Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 240 (всего у книги 350 страниц)

Глава 19

После третьей недели Лисовскому стало заметно лучше. Лихорадка спала. Температура если и поднималась, то совсем немного. Он перестал стонать во сне, а утром вдруг поинтересовался, когда будет завтрак.

Пришедший на перевязку Петухов, оглядев пациента, заметил:

– Смотрю, вы сегодня в ясном уме, Андрей Викторович.

Лисовский задумался, прислушиваясь к себе. Казалось, он и сам того не замечал.

– Да, похоже на то, – и посмотрел на меня, ожидая реакции.

В последнее время это стало случаться часто. Будто Лисовский хотел, чтобы я разделила его эмоции. После того разговора между нами выросла стена. Точнее это я её построила, отгородившись от мужа. Стена была прозрачной, но непроницаемой для чувств. Я собиралась удерживать её до тех пор, пока мой супруг не выздоровеет, и мы с ним не установим общие правила и границы.

Я не ожидала, что будет легко. Андрей упрям, в его понимании жена не может иметь собственного мнения – это придаток мужа. Та, кто полностью зависит от его воли и подчиняется первому слову.

Я так не смогу. Когда меня пытаются подчинить, я подсознательно воспринимаю это как насилие и противостою ему всеми доступными способами. Мы с Лисовским сделаем жизнь друг друга невыносимой.

Может, существует какая-то возможность расторгнуть этот брак? Вроде бы в истории были примеры. Только я не помнила детали. Возможно, это происходило в более поздний период.

В любом случае нам с супругом придётся поговорить и обсудить наши взгляды на дальнейшую жизнь. Но это позже, когда Андрей достаточно поправится. А сейчас я улыбнулась и подошла ближе.

– Хорошие новости, Мирон Потапович? – я заинтересованно наблюдала, как он разматывает бинт.

– Прекрасные, – Петухов глядел на ногу моего мужа, как художник смотрит на будущую картину.

Она ещё не закончена. Полотно лишь частично заполнено красками. Однако творец уже видит пейзаж или натюрморт, который вскоре появится здесь.

– Сами полюбуйтесь на эту красоту, – доктор сделал приглашающий жест.

Я склонилась над раной. Выглядела она, надо сказать, не столь красиво, как утверждал Петухов. По-прежнему воспалённые края и ярко-красная середина, заполненная чем-то вроде гранул.

– Что вы видите, Катерина Павловна? – с довольным видом поинтересовался лекарь.

Я усиленно смотрела на рану, но ощущала внимательный взгляд Лисовского, поэтому мне понадобилось с полминуты, чтобы сообразить.

– Гноя нет, – улыбнулась я.

– В яблочко! – художник в Петухове ликовал, желая поделиться процессом творения. – Гноя больше нет, теперь будет расти «дикое мясо».

Прежде я не слышала такого словосочетания, но поняла, что он имеет в виду эти красные гранулы. Значит, они будут расти и заполнять рану.

– И как много времени понадобится этому «дикому мясу», чтобы заживить ногу моего мужа? – даже не глядя на Андрея, я почувствовала его реакцию.

Прежде я не называла его своим мужем вслух. Только про себя. Не знаю, что он почувствовал, услышав эти слова, я так и не решилась поднять на него взгляд. Зато точно знала, что у меня они радости не вызывали.

– Сложно сказать точно, – Петухов задумчиво потёр подбородок. – У каждого по-разному. Андрей Викторович у нас молодой и здоровый мужчина, думаю, не дольше трёх-четырёх месяцев. В крайнем случае – полгода.

– Что?! – выдохнула я.

– Это в самом крайнем случае, – поспешил успокоить меня Мирон Потапович. – Обычно всё происходит гораздо быстрее.

Но это меня не успокоило. Даже три месяца – это слишком долгий срок для меня. Ведь всё это время я буду прикована к постели больного мужа, который не желает выпускать меня из виду.

– А вот будь Андрей Викторович ответственнее и не запусти он до такой степени рану, она бы давно уже зажила, – произнесла я раздражённо и посмотрела наконец в глаза Лисовскому. – И вы могли бы заниматься сейчас своим любимым делом – гнать врага из России.

По его выражению было сложно понять, как Андрей воспринял мои слова. Зато Петухов откровенно смутился.

– Теперь такие частые промывания не требуются, поэтому мои визиты сократим до раза в два-три дня. А вы, Катерина Павловна, смазывайте «дикое мясо» несолёным салом или барсучим жиром. Впрочем, я сам узнаю, что у нас есть, и приготовлю мазь.

Он откланялся и поспешил удалиться.

Я собиралась извиниться перед Андреем за свою резкость. Однако не успела.

– Не смей говорить со мной в таком тоне, – пригрозил он.

Не будь Лисовский так слаб, что не мог даже приподняться, оставаясь распростёртым на подушках, я бы вспылила. Но ругаться с беспомощным человеком, который полностью от меня зависит, это низко.

– Как прикажете, господин ротмистр, – я всё же не удержалась от язвительности.

Зато старалась сдерживать резкие движения, поправляя подушки и помогая мужу принять более удобное положение для завтрака.

Лисовский ничего не ответил. Только смотрел на меня. Пристально. Нечитаемым взглядом.

Мне стало неуютно. Я собрала бинты, бросила в таз и унесла в ванную. Там подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло, унимая всколыхнувшиеся чувства.

Вот это я попала. Не зря Беззаботы показались мне ловушкой, только не той, что я думала. От Лисовского теперь никуда не деться. Он нужен мне, чтобы разобраться с моим финансовым положением, чтобы отстроить Васильевское.

И чтобы оставаться матерью Маши.

Из комнаты донеслись голоса. Значит, Машка с Василисой пришли. Я плеснула холодной водой в лицо, промокнула полотенцем и вышла из ванной.

Вася составляла с подноса тарелки. Увидев меня, она поклонилась и собралась уходить.

– Василиса, – решение пришло мгновенно, – пожалуйста, покорми Андрея Викторовича.

Удивление длилось секунду, затем Вася снова поклонилась и взяла тарелку.

– Маш, ты хочешь позавтракать с папой?

– Да! – обрадовалась малявка, уже забравшаяся на кровать и сидевшая рядом с Лисовским.

– Вась, разберёшься?

– Да, Катерина Павловна.

– Мне с тобой очень повезло, – улыбнулась я и вышла из комнаты, провожаемая взглядом Андрея, который чувствовала, даже не оборачиваясь.

Решение пришло внезапно, но виделось самым логичным в этой ситуации. Я даже удивлялась, почему не догадалась раньше.

В столовой меня не ждали. Однако Степан, повинуясь знаку хозяйки, сразу принёс стул.

– Доброго утра, – улыбнулась я сразу всем.

Уйдя от Лисовского, почувствовала, будто скинула камень с плеч.

– Мы рады, что вы выбрались к нам, Катерина Павловна, – благосклонно кивнула мне Гедеонова. – Как здоровье вашего супруга?

– Благодарю вас, Надежда Фёдоровна, гораздо лучше. Даже Мирон Потапович это отметил, – я повернулась к Петухову, желая перевести разговор и насладиться едой.

– Так и есть, Андрей Викторович идёт на поправку. Это всё благодаря внимательной заботе супруги, – лекарь тоже хотел поесть и вернул мне подачу.

– Александр Владимирович, как ваши выходы в деревню? Продолжаются? – надеюсь, молодой врач не подведёт. Он увлечён своей работой и любит о ней говорить.

Он не подвёл.

– Мы теперь ходим регулярно. Пациентов стало чуть меньше. Многие уже выздоровели. Зато начали приходить из дальних деревень. Слух далеко разнёсся, – он сделал паузу, отпивая кваса, а затем продолжил: – Как раз завтра снова идём. Не желаете к нам присоединиться, Катерина Павловна? Нам вас очень не хватало.

– С радостью присоединюсь, – улыбнулась я, испытывая ни с чем не сравнимое чувство лёгкости.

Знаю, что это недопустимо. Что замужняя женщина не должна работать. Однако сейчас мне было глубоко плевать на все эти правила приличного общества. И если Лисовского не устраивает такая жена, что ж, я ему сочувствую. Нечего было жениться, мог бы просто назначить опекуном Машки.

После завтрака я подошла к Надежде Фёдоровне и попросила о помощи.

– Моему супругу лучше, он уже не нуждается в моём постоянном присутствии. Вы не могли бы предоставить слугу для ухода за ним? Кого-то покрепче и порасторопнее.

Я надеялась, что она не откажет. Нагружать Васю не хотелось, ей тяжело с ним возиться. К тому же Лисовский её пугает.

– А я всё ждала, когда вы придёте с этой просьбой, – Гедеонова снисходительно улыбнулась и вдруг добавила: – Однако думала, что это случится намного раньше. Вы очень стойкая женщина, Катерина Павловна.

– Благодарю вас, – комплимент от хозяйки Беззабот? Какие ещё сюрпризы ждут меня сегодня? Надеюсь, они будут приятными.

– Не беспокойтесь, я велю Агате подобрать слугу для вашего мужа. Вам следовало обратиться ко мне с самого начала. Ухаживать за господином Лисовским должен кто-то покрепче вас.

– Я об этом не думала, слишком боялась, что он умрёт, – раз уж у нас выдалась откровенная беседа, можно и признаться.

– Ну и как? Супруг оценил вашу заботу? – поинтересовалась она.

– А вы очень проницательная женщина, Надежда Фёдоровна, – я вернула ей комплимент.

– Всем нам сложно быть объективными, когда дело касается нас и наших близких. Со стороны всегда виднее, слышали такую поговорку?

– Слышала, – я хмыкнула, вспоминая, как Гедеонова хлопочет вокруг своего сына.

Николеньку оберегают от всего, что может ему навредить. Только в одном случае Надежда Фёдоровна не остановила его – когда Лисовский вызвал на дуэль. Ведь это долг чести. А здесь только я не понимаю его ценности и считаю глупостью, когда два взрослых мужика палят друг в друга из-за пары слов.

Ну подеритесь, если уж вам так приспичило. Разбейте носы или выбейте зубы. Без стоматологов их потеря будет безвозвратной и очень неприятной, но человек останется жив. Пусть больше и не сможет очаровывать девушек красивой улыбкой.

– Позвольте дать вам совет, Катерина Павловна?

– С удовольствием выслушаю, – когда Гедеонова не защищала своего Николеньку, как мама-медведица, она оказалась вполне вменяемым человеком.

– Мужчины не ценят то, что достаётся им без усилий. Завоевание заложено в их природе. Тем они отличаются от нас. А наша задача – блистать и манить, вдохновляя на подвиги.

Надежда Фёдоровна озвучила мои собственные мысли. И укрепила моё намерение возводить границы.

Я ведь совсем потеряла себя. Превратилась в сиделку, прислугу для больного мужа. Когда я в последний раз расслаблялась? Выходила на прогулку без цели? Нежилась в ванне? Да я сплю на неудобной кушетке, укрываясь пледом.

У меня словно раскрылись глаза. Прежде я всё делала неправильно и сейчас была полна желанием это изменить.

– Благодарю, Надежда Фёдоровна, и за помощь, и за совет. Я его услышала, уверяю вас.

– Вот и ладненько, – кивнула Гедеонова, тоже подхватившая это словечко.

Я нашла Петухова, ещё не успевшего уйти из дома.

– Мирон Потапович, уделите мне минутку, пожалуйста. Это касается моего супруга.

– Что с ним? – доктор напрягся.

– Нет-нет, всё хорошо, как и было. Я попросила Надежду Фёдоровну выделить слугу для ухода за Андреем. Вы не могли бы его проконсультировать?

Выслушав меня, Петухов одобрительно кивнул. Похоже, в этом доме только я не понимала, что не должна сама выполнять работу прислуги.

– Я как раз хотел говорить с вами о смене питания Андрея Викторовича и необходимости массажа. Но со слугой будет даже лучше. Вы себя совсем не жалели всё это время.

– Спасибо, Мирон Потапович, – я улыбнулась.

Стоит только принять решение, как всё вокруг начинает подтверждать его правильность.

Первым делом я отправилась в Машкину комнату. Она оказалась чуть меньше моей, зато обставлена специально для ребёнка и в приятных тонах. Кровать достаточно большая, чтобы поместиться на ней вдвоём. Общежитская была куда как уже, но мы с Марусей прекрасно высыпались.

Решено! Я сегодня же переезжаю.

Возвращаться к Лисовскому не пришлось. Вскоре появилась Василиса.

– Катерина Павловна? – удивилась она.

Прежде я почти не заходила, разве что ненадолго или позвать Машу.

– Вася, перенеси, пожалуйста, мою одежду сюда. Верхнюю – прямо сейчас. Погулять хочу.

– А коли Андрей Викторович спросят, что сказать? – горничная напряглась, заподозрив неладное.

– Скажи, я приказала, ему будет достаточно, – я улыбнулась. – Да, и сообщи мне, когда слуга к нему придёт.

– Так пришёл уже, – охотно поведала она, – строгий такой дядька. Игнатием зовут. Говорит, за барином покойным ухаживал, батюшкой теперешнего. Упокой Господи его душу.

Василиса нашла взглядом образа и перекрестилась.

– Вот и хорошо, – обрадовалась я, – иди.

Машку звать не стала, не желая отвлекать от папы, который прежде не слишком баловал её вниманием. И теперь малявка брала от него сполна.

Однако Василиса вернулась вместе с ней.

– Кати, ты идёшь гулять?

– Да, маленькая, теперь за твоим отцом будет присматривать Игнатий. И я решила, что давно не дышала свежим воздухом.

– Можно с тобой? – спросила она робко.

– Конечно, и Васю можем взять, если она хочет.

Вася хотела. Поэтому мы пошли втроём. Дом покинули через террасу, чтобы обойти госпиталь, и сразу оказались в саду. Цветы и куртины были занесены снегом, но дорожки расчищены – можно идти рядом.

У девчонок не хватило терпения чинно прогуливаться, и они устроили догонялки, используя меня как прикрытие. Я снисходительно наблюдала за их вознёй, чувствуя себя удивительно легко. Наверное, подобное в последний раз я испытывала в Дорогобуже, когда мы жили втроём в маленькой комнатке при больнице.

Девчонки чересчур расшалились. Я только хотела сделать им замечание, как вдруг кто-то из них толкнул меня.

– Ой, Катерина Павловна, простите! Мы нечаянно! – вскрикнула Василиса, пытаясь меня ухватить.

Но было уже поздно – я полетела в снег.

– Кати! Ты ударилась? – они испуганно замерли, глядя на меня.

Первый шок прошёл быстро. Пушистый сугроб смягчил падение. А я задумала страшную месть. Прикрыла глаза, тихонько застонала и дождалась, когда девчонки склонятся надо мной. Затем с грозным рыком поднялась, схватила обеих и дёрнула к себе.

Василиса отплёвывалась от снега. Машка заливисто смеялась, раскинув руки в стороны.

– Я не помешаю? – робкий голос прервал веселье.

Увлёкшись, никто из нас не заметил, как подошла Наталья Дмитриевна.

– Присоединяйтесь, – я махнула ей рукой, поставила Машку на ноги. – Нам, пожалуй, пора выбираться. Снег холодный.

Василиса встала и начала отряхивать малявку. Я справилась сама.

– Никто не замёрз? – поинтересовалась у девчонок.

Те дружно закачали головами. У Маруси было такое счастливое выражение, что я решила продолжать прогулку. Мне и самой не хотелось возвращаться в дом.

– Вы гуляете одна? – спросила у Натальи, которая пошла по правую руку от меня.

Васе с малявкой пришлось приотстать, для четверых ширины дорожки уже не хватало. Девчонки с полминуты шли тихо, а затем снова затеяли догонялки, радостно смеясь.

– Да, увидела вас из окна, – мне показалось, что девушка с тоской смотрит на весёлую беготню. Словно ей хотелось бы участвовать, но не решается.

Она ведь почти ровесница Василисы, ещё девчонка. А ведёт себя так степенно, двигается плавно, никаких резких движений. Такой должна быть воспитанная барышня? Спокойной, серьёзной не по годам, чтобы не доставлять хлопот маменьке и будущему супругу? Наверное, этому учат сызмальства. И Гедеонова хотела помочь малявке, сделать из неё воспитанную барышню. Такую же степенную, тихую и с печальным взором.

Мне не нравилось, что женщин с юных лет учат быть послушными тенями. Сначала девочку подавляют родители, потом – супруг. Она лишь придаток, удобный механизм, исполняющий заложенные в него функции.

Может, это и правильно, но я не хочу, чтобы Машка становилась такой. У ребёнка должно быть детство, когда можно баловаться, озорничать. Моя малявка вырастет личностью, а не механизмом.

Наталья Дмитриевна оказалась приятной собеседницей. Она увлекалась живописью и рисовала неплохие акварели.

– Иногда я дарю пейзажи или портреты нашим соседям, – похвасталась она. – Мне приятно, что они не стыдятся вывешивать их у себя дома.

– О-о, значит, у вас несомненный талант, Наталья Дмитриевна. Я бы с радостью взглянула на ваши работы.

– А хотите, я нарисую ваш портрет, Катерина Павловна? – предложила она и тут же смутилась.

Мне не хотелось отказывать, но я знала, что портрет – дело долгое и трудоёмкое. Придётся по несколько часов сидеть без движения в комнате с художницей, а у меня были совсем другие планы.

– Боюсь, я не смогу позировать вам. Ведь завтра обещалась пойти в деревню с лекарями. И в следующий раз тоже.

Наталья даже не столько расстроилась, сколько удивилась.

– А ваш супруг, Андрей Викторович, он разве не возражает против таких занятий?

– У моего супруга весьма продвинутые взгляды, он одобряет и полностью поддерживает необходимость помогать простым людям, – солгала я с улыбкой.

– Вам очень повезло, Катерина Павловна, – в ответной улыбке проскальзывала грусть.

Похоже, Наталья Дмитриевна думала об одном человеке с продвинутыми взглядами, но не верила, что и ей так повезёт.

– Может, вы нарисуете портрет Маши? – предложила я. – Ей будет полезен этот опыт, она совсем не умеет сидеть на месте.

Мы одновременно посмотрели вперёд, где малявка гналась за уворачивающейся от неё Василисой.

– С радостью, – согласилась Наталья. – Мари – очень милая девочка.

Глава 20

После прогулки мы вернулись в Машкину комнату. Я начала раздеваться. Маруся смирно стояла, позволяя Васе разматывать шерстяную шаль, и наблюдала за мной.

– Ты будешь жить со мной? – поинтересовалась она со смесью неверия и робкой надежды.

– Если ты не возражаешь, – улыбнулась я.

– Не возражаю! – малявка вывернулась из рукавов красивой шубейки, прежде принадлежавшей Наталье Дмитриевне, и бросилась ко мне.

Обхватила своими маленькими ручонками, привычно уткнулась лицом в подол. А потом подняла голову. В её глазах появилась растерянность.

– А как же папа´?

– За папа´ будет присматривать Игнатий. Он умеет ухаживать за больными и поможет папе быстрее встать на ноги.

– Папа´ не обижается, что ты от него ушла жить ко мне? – иногда малявка бывает чересчур проницательной для пятилетней девочки.

– Конечно, не обижается, даже наоборот, – я присела перед ней и словно бы по секрету поделилась: – Они же мальчики, будут разговаривать на свои мальчишеские темы. А мы с тобой и Васей будем играть в «Цветы».

– Потому что мы девочки? – уточнила Маруся.

– Потому что мы девочки, – улыбнулась я.

Машка порывисто меня обняла.

– Маш, – позвала я, заставляя поглядеть на меня, – кажется, ты выросла.

– Правда? – обрадовалась малявка.

– Точно, раньше мне до носа едва доставала, а сейчас до глаз.

Пока в ванну набирали горячую воду, я рассказывала ей сказку. Затем искупала, поручив Василисе за это время перенести мои вещи.

– Катерина Павловна, Андрей Викторович вас зовут, – сообщила Василиса, когда я уже собралась понежиться в ванне.

– Скажи, что я занята, позже зайду, – попросила, испытывая непередаваемое чувство лёгкости.

Вот что мне мешало раньше снять с себя хотя бы часть заботы о Лисовском? Я не видела его несколько часов и уже становлюсь собой прежней.

Вася посмотрела на меня неодобрительно, но высказаться не осмелилась. А я решила не замечать. О моём болезном супруге есть кому позаботиться, сегодня к нему точно не пойду. Завтра, скорее всего, тоже. Ну а потом посмотрим.

Я добавила горячей воды в ванну, не желая дёргать Василису. Ладно, не хотела, чтобы она смотрела на меня укоряющим взглядом. Мне сейчас слишком хорошо.

Расслабившись и совершенно забывшись, я полностью погрузилась в воду. Тут же вынырнула, но было поздно – волосы намокли. Придётся мыть. А ведь я не предупредила Васю, чтобы подготовила маску и травяной отвар. Значит, придётся её звать.

Ладно, воспользуюсь обычным мылом без дополнительных ухищрений. От одного раза ничего не будет. Надеюсь.

– Барышня, ну что ж вы не предупредили! – увидев меня с полотенцем на голове, Василиса всплеснула руками. – Я б вам яичек взбила для мягкости.

– Да я случайно, – отмахнулась от её переживаний.

– И уложить к обеду не успеем, не высохнут волосики ваши, густые больно да длинные.

Точно, обед. Раньше я почти не показывалась в столовой, потому что не отходила от Андрея. Теперь у меня нет отговорки, будет невежливо по-прежнему игнорировать общество. Да и Надежда Фёдоровна может обидеться. Она вообще женщина экспрессивная. Не хочется с ней снова ссориться. Особенно сейчас, когда мы так мило побеседовали и нашли общий язык.

– Вась, извинись за меня перед хозяйкой, скажи, нагулялись мы с Машкой, да сон сморил. А к ужину непременно будем.

Тем более я действительно собиралась немного вздремнуть. Пока Лисовский находился на грани, мне редко удавалось выспаться. Да и спала чутко, прислушиваясь к каждому звуку. Или просыпалась от тишины.

Зато теперь не надо переживать, можно смело отсыпаться.

Сначала я подсушила волосы полотенцем, расчесала и заплела нетугую косу. А потом забралась под одеяло к сладко сопевшей малявке. Не просыпаясь, она устроилась у меня подмышкой, щекоча дыханием.

Мне казалось, я так вымоталась, что сразу усну. Однако сон не шёл. Вместо него меня одолевали разные мысли, сводившиеся по большей части к Лисовскому. Как это ни глупо звучит, но я скучала по нему.

Нет, не по желчному супругу, снедаемому слабостью и болью. По прежнему Лисовскому – бравому гусару, смелому и бесшабашному, в которого я влюбилась.

Вслед за воспоминаниями пришло чувство вины. Я ведь бросила его, ушла. Пришлось включить логику и напомнить себе о фактах. Андрей под присмотром, с ним всё хорошо, и он постепенно выздоравливает. А я тоже живой человек, и мне нужно своё пространство, чтобы не свихнуться.

В общем, уснуть так и не удалось. Я осторожно выбралась из кровати и устроилась в кресле у окна, листая детскую книгу со вставками вручную раскрашенных иллюстраций.

Перед ужином в дверь постучали. Думая, что Гедеонова послала узнать, приду ли я в столовую, отправилась открывать.

В коридоре стоял крупный плечистый мужчина с военной выправкой. Его усы и бакенбарды густо усеивала седина.

– Доброго вечера, госпожа, – поклонился он. – Я Игнатий, ухаживаю за вашим супругом.

– Что-то случилось, Игнатий? – я заволновалась. Мало ли что могло произойти с Лисовским. Зря я его оставила.

– Андрей Викторович требуют к себе супругу.

Ах, они требуют. Какая прелесть.

– Передайте Андрею Викторовичу, что супруга идёт ужинать и зайти к ним никак не может.

Игнатий снова поклонился и ушёл. А я закрыла дверь, едва сдержавшись, чтоб не хлопнуть ею.

Требуют они.

Чувство вины мгновенно рассосалось, будто и не было. Вместо него пришло чёткое осознание, что в первую очередь я должна думать о себе. Беречь своё здоровье и нервы.

А Андрей Викторович пускай требуют, чего им угодно. Только не от меня.

Утром я ушла в деревню. Мы снова провозились до темноты и вернулись за полчаса до ужина. Успела только быстро ополоснуться, переодеться, и уже настало время идти.

– Папа´ спрашивал, где ты, – сообщила Маша по пути в столовую.

– И что ты сказала? – заинтересованно спросила я.

– Что ты лечишь людей, потому что ты добрая и хорошая.

Значит, Андрей знает, что я его не послушалась. Тогда после ужина к нему точно не пойду. Слишком устала, чтобы выслушивать возмущение деспотичного мужа.

А утром к нам пришла служанка с приглашением в мастерскую Натальи Дмитриевны. Я пошла вместе с Машей. Не отправлять же её одну.

Мастерская оказалась пристроенной сбоку полукруглой верандой с панорамными окнами. А я всё смотрела на неё снаружи и думала, для чего эта пристройка. Ведь она выбивается из общей архитектуры. Несмотря на строгое воспитание, родители должны очень любить Наталью, раз позволили ей изменить облик дома.

Внутри было просторно и светло. Девушка, в перепачканном разноцветными пятнами халате, стояла у стола. Подойдя ближе, я увидела, что она перебирает баночки с красками.

– Доброго утра, – пожелала она, словно мы и не виделись недавно за завтраком.

– Доброго утра, у вас чудесная мастерская, – откликнулась я, наблюдая, как Маша ходит вдоль расставленных у стены полотен. – А я думала, вы рисуете только акварели.

– Не только, – Наталья бросила быстрый взгляд на картины и смутилась.

Я уже почти привыкла, что она замыкается сразу, едва что-то скажет о себе, но, видимо, ей хотелось поделиться.

– Маменька говорит, писать маслом – это для мужчин, для настоящих художников. Барышне полагается более лёгкая живопись. Акварель.

Признавшись, она посмотрела на меня. Во взгляде читалась надежда на поддержку. И что я могла ей сказать? Поддержать подростковый бунт против родителей, которые её любят и желают добра? Да, женщине сложно самовыражаться в патриархальном обществе. Но понадобятся столетия борьбы за свои права, чтобы что-то изменилось. А жизнь, меж тем, будет проходить мимо.

– Вам нравится рисовать масляными красками? – спросила я.

– Ужасно, – с жаром ответила Наталья. – Я хочу написать маслом портрет вашей дочери. Уверяю вас, это будет лучше, чем акварельный.

– Хорошо, я поговорю с вашей матушкой, спрошу её разрешения. Позволите совет?

Раз она со мной откровенничает, значит, не должна возражать.

– Конечно.

– Вы тоже поговорите с матушкой. Поймайте момент, когда она будет в добром здравии и настроении. Расскажите, как много для вас значит живопись. Что она делает вас счастливой. И что после нашей победы над французами, а я не сомневаюсь, что мы её одержим, вы хотите отправиться с ней в путешествие, побывать в местах, вдохновлявших художников, посетить картинные галереи. Именно с ней. Думаю, она оценит ваше желание разделить с матерью эти впечатления. Ну и ещё одна хитрость: если выскажете две просьбы, Надежде Фёдоровне будет сложно отказать сразу в обеих. Что-то из этого она точно одобрит. И это касается не только вашей матушки, вообще любого человека.

– Благодарю за совет, – Наталья смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Похоже, я казалась ей чрезвычайно хитроумной. Я не стала говорить, что через двести лет образование женщин станет таким же всесторонним, как у мужчин. И нам будут доступны любые знания, в том числе и по психологии. Было бы желание учиться.

В мастерской мы провели несколько часов. Наталья делала первые наброски будущего портрета. Машка старалась сидеть, не двигаясь, но это ей удавалось на пару минут, потом она отвлекалась и меняла позу. Мы много разговаривали, смеялись. По очереди ловили Марусю, чтобы усадить обратно.

Время пролетело незаметно. Я опомнилась, лишь когда служанка пришла звать госпожу на обед. После мы снова отправились на прогулку. Потом я купала Машу и укладывала для дневного сна.

Игнатий подстерегал меня под дверью спальни, когда мы возвращались с ужина.

– Катерина Павловна, ваш супруг очень просит навестить его, – проникновенно начал слуга, – и коли позволите…

– Не надо, – я вздохнула, – сейчас приду.

– Я с тобой, – обрадовалась Машка, которая сегодня провела весь день со мной и не видела отца.

– Маш, лучше ты навестишь папу утром, сейчас нам с ним нужно поговорить вдвоём.

– Про взрослое? – с пониманием отнеслась Маруся.

– Да, маленькая, про взрослое, – я снова вздохнула.

Проще было взять с собой малявку. При ней Лисовский не станет меня отчитывать или ругаться. Однако я решила не поддаваться трусливому малодушию. Думаю, Андрей уже созрел, чтобы поговорить по-взрослому. Без всех этих патриархальных приказов и запретов.

И всё равно ужасно волновалась. У двери своей бывшей комнаты застыла, собираясь с духом, чтобы постучать. Если бы он для меня ничего не значил, было бы проще сохранить ясный рассудок. А так я не знала, чем закончится наша беседа.

Спустя полминуты поняла, что ещё немного, и я вовсе не решусь туда зайти. Поэтому занесла руку и тихонько стукнула костяшками пальцев.

Игнатий открыл дверь, поклонился и вышел, оставив меня внутри. Я нервно вдохнула. Здесь всё было по-прежнему. На тумбочке у кровати кувшин с морсом и два стакана, в одном – широкие тростниковые соломинки. У Лисовского от слабости не всегда выходило держать голову, чтобы сделать глоток. На столе – медный таз с водой и тряпицы для обтираний. На стуле – стопка чистых рубашек для быстрой смены.

Спёртый запах больничной палаты, который не выветривается никакими открываниями окон. Пока жила здесь, почти перестала замечать, а сейчас он сразу шибанул в нос.

Я отвлекалась на всякие мелочи, страшась посмотреть на Андрея.

– Ты меня наказываешь? – глухо спросил Лисовский.

Я подняла на него взгляд. Он по-прежнему лежал, откинувшись на подушки, не в силах самостоятельно подняться. Бледное лицо, запавшие глаза с тёмной обводкой, заросший щетиной подбородок.

Все слова, которые я подбирала и, кажется, даже подобрала, вылетели из головы. Осталась только правда.

– Да.

– Я так и думал, – он усмехнулся одним уголком губ.

Так знакомо.

Я подошла. Присела на край кровати ближе к изножью, разглядывая рисунок на покрывале.

– Андрей…

– Прости меня, Катя, – он первым нашёл слова.

– И ты меня прости, – сейчас всё это выглядело глупым ребячеством.

– Я сразу понял, что с тобой будет непросто, – Андрей протянул руку.

Движение было медленным, нерешительным, но дарило надежду, что мы сумеем найти общий язык. Однако я не спешила тянуться в ответ. Его ладонь замерла на покрывале в десятке сантиметров от меня. И больше не двигалась.

– Ты не вернёшься? – понял он.

– Не сейчас, – я покачала головой. – Нам стоит побыть раздельно, чтобы подумать и решить, как мы будем жить дальше.

– Что? – он не понимал.

– Мы поженились лишь потому, что оба считали, ты умрёшь во время операции, – Андрей хотел что-то возразить, но я выставила перед собой ладонь. – Подожди, дай мне сказать. Мы оба оказались не готовы к браку, к совместной жизни. Сейчас ты слаб и нуждаешься в помощи, но что будет, когда ты выздоровеешь, Андрей? Ты думал об этом?

– Зачем об этом думать? – Лисовский удивился. – Будем жить. Как все.

– Как все? – я усмехнулась. – То есть ты будешь принимать решения, а я слепо им подчиняться? Не смогу работать, помогать больным, потому что это неприлично для твоей жены? А что для неё прилично? Сидеть дома и солить огурцы?

Я не собиралась кричать, но голос повышался под воздействием эмоций. С каждым словом я распалялась всё больше и не могла это остановить.

– Ты не можешь постоянно мне запрещать, обосновывая это лишь тем, что ты так сказал. Ты не можешь всё решать за меня. Это моя жизнь, и я имею право на собственное мнение.

Я вскочила, негодуя. На себя, что сорвалась. На Лисовского, что он лежит здесь, слабый, беспомощный, и смотрит на меня, вместо того чтобы кричать в ответ.

Отвернулась, пытаясь взять себя в руки. От частого, сбивчивого дыхания кружилась голова. Я чувствовала, как содрогаются мои плечи. Почему у нас всё так выходит? Нет, почему у нас не выходит даже спокойно поговорить? Почему опять заканчивается тем, что я кричу на него?

– Прости, я не хотела, прости меня, – проговорила, не оборачиваясь. Была уверена, что, если посмотрю на него, точно расплачусь.