый пляж. Не знаю, кто и зачем это сделал, но место идеально подходило под моё настроение.

Если бы не голоса, доносившиеся из лагеря, вообще казалось бы, что мы с Мари остались одни в этом мире. Девочка молча проделала весь путь от места сражения и сейчас, ни о чём не спрашивая, опустилась рядом со мной на песок. Как и я, подобрала под себя ноги, уткнувшись в колени подбородком.

Так мы и сидели. Смотрели на воду, слушали кваканье лягушек и назойливый писк комаров.

У воды холодало раньше. Солнце ещё только клонилось к закату, а озеро уже веяло прохладой.

– Ты не замёрзла? – я повернулась к Мари. – Иди ко мне.

Она послушно поднялась и села мне на колени.

– Ох, какие у тебя холодные ручки! – ругая себя за невнимательность к ребёнку, я прижала её и начала растирать ладони, грея их своими. – Пойдём в лагерь, закутаю тебя в одеяло.

– Нет, – вдруг возразила малявка.

– Что нет? Не хочешь в лагерь или в одеяло? – я всё ещё была рассеяна из-за случившегося сегодня, поэтому не обратила внимания на язык.

– Можно рассказать тебе секрет?

– Конечно, – произнесла я настороженно, ещё не понимая, что происходит.

Мари обхватила меня за шею и быстро зашептала в ухо.

– Я думала, русские злые, а французские хорошие, потому что мадмуазель Лебо никогда не кричала. Она меня учила. Мы говорили французский, чтобы я знала хорошо. Чтобы папА был доволен. А потом слуги кричали русский, а ещё били мадмуазель Лебо. Она сказала: «Cours dans les bois et cache-toi, Marie»[21]21
  Беги в лес и спрячься, Мари.


[Закрыть]. Я не хотела бежать без мадмуазель Лебо. Я хотела с мадмуазель Лебо бежать. Но папА сказал, слушаться мадмуазель Лебо. Я слушалась и побежала. А она кричала громко-громко. Так страшно было.

Где-то на середине рассказа Маша начала всхлипывать, ей не хватало дыхания, чтобы продолжить это чудовищное повествование. Я прижала её к себе. Бедная малышка. Собственная прислуга взбунтовалась против её няни, и сама Мари только чудом не осталась навсегда в лесу.

Зато становится понятно, почему она отказывалась говорить по-русски. Слишком перепугалась носителей языка и стала ассоциировать его с опасностью.

Спустя несколько минут она спросила.

– Мадмуазель Лебо теперь на небе?

– Я не знаю, маленькая, – я вздохнула. – Но постараюсь выяснить, обещаю тебе, Мари.

– Французские тоже плохие, как русские? – вдруг прозвучало неожиданное.

– Почему ты так решила? – спросила я осторожно.

– Тот дядя говорил плохие слова про нас и ещё смеялся. Он тоже злой. И ещё другой, на лошадке, хотел сделать нам больно.

– Зайка, – подбирать слова было очень сложно, но я постаралась объяснить то, что и сама не всегда понимала: – Язык, на котором говорят люди, здесь ни при чём. Просто есть хорошие, есть плохие, а есть те, кто испугался и поэтому сделал что-то плохое.

– Как ты знаешь, кто хороший, кто плохой? – Мари отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо. Это был очень важный вопрос. И ответа на него у меня не было.

– Я не знаю, – призналась со вздохом. – Я стараюсь смотреть на поступки. Если человек помогает другим, заботится о них – он хороший, а если думает только о своём благе – с таким стоит быть осторожнее.

– Ты хорошая, – сообщила она с таким серьёзным видом, что захотелось улыбнуться.

– Почему ты так думаешь?

Продолжая сохранять невероятно серьёзный тон, Мари сжала кулачок и начала разгибать пальцы.

– Ты добрая, ты мне дала свою ветчину, ты не кричишь…

Я не выдержала и рассмеялась:

– Железные аргументы.

Смущённая моим смехом Маша снова меня обняла. Так крепко, что мне пришлось разжать её руки.

– Ты меня задушишь, потому что я не кричу? – попыталась пошутить я.

– Не задушу, – улыбнулась малышка и призналась: – Я тебя люблю.

А потом быстро поцеловала меня в щёку.

– Я тебя тоже люблю, – ответила совершенно искренне и, чтобы окончательно прогнать минорный настрой, направила на малявку ладони с растопыренными пальцами и сообщила грубым голосом: – А ещё я люблю щекотаться.

После первой же щекотки Маша захихикала и отбежала в сторону. Я направилась за ней, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и позволяя зайти мне за спину. Теперь уже Мари стала щекотателем, а я убегала от неё, причитая нарочито испуганным голосом.

– Барышня? – донеслось из камышовых зарослей, скрытых серыми сумерками. – Это вы туточки шумите?

Я узнала голос Лукеи и откликнулась:

– Мы.

Маша испуганно застыла. Весёлое выражение мгновенно покинуло её лицо.

– Это Лукея, я думаю, что она хорошая. Смотри, – я тоже сжала кулак и принялась разгибать пальцы. – Она помогла, когда меня ранили. Она заботится обо мне и о тебе – нашла одежду. А ещё сварила вечером кашу. Правда, ужасно невкусную.

Я сморщила нос, и малявка снова улыбнулась.

Чтобы закрепить успех, я скорчила рожу. Маша ответила своей.

Когда Лукея вышла на пляж, малышка осталась стоять рядом со мной, не делая попытки спрятаться. И я поздравила себя с маленькой, но победой.

– Ужин готов, а вас всё нет, – сообщила Лукея, слегка запыхавшись. – Хорошо, Васька сказала, что ей Прошка сказал, что голоса ваши с озера слышно. Ну я и пошла звать.

– Мы тут играли, – сообщила Маша и всё-таки зашла мне за спину, когда Лукея изумлённо приподняла брови.

– Неужто по-нашему говорит дитё?

– Спиридоновна уже успела всем сообщить свои домыслы? – я досадливо покачала головой. – Лукея, вы знаете, почему она себя так ведёт со мной, словно мстит за что-то.

– Знаю, Катерина Павловна, – вздохнула служанка и с кряхтением опустилась на песок в паре шагов от меня. – Ох, старость не радость, – выдохнула она, пытаясь устроиться удобнее, а потом сообщила: – Она вам и мстит. Думает, пока вы в беспамятстве – слабая и не ответите. Вы ж даже выкаете нам всем, где такое видано? Вот Агриппке и втемяшилось гордыню свою вволю натешить. Пока вы прежней не стали.

– Но за что?

– Считает, жизнь вы ей порушили, – Лукея покачала головой. И вздохнула, словно собираясь с духом. А затем удивила: – Вы, Катерина Павловна, не серчайте на меня, коли что не то скажу, иль вам не по нраву придётся. Потом, как вспомните, так и знать будете, что не соврала ни словом. Так и было.

– Обещаю, что не буду сердиться, – заинтригованная, я села удобнее, вытянула ноги на песке и усадила Машу на колени.

– Батюшка ваш, Павел Лексеич, после смерти вашей матушки о новой женитьбе не помышлял. Так и сказал, мол, лучше Надежды своей не найду, а хуже мне не надо. Надежда Сергевна, матушка ваша, после родов и полгода не прожила. Всё слабела, бедная, чахла, а как горячку подхватила, в три дня её не стало, болезной. Пал Лексеич в вас души не чаял. Всё самое лучшее для вас выписывал. Гличанка сызмальства учила вас по-ихнему. Учителя разные приезжали. Вы стрелять захотели – ружьё вам дамское, значит, лёгкое. Верхом – Звёздочка вам, пожалуйста. Теплицу загадали – вместе там и возились, выращивали небывальщину разную, семена по журналам выписывали.

Я поняла, что Катерина с отцом были очень близки. Неудивительно, что она бросилась ему на помощь, не думая о последствиях.

– Агриппку взяли в дом, когда вам десять стукнуло. Хороша она была и знала об этом. Хвостом вертела перед мужиками, игралась. Поманит и бросит. К барину косяками ходили, чтобы дозволения на женитьбу просить. Но у Пал Лексеича строго с этим было, девок он не неволил. Коли сама пожелала – совет да любовь. Коли нет – не обессудьте. Но Гриппка от мужичья нос воротила. Смеялась только. Она выше метила. Барина задумала на себе женить.

Я удивилась. Неужели тот человек, которого описывала Лукея, и которого я представляла умным, благородным, справедливым, мог повестись на такую, как Агриппина? Она была не просто нехороша собой, но и глупа, сварлива, да и вообще – что он мог в ней найти?

– Не смотрите так, барышня, это сейчас Агриппка обрюзгла да обабилась, а в ту пору только картины с ней писать, так хороша была. А смех какой – будто колокольцы хрустальные звенят.

Мне сложно было представить, поэтому я просто поверила Лукее.

– Сначала Гриппка стала полюбовницей. Потом потребовала, чтоб Пал Лексеич дозволил ей прислугой командовать домашней. Потом и усадебной. И всё больше власть она забирала. А барин как потускнел. Ничем не интересовался, кроме сада вашего с теплицей. Всё там и возился. Зато Гриппка…

– Подождите, – перебила её, – а как же Катерина… то есть я? Почему я не вмешалась?

– Дык не было вас дома-то. Вы как до тётки своей в столицу уехали, так и не стремились назад. Вроде по Европам в путешествие отправились. Потом учиться надумали. Домой только письма ваши приходили. Павел Лексеич хранил их все в кабинете, да перечитывал, как тоска найдёт.

Всё ясно. Барышне, выросшей в деревне, захотелось повидать мир. А почему нет? В средствах она не нуждалась. Тётка сопровождала. Всё чинно-благородно. И выбор женихов побольше, чем тут.

Интересно, почему она вернулась.

– Что было потом?

– Агриппка забрюхатела. И совсем тогда вожжи попустила. Стала требовать у барина, чтоб венчаться её скорей вёл. Ибо сын их во грехе родится.

– Откуда она знала, что будет сын? – удивилась я.

– К бабке ходила, та на клубок шептала, – ответила Лукея и только на мой недоумённый взгляд добавила пояснение: – Баба на сносях должна полежать пупом на заговорённом клубке. Потом его на пол кинуть. Коли порожно покатится – значит, девка родится. А коли нитка потянется – значит, сын – продолжатель рода.

Надо же, какая интересная альтернатива ультразвуковому исследованию. И зачем его изобретали?

– Значит, у Агриппины был клубок с ниткой, – стараясь не рассмеяться, уточнила я.

– Зря вы, барышня, смеётесь, – Лукея всё же уловила иронию. – У знающей бабки клубок никогда не ошибается.

– Хорошо, – согласилась я. Уж очень не терпелось дослушать историю.

Неужели мой сводный брат тоже погиб от рук мародёров? То есть, конечно, не мой, а Катерины Павловны. Хотя теперь, наверное, всё-таки уже мой.

Но Лукея молчала с полминуты, а потом с досадой выдохнула.

– Забыла, что говорила.

– Это я вас сбила, – повинилась я, напоминая, на чём она остановилась: – Агриппина требовала венчания, чтобы сын родился в законном браке.

– Да, требовала, – подтвердила Лукея. – Но не вышло у ей. Видно, кто написал вам, что дома-то происходит. Вы и примчались. И едва не у церкви батюшку отговорили. Мол, коли мальчик родится – Пал Лексеич его признает сыном и наследником по закону. Тогда и венчаться можно, коли не передумает ещё. А коли девочка, то и совсем женитьба не нужна будет.

Похоже, прежняя Катерина Павловна тоже не верила всяким клубочкам с бабками. И не желала делить наследство с Агриппиной.

– Гриппка тогда серчала больно на вас. Что вы не только венчание ей расстроили, а ещё и уговорили батюшку отселить её во флигель. Мол, он окнами на реку да на лес выходит, там ей полезнее будет ребёночка донашивать. Батюшка ваш повеселел почти сразу. В стену перед собой смотреть перестал, за дела взялся. Да к Агриппке во флигель-то почти и не ходил. Как заговор с него сняли.

Может, и не заговор, решила я, но что-то Спиридоновна могла ему подсыпать или подливать.

– А потом разродилась она мёртвым ребёночком. Стала требовать, чтоб снова барин в опочивальню к себе пустил. Мол, она снова понесёт и родит здоровенького. Только Пал Лексеич будто ото сна очнулся и больше Агриппину к себе не подпускал. Делами сам заниматься стал, да вас в помощь брать. Мы так с облегчением вздохнули. Больно Гриппка сурова была с нами. С барином-то нашим всяко легче, царствие ему небесное, – Лукея перекрестилась и закончила. – Агриппина зло затаила. Ей малого не хватило, чтоб барыней стать. А вы приехали и всё испортили.

У меня мурашки побежали по коже. То ли от ночной прохлады, то ли от рассказа Лукеи. Одно я знала точно: от Спиридоновны нужно держаться подальше.

И почему её не отослали куда-нибудь? Не принимали в расчёт, потому что она была крепостной? Видно, она опасалась своих господ и держалась тихо. Но появилась я – мягкая, вежливая, слабая, по мнению Агриппины. Вот она и решила жалить меня побольнее, пока не вернулась память.

Лишь бы не надумала совсем от меня избавиться.