Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 350 страниц)

Глава 19

Задрав головы, Анна с Лыковым с одинаковым недоумением взирают на огромную мраморную вывеску: «Музейон Никиты Мещерского». Здание приземистое, из темного кирпича, с деревянными резными наличниками и карнизами. Тут же – каменные атланты, поддерживающие балконы второго этажа. Круглые башенки соседствуют с крутыми двускатными крышами, украшенными фигурными коньками.

– Мда-а, архитектура, – с глубоким осуждением заключает Лыков.

Их встречает поджарый мужчина лет шестидесяти – военная выправка, новенькая нарядная ливрея.

– Архип Спиридонович Жаров, – четко рапортует он, – унтер-офицер в отставке.

Анна насмешливо косится на Лыкова: на пропойцу, которому лишнее мерещится, музейный охранник не похож.

– В здание два входа, – сообщает он, распахивая перед ними парадные двери и закрывая их изнутри. – Этот – парадный. Есть еще служебный для сотрудников, вы кстати, тоже могли бы им воспользоваться. Ни к чему привлекать к нашему учреждению лишнюю шумиху, а полицейский гроб всякий узнает…

– Вы переходите к делу, милейшей, – грубо обрывает его Лыков.

– К делу: с утра я вошел внутрь – а на полу следы.

– И вы сразу обратились в полицию? – брюзжит Лыков. – Вместо того, чтобы протереть пол?

Анна оглядывается по сторонам – они находятся в просторном холле, увешанном до крайности нелепыми картинами. На одной – женщины с телами странного лилово-оранжевого оттенка сидят на травянисто-розовом песке, а небо цвета абрикосового варенья. На другой вместо тел у них и вовсе геометрические фигуры – цилиндры, конусы и шары. Лица едва намечены, перспектива искажена, задний план наезжает на передний. Цветы размером с деревья, луноликие львы, глаза-шары, люди-рыбы.

– Бог мой, – бормочет она, глубоко потрясенная. – Что это такое? Выставка детского рисунка?

– Это модерн, барышня, – с достоинством отвечает Жаров, – а насчет полов не беспокойтесь, господин сыщик. Мы сегодня открываемся для широкой публики, так что со вчера все до блеска натерли… Да и дождя уже несколько дней не наблюдалось, он вчера под ночь начался. Неоткуда было раньше взяться такой грязюке…

– Что-то пропало?

– Непонятно. Этот особняк просто напичкан всякой диковиной. Сударыни-смотрительницы как раз сверяются с каталогами.

Они проходят коридором, где на них таращатся мумифицированные головы обезьян, и Жаров указывает на несколько четких следов, от входной двери до шкуры медведя.

Анна достает из ящика фотоматон. Лыков присаживается на корточки, разглядывая грязюку поближе.

– Может, ночью кто-то из сотрудников забегал? По какой-нибудь срочной надобности? – с сомнением спрашивает он.

– Так ведь ключ лишь у меня. А я ночами спокойно сплю в собственной кровати, как и всякий порядочный человек.

– Что за охранная система у вас? – вмешивается Анна.

– «Кустос Ридикулус».

Она, моментально раздражаясь, так сильно дергает за лямку, что ящик бьет ее по колену. После увиденных в холле картин дурацкое название уже не удивляет, но она понятия не имеет, что это за система, вот позор.

– Я с такой никогда не работала, – едва слышно признается она.

– Само собой, – поясняет Жаров. – Единственный экземпляр авторства Фалька.

– Леопольда Марковича? – изумляется Анна.

– Знакомы? – уточняет Лыков.

Она мотает головой, отгоняя воспоминания, но насмешливый голос отца звучит как наяву: «Что ты такое опять придумал, милый мой, для чего эта безделица вообще нужна?»

Блестящий инженер Аристов и сумасбродный изобретатель Фальк не были друзьями. Скорее, полными противоположностями. Что не мешало им проводить долгие вечера в пылких спорах. Маленькой, Анна обожала эти визиты – ведь Фальк неизменно приносил странные, а порой и опасные игрушки. Летающую рыбу-мыло или юлу, которая нарушала законы импульса и крутилась в обратную сторону, механического паука, стреляющего солью…

– Доводилось. Леопольд Маркович широко известен, – уклончиво отвечает она и добавляет честное: – правда, по большей части своей эксцентричностью. Например, его «Перпетуум-Мобиле Меланхолии» бесконечно качался, но не вырабатывал энергию, а, наоборот, медленно расходовал ее, чтобы имитировать вздох разочарованного человека. Фальк утверждал, что он питается «эфирной грустью окружающего пространства»…

Лыков запускает пальцы и густой ворс и демонстрирует грязь на их кончиках.

– Просто вытерли ноги о шкуру, – морщится он. – Следов взлома нет?

– Следов взлома нет, – соглашается Жаров.

Анна делает снимки, пока сыщик со скучающим видом разглядывает обезьян.

– Если ничего не пропало, – выговаривает он Жарову, – то и сидите спокойно, к чему людей от дела отвлекать.

– А потом меня Никита Федорович поганой метлой отсюда, – огрызается Жаров, – за нерадивость. Вы уж, господин сыщик, не обессудьте, а своя шкура ближе к телу.

– Черт с вами, – соглашается Лыков, – давайте пройдемся по залам, а потом выпишем вам бумажку, мол, вы проявили бдительность. Предъявите своему Мещерскому, коли что.

Анна пристраивает фотоматон на полу у шкуры и решительно спешит за мужчинами. Ей не терпится увидеть, чем же еще наполнен этот музей. Они проходят через оружейную комнату со множеством старинных шпаг и пистолетов, барабанов и горнов, лавируют между античными статуями и добираются до экспозиции «Лики порока».

Здесь они с Лыковым одинаково замедляются, любопытничают. Восковые фигуры Емельяна Пугачева, Салтычихи, Малюты Скуратова… Очарованная и в той же мере напуганная правдоподобностью лиц, Анна разглядывает одежду, читает пространственные описания, а Лыков вдруг спрашивает:

– А чем, собственно, здесь пахнет?

– Так, наверное, скипидар для лаков. Или воск… – равнодушно роняет Жаров.

Но Анна и сама уже чувствует, эту тошнотворную приторность ни с чем не перепутаешь. Так пахнет мясо, которое начинает портиться. Так пахнут свежие мертвецы.

– Вот черт, – Лыков останавливается перед фигурой Ваньки-Каина, облаченного в сермяжный кафтан и рубаху навыпуск. Вглядывается. – Любезный, – зовет он, и по голосу сразу становится понятно, что Анна не ошиблась, – а с чего это у вас восковая кукла трупными пятнами пошла?

Жаров молча шагает ближе, а потом длинно, витиевато ругается.

– Никита Федорович Мещерский, – доругавшись, представляет он. – Собственной персоной.

***

Больше всего Лыков переживает, что это убийство у них отберут. Такое одиозное преступление как пить дать привлечет всеобщее внимание, и выпускать его из рук ему категорически не хочется. Он велит Анне караулить труп, как будто тот вот-вот убежит, и даже за фотоматоном вернуться не дозволяет. Сам же несется на улицу, где в гробу их ждет жандарм Федя, чтобы спешно отправить того к Архарову.

Анна с Жаровым остаются вдвоем среди ликов порока. В тишине пустого особняка до них едва доносятся отдаленные женские голоса.

– Сударыни-смотрительницы обожают Никиту Федоровича, – негромко замечает Жаров. – Боюсь, они тяжело примут этот удар. Пожалуй, мне следует сообщить им о произошедшем.

– Подождите, – останавливает его Анна. – Возможно, Борис Борисович решит это сделать сам. Знаете, у сыщиков свои методы.

– А вы, стало быть?..

– Механик. Расскажите мне подробнее про «Кустос Ридикулус».

– Вам лучше спуститься в подвал, где расположен главный узел. Своими словами доложу вот как: охранную систему Никита Федорович заказал год назад, когда начал готовить особняк для передачи городу. Фальк ее установку лично курировал, то по полу ползал, то через окна лазал… Полгода кутерьма сия длилась.

– Отчего же такой странный выбор? Леопольд Маркович – не самый надежный мастер.

– Никита Федорович был страстным коллекционером, порой в погоне за очередной редкостью он совершенно терял разум. Полагаю, «Кустос Ридикулус» очаровал его своей неповторимостью.

– А вы давно у него работаете? – это уже спрашивает Лыков, едва не бегом возвращаясь в зал. Он останавливается возле Ваньки-Каина, разглядывая загримированное мертвое лицо.

– Четыре с половиной года, – отвечает Жаров. – Всякого навидался. Одни чучела страусов чего стоят.

– Кто-то изрядно потрудился, – задумчиво тянет Лыков. – Загримировал, обрядил тело… Надо думать, эта одежда снята с восковой куклы? А где сама кукла?

– Это надо спросить сударынь-смотрительниц, они отвечают за экспонаты.

– Что ж, давайте спросим. Пригласите их сюда, только не говорите заранее о теле.

Жаров отправляется на звук голосов, а Лыков тут же норовит ухватить Анну за локоть, однако она готова и юрко уворачивается.

– Анна Владимировна, – шепчет он, – тут мы с вами должны быть заодно и не позволить Архарову отдать дело Прохорову. Вы замечали, что он благоволит этому старику?

– Да я-то что могу? – отступает она. – Мое слово ничего не значит в отделе.

Лыков взволнованно запускает пятерню в волосы, расхаживает туда-сюда.

– Я знаю, знаю, – бормочет он. – Архаров мне не доверяет, будто сам безгрешен… Но ничего, Анна Владимировна, мы с вами еще всем докажем!

Она не хочет ничего доказывать, ей не терпится добраться до подвала, но не спорит.

К счастью, в эту минуту Жаров возвращается с двумя женщинами.

– Наши смотрительницы, – сообщает охранник, – Екатерина Павловна и Варвара Сергеевна.

– Неужели что-то похитили? – испуганно восклицает та, на которую указали как на Варвару Сергеевну. Она круглая и низенькая, уютная в своих рюшах.

– Поглядите на Ваньку-Каина, – безжалостно велит им Лыков.

Анна обреченно закатывает глаза. Подобная выходка приведет лишь к слезам и обморокам, а не полезным сведениям.

Облаченная в строгое черное Екатерина Павловна – худая и высокая – подходит к фигуре, поправляет пенсне на носу, а потом молча стекает в заботливо расставленные руки Жарова.

– Ну вот, чувств лишилась, – огорчается охранник. – Помогите мне, господин сыщик.

Лыков, кажется, удовлетворен увиденным и на помощь не спешит.

– Варвара Степановна, а вы что скажете?

– Сергеевна, – поправляет та, напуганная бесчувственной подругой. – Это кто же нашего Ваньку переодел? Раньше камзол-то был алый, бархатный, хоть и потертый – а все одно праздничный! А этот… этот серый, холщовый, как у настоящего мужика! И лапти… Боже мой, на нем лапти! А сапоги где?

Она смотрит на Лыкова с искренним возмущением, как будто осквернили святыню.

– Теперь, – ее голос дрожит от обиды, – он весь в ветхом, грязном. Кто мог так испортить нашу экспозицию?

– Возможно, убийца? – вкрадчиво предполагает Лыков.

Варвара Степановна близоруко щурится, а потом визжит так оглушительно и долго, что Анна глохнет.

***

Архаров влетает в зал с целой свитой – Анна узнает только патологоанатома Озерова, остальные эксперты ей незнакомы. Наум Матвеевич широко ей улыбается, как будто они встретились в парке для приятной прогулки. Его не стесняют ни труп, ни женские рыдания в соседнем зале.

– Докладывайте, – бросает Архаров на ходу.

– Никита Федорович Мещерский, – уверенно отвечает Лыков, – трупные пятна уже полностью проявились, стало быть, убит не менее десяти часов назад. На шее – следы от удавки. Тут Наум Матвеевич после вскрытия добавит подробностей. Тело облачено в костюм Ваньки-Каина и помещено на пьедестал вместо восковой фигуры. Крепления – старые армейские ремни, довольно потертые. Взлома, по словам охранника, не было. Куда делась восковая кукла, нам неизвестно.

– Была подброшена к главному полицейскому управлению, – сухо информирует его Архаров – Анна Владимировна?

– Оригинальная система охраны «Кустос Ридикулус» авторства Леопольда Марковича Фалька. Хорошо зная чувство юмора последнего, я не удивлюсь любым прорехам в безопасности. Но до этой минуты у меня не было возможности подробно все изучить.

– Фальк… – Архаров хмурится, вспоминая. – Безумный изобретатель?

– Он самый.

– И вы знакомы с ним лично?

– Была когда-то, – неохотно признает она, и Лыков энергично кивает, поддерживая ее тактику.

– Превосходно. Берите музейного охранника, жандарма и отправляйтесь разбираться с системой.

Ну наконец-то!

***

На самом деле, это потрясающе. Анна с восторгом разглядывает массивный латунный шкаф, внутри которого расположено сложное и изящное переплетение пружин, шестеренок и рычагов. Привод следует заводить раз в неделю специальным ключом, – тот же принцип, как в механических часах. Тяжелая гиря мерно ходит туда-сюда, натягивая цепи и приводя в движение всю систему.

– Вот, значит, этот цилиндр вроде бы отвечает за расписание, – неуверенно объясняет Жаров. – Охранная система включается в десять вечера и отключается в шесть утра.

– Стало быть, на ночь люди-охранники не остаются?

– Не остаются. Никита Федорович верил в прогресс. К тому же тут полно датчиков – пневмоподушки под коврами и на ступенях, акустические мембраны, тепловые спирали… Все это призвано реагировать на шаги, звуки, движения воздуха… Скажем, разобьет кто-то ночью окно или взломает дверь – сработают сирены, а между залами опустятся металлические решетки, перекрывая злоумышленникам путь к отступлению.

– Так как же могло случиться, что этой ночью кто-то вошел в особняк, судя по всему, через служебную дверь, принес сюда мертвое тело и забрал с собой восковую куклу?

– Черт его знает, – искренне разводит руками Жаров.

– Послушайте, я знаю Фалька. Он обязательно должен был внедрить во все это, – она указывает на оборудование, – шутку в своем стиле.

И поскольку Жаров лишь продолжает сосредоточенно и чуточку виновато сопеть, Анна настойчиво задает новый вопрос:

– Ну хорошо, допустим кому-то из сотрудников нужно попасть в особняк во внеурочное время… Скажем, в полночь. Как отключить систему, чтобы обойтись без сирен и решеток?

– Ах это, – лицо старого вояки проясняется, – тогда нужно покрутить Фалька за нос!

– Простите? – изумляется она.

– Я покажу, – ухмыляется Жаров и ведет их с жандармом Федей к служебному входу, долго гремит ключами, подбирая нужный для этой двери, наконец открывает ее и выходит на улицу.

Здесь небольшой закуток, отгороженный от улицы забором с калиткой.

– Вот ваш Фальк, извольте полюбоваться, – сторож указывает на небольшой медный бюст на стене. И действительно, хитрая физиономия Леопольда Марковича как будто потешается над другими. На голове у него – колпак шута-скомороха.

– И что это значит? – спрашивает Анна.

Жаров подозрительно оглядывается на Федю, отводит ее в сторону и шепчет на ухо:

– Если трижды повернуть нос Фалька по часовой стрелке, то охранная система на десять минут отключается. Этого достаточно, чтобы спуститься в подвал, набрать на колесах шифр и воспользоваться ключом – тогда «Кустос Ридикулус» замрет до следующего завода.

– Что же вы молчали! – сердится Анна.

– Так в голову не пришло, – оправдывается Жаров. – Я этот нос и не крутил ни разу, приличные-то люди спят дома после десяти вечера!

Она с большим трудом удерживается от того, чтобы не отругать беднягу. Он всего лишь человек, напоминает себе Анна, который привык жить по уставу. Сказано, что с десяти вечера до шести утра музей закрыт – значит, закрыт. Нечего тут шастать.

– Так, допустим, вот это, – она беспокойно указывает на бюст, – истинный Фальк, узнаю его образ мышления. Теперь самый главный вопрос, Архип Спиридонович, и постарайтесь в этот раз ничего не забыть: кто знал о сем фокусе?

– Трое, – бодро отвечает он, – Никита Федорович, Леопольд Маркович и я… То бишь, выходит, что теперь только двое.

И Анна не удерживается от тяжелого вдоха. Лыкова придется отправить к Фальку, и хоть бы он согласился на этот визит без нее!

Глава 20

Они возвращаются в контору только через несколько часов. Оказывается, осмотр места преступления с убийством – это долго. Пока эксперты под лупой обследовали весь музей, пока несколько раз провели следственный эксперимент, таская туда-сюда чучело страуса и определяя, успел бы убийца уложиться в десять минут (впритык), пока допросили рыдающих «сударынь смотрительниц» и охранника – время уже перевалило далеко за полдень. Зато Озеров уехал быстро, мертвецы не терпят промедления. Обидно, что с Наумом Матвеевичем даже парой слов обменяться не удалось, и Анна обещает себе непременно забежать в морг на той неделе.

У нее тоже дел невпроворот: надо проверить все датчики и заводной механизм «Кустоса Ридикулуса», осмотреть замки, сделать снимки, и к тому времени, когда в музее все полицейские дела заканчиваются, Анна даже успевает соскучиться по тишине мастерской.

Лыков, проявляя неслыханное рыцарство, помогает ей загрузить ящик автоматона в служебный пар-экипаж и даже подает руку.

– Невероятная удача, Анна Владимировна, что вы с этим Фальком знакомы, – замечает он довольно. – Как знал, что ваши связи сослужат нам добрую службу. Прохорова-то с Голубевым в дом Мещерского отправили, да только что там ловить, когда труп на нас с вами.

Она отворачивается, не разделяя его радости, но ответить не успевает: дверь «гроба» снова распахивается, и внутрь запрыгивает Архаров.

– Александр Дмитриевич, – сходу заговаривает с ним Лыков, из чего можно сделать вывод, что такое у них в порядке вещей, шеф не требует себе отдельного экипажа, – мы с Анной Владимировной готовы прямо сейчас отправиться к Фальку. На правах, так сказать, старых знакомых…

– После двух часов Леопольд Маркович не принимает, – отрезает Анна яростно. Пожалуй, никогда еще неприятный Лыков не был ей настолько неприятен.

– Отчего же? – спокойно интересуется Архаров.

– Бессонница одолевает. Вот он и старается после полудня не встречаться с людьми, чтобы не волноваться на ночь.

– Ничего, нас он примет, – возражает Лыков. – Мы расследуем убийство, и не какого-то там дворника, а…

– Этак вы только разозлите его без толку, – пожимает она плечами. – Он упрямый сумасброд, и если раскапризничается, то станет совершенно невыносимым.

– Что ж, уважим старика, – решает Архаров, – завтра утром я лично к нему наведаюсь.

– В десять, – подсказывает Анна, едва скрывая облегчение. Уж он-то явно не станет надеяться на ее связи и справится самостоятельно. – Фальк как раз выпьет свой кофе и будет расположен к беседам.

Лыков явно разочарован, но держит себя в руках.

– Прекрасно, – заключает Архаров. – Значит, завтра к десяти. Анна Владимировна, не планируйте других дел.

– Я ведь вам там не нужна, – безнадежно протестует она.

– Вы механик, ведущий дело, – холодно напоминает он. – Разумеется, вам придется разговаривать с Фальком.

Она угрюмо молчит, не желая ввязываться в споры при Лыкове, к чему давать тому оружие против себя. Не вслушивается в их планы дальнейшего расследования, не принимает участия в гипотезах и размышлениях. Когда пар-экипаж останавливается во дворе управления, хватает тяжелый ящик фотоматона и следует по пятам за Архаровым.

На входе ее встречает рыжий Феофан:

– Анна Владимировна, ну наконец-то! Аж живот от голода сводит!

– Обедайте без меня.

– Ну как же! У нас ведь уговор…

Он отвлекает ее – Архаров и Лыков уже достигают лестницы, Анна сердится, хотя бедняга Феофан точно ни в чем не виноват.

– Вот, – она вручает ему ящик, – отнесите в мастерскую. Я скоро.

И спешит за Архаровым.

Он поднимается, не оборачиваясь, однако, открыв дверь в свой кабинет, придерживает ее для Анны.

– Давайте без драм, – предупреждает сходу, снимая форменную темно-зеленую шинель.

– Без драм, – соглашается Анна, губы сохнут, голос прерывается. – Неужели вы не понимаете? Фальк помнит меня еще девочкой, мой визит разобьет ему сердце. Вместо нормальной беседы выйдет сентиментальная сцена.

– Если Фальк и правда к вам привязан, то сердце у него разбилось восемь лет назад, – возражает Архаров, аккуратно пристраивая шинель на вешалку. Разглаживает складки. Эта скрупулезность еще больше выводит Анну из состояния душевного равновесия. Черствый сухарь, разве он способен понять чужие чувства?

– Да посмотрите же на меня, – взывает она хотя бы к здравому смыслу. – Разве мне теперь место в приличных гостиных?

– Отчего же нет? – он послушно поворачивается, всё такой же неуступчивый, хмурый. Смотрит внимательно, вдумчиво, как будто изучает служебное дело.

– Вы шутите, что ли, – горько выдыхает она.

– Анна Владимировна, вы же не крыса, чтобы вечно прятаться в тени.

Она вспыхивает:

– Не смейте!

– Считайте, что вам удалось с того света вернуться, – рассудительно объясняет он, не впечатлившись ее оскорбительностью. – Каторга – это почти всегда верная смерть. В лучшем случае – жалкое прозябание на окраинах империи. А вы здесь, живы, при службе. Волосы вон заново отрастают…

Господи, как она его ненавидит!

– Но вы же должны понимать, – Анна прибегает к последнему доводу, – Фальк первым делом отправится к моему отцу и всё обо мне доложит.

– То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?

Всё. Дальше она не сделает и шагу. Почва уже чересчур зыбка под ногами, вот-вот тропа провалится, а там, внизу, лишь болото и гибель.

– Как вам угодно, – цедит Анна, – но тогда не взыщите из-за сетований Фалька.

– Уж как-нибудь переживу, – отмахивается он флегматично. – И, кстати, Анна Владимировна, загляните в канцелярию. Я вам с Григорием Сергеевичем премию выписал за дело купчихи Штерн. Прекрасная работа.

Она коротко кивает и покидает поле боя. Победит ли она Архарова хоть когда-нибудь?

***

В канцелярии кассир, не глядя на Анну, отсчитывает сумму по ведомости. На столе возникает нелепая горка: кредитный билет, рубль бумажкой, пяток тусклых целковых, поверх негромко звякают серебряный четвертак и медный пятак.

– Двадцать один тридцать, – бурчит кассир. – Распишитесь.

– Отчего так много? – пугается она.

– Жалованье за две недели и единовременное денежное пособие…

Остаток дня проходит как в тумане. Анна готовит отчеты про особняк-музей – бесконечная писанина, аж пальцы с непривычки сводит, – проявляет снимки, но в этот раз рутина не успокаивает, а лишь утомляет. Ровно в пять она срывается с места и спешит в ближайшую лавку готового платья. Раз уж от визита к Фальку отвертеться на удалось, так хоть приличный наряд надобно срочно раздобыть!

Она выбирает темно-синюю шерсть и едва не плачет, прощаясь с деньгами. А ведь и башмаки уже каши просят, и белье застирано до дыр…

Прижимая к себе свертки, она бредет к бакалее, размышляя о том, как убийство купчихи Штерн сказалось на ее финансовом благополучии. Кому смерть, а кому новые панталоны. Жизнь кажется довольно бессмысленным изобретением. Глядя на пять темных глав Владимирского собора, Анна даже жалеет, что так и не пришла к богу. Возможно, нашла бы ответы. Но отец растил ее совсем в другой вере – в науку, – да и тут не преуспел.

Если бы она слушала свой разум, а не сердце, то отдалась бы Раевскому? Или свела бы приметы к приметам и угадала мошенника? Где была ее логика, где был ее трезвый расчет?

В бакалее Анна покупает крупы – в общий котел, бутылку молока – себе, от малокровия, и кусок парной говядины – им троим на ужин. Деньги утекают из рук, визит к Фальку ввергает ее в ужасные расходы. Хотя бы предстать перед ним в крепком платье и без голодного блеска в глазах.

Быть человеком обходится дороже, чем оставаться крысой.

Анна возвращается в квартиру в Свечном переулке первой, Голубев по обыкновению застрял в мастерской, Зина стирает у Прохорова. Садится за Васькин стол и записывает ужасающие траты этого вечера: платье – 8 руб., башмаки – 2 руб. 50 коп., белье – 1 руб. 20 коп., молоко, мука, крупа – 90 коп., говядина – 1 руб. 50 коп. Итого: 14 руб. 10 коп. Остаток: 7 руб. 20 коп.

Если следующие десять рублей жалования выдадут еще через две недели, то выходит, что придется жить на 51 копейку в день.

К сожалению, неделя Феофановых обедов подходит к концу, значит, расходы возрастут. Тарелка супа в буфете управления – восемь копеек.

Анна приписывает снизу: «инженер Мельников, суббота», обводит эту строчку кружком и ставит большой знак вопроса.

Всё выглядит так, будто она выживет.

Да, без роскоши. Но голод – настоящий голод – ей покамест не грозит.

Удовлетворенная расчетами, Анна прячет листок бумаги в свою торбу, запихивает туда же остаток денег и задается фундаментальным вопросом: как приготовить говядину?

Она стыдливо заглядывает в кабинет, надеясь найти поваренную книгу, но там только справочники по механике. Это так нелепо, что Анну парализует от беспомощности. Она пытается вспомнить кулинарные подвиги Игнатьича, а на станции «Крайняя Северная» рацион был куда скуднее, и вынуждена признать: прежде ей никогда не доводилось хозяйничать на кухне самостоятельно.

К счастью, грохает дверь и раздается веселый голос Зины:

– Ань, жалованье выдали, я купила пряники и картошку… А ты где? Ты чего?..

– А я вот, – Анна указывает на свертки, брошенные в прихожей, и признается шепотом: – Стушевалась перед говядиной.

Зина оглушительно хохочет.

К тому времени как возвращается Голубев, у них готово прекрасное жаркое. У Анны порезано два пальца (эти скользкие картофелины!), и Голубев обстоятельно ее отчитывает: механику следует беречь руки. Однако жаркое он уплетает с аппетитом, а после ужина гордо достает свежий выпуск «Электричества для всех».

– Как насчет полезного чтения перед сном?

И они, сталкиваясь головами, штудируют один журнал на двоих, а потом в четыре руки рисуют схемы, пытаясь разобраться в написанном.

Зина что-то напевает себе под нос, ловко орудуя механическим утюгом марки «Иванов-Беккер» и разглаживая новое платье Анны.

***

Утром Анна так волнуется, что едва-едва справляется с завтраком. Леопольд Маркович и восемь лет назад был очень стар, а теперь, поди, совсем одряхлел?

В мастерской у нее всё падает из рук, и уже с девяти двадцати, смирившись со своей бесполезностью, она расхаживает в холле под любопытными взглядами дежурного Сёмы.

Архаров слетает вниз ровно в половину, коротко здоровается и сразу направляется ко дворику, где стоят служебные пар-экипажи. В этот раз он выбирает самый новенький, блестящий, явно парадный.

– Отчего вы так бледны? – спрашивает он, как только они трогаются с места. – Так сильно волнуетесь?

– Не выспалась, – Анне не хочется признаваться, что ее слишком глубоко тревожит встреча с Фальком, разве мало слабостей она уже показала перед Архаровым? – Мы с Виктором Степановичем засиделись вчера над статьей о принципах электромагнита. Ну то есть принцип этот мы оба понимаем, но только в теории…

– А на практике?

– На практике, – увлекшись, она взмахивает руками, словно протягивая невидимую цепь, – нам всего-то и нужны гвозди, проволока, банка, цинковый стакан, нашатырь и обгорелая березовая лучина. То есть мы намерены создать искусственный магнит, который будет подчиняться току… Как в телеграфе, понимаете…

Она проводит рукой по волосам, ощущает под пальцами непривычную жесткость – попытка пригладить жалкий пушок пчелиным воском, которым Голубев смазывает часовые механизмы, – и с досадой умолкает. Что она несет, господи.

– Простите, вам, должно быть, неинтересно.

– Очень интересно, – вежливо сообщает Архаров. – Меня всегда завораживало, как вы загораетесь, когда переходите на тарабарский язык.

– Да что же тут тарабарского!.. – снова вскидывается она и снова тут же сникает. Этот разговор мог состояться в «Серебряной старине», а не в полицейском «гробу».

Искорка зажигается – искорка гаснет. Это все тот же унылый, никому не нужный ноябрь, и все тот же Архаров, притворщик и интриган.

– Расскажите мне о Фальке, – просит он с легким вздохом, и она охотно хватается за эту спасительную ниточку.

– Леопольд Маркович… – Анна собирается с мыслями, – это человек, который изобрел однажды «Дистиллятор воспоминаний». Это действительно сложный аппарат с колбами и змеевиками. Если прошептать в рупор какое-нибудь воспоминание, аппарат выплевывает облачко пара. Фальк уверял, что это «визуальная сущность воспоминания, очищенная от эмоциональных примесей».

– Бред, – уверенно делает вывод Архаров.

– Бред, – соглашается она. – Но в этом весь Леопольд Маркович и его знаменитое чувство юмора. В музее Мещерского оно тоже проявилось – он создал совершенную охранную систему «Кустос Ридикулус» и тут же придумал фокус с носом, чтобы любой человек с улицы мог попасть внутрь.

– Смею думать, что доходов ему изобретения не приносят. Растрачивает родительское состояние.

– Этого я не знаю.

– Я знаю, навел справки. Кажется, безумие передается Фалькам по наследству. В 1836 году, когда создавалось акционерное общество Царскосельской дороги, папаша Фальк был одним из первых, кто поверил в эту сумасшедшую идею и скупил ее акции. Эта авантюра оправдала себя куда позже, когда железнодорожный бум захлестнул Россию.

– Как удивительно… Возможно, однажды и изобретения Леопольда Марковича войдут в цену.

– Кто знает… Приехали, Анна Владимировна.

Она изумленно глядит в окно – и правда, Каменный остров. И снова внутри всё переворачивается: как ее тут встретят?

Глупо прятаться за спиной Архарова, но Анна прячется, пока древний лакей в пуховом платке крест-накрест ведет их в столовую. Он даже не спрашивает, кто они такие и по какой надобности прибыли, – в это время Фальк принимает всех без разбору. Эта его прихотливая привычка за годы не изменилась.

– Здравствуйте, здравствуйте, господа!.. – раздается жизнерадостный знакомый голос. – Ба, да у нас тут полиция? Я правильно узнал мундир или вы железнодорожный служащий? А то и вовсе почтальон с телеграммой?

– Начальник специального технического отдела при управлении сыскной полиции Санкт-Петербурга, коллежский советник Александр Дмитриевич Архаров, – чин по чину представляется спина перед ее носом.

– Потрясающе! Никогда не имел дела с сыщиками!

– И младший механик Анна Владимировна Аристова.

– Как?.. – голос как будто туманом оседает вокруг.

Она выглядывает из-за черного сукна и делает несколько шажочков вперед. Тянет вниз рукава – готовое платье не по фигуре, и сейчас это остро ощущается.

Красивый ковер у Фалька, явно персидский, с шелком. Такие цвета яркие…

– Анхен!

По ковру спешно приближаются бархатные домашние шлепанцы, Анна не успевает поднять взгляд, как узловатые старческие руки обнимают ее. Она утыкается носом в потертый халат, вдыхает запах старости и пороха… Отчего пороха? Что он с ним делает?

– Здравствуйте, Леопольд Маркович.

– Ну расскажи мне, душа моя, как тебе на новом поприще? Ты уже поймала хоть одного преступника? Должно быть, это очень увлекательно… – тараторит Фальк, мягко укачивая ее.

Анна из камня возвращается в человека: он не спрашивает о суде, об отце, о каторге, наконец! Не спрашивает, как она оказалась на этой службе и почему не нашла себе занятия приличнее…

Не сетует, что она так худа, так бледна, что ее волосы пахнут воском.

Он говорит про ее службу!

С этим она в состоянии справиться.