Текст книги ""Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

Соавторы: Василий Седой,Лилия Орланд,Тата Алатова,Наташа Эвс,,Крафт Зигмунд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 223 (всего у книги 350 страниц)

Глава 22

 В путь выдвинулись, когда окончательно рассвело и потеплело. Лошади шли медленно, телеги двигались с прогулочной скоростью, чтобы не растрясти раненых, а остальные не отставали от основного каравана.

Я закатала рукава халата и с улыбкой наблюдала, как малявка последовала моему примеру.

Лизавета предложила нумеровать телеги, выстроившиеся в ряд друг за другом. Так было удобнее понимать, кто из раненых имеется в виду, и позволяло быстрее реагировать.

Помогать доктору оказалось весьма утомительно. Не представляю, как раньше справлялась одна медсестра! Приходилось не просто идти пешком, но и много раз бегать от телег с ранеными к повозке с лекарствами и перевязочным аппаратом, как назвала это Лизавета.

Сам Петухов ехал в небольшом закутке фургона, закрытом занавесью, поэтому при первом посещении я даже не обратила на него внимания. Выбирался он лишь, когда требовалось его немедленное вмешательство. И, увы, это случалось нередко.

Тогда доктор забирался на телегу и оказывал помощь прямо во время движения. Лишь однажды за день Мирон Потапыч велел остановиться для манипуляций, требующих особой сосредоточенности. Лиза ему ассистировала, подавая инструменты, а я в этот момент очищала от гноя очередную рану в другом конце обоза.

После третьего или четвёртого промывания ушёл страх перед разверзнутой плотью. Вместо него пришла жалость. Обезболивающих не было. Люди ужасно страдали. Воспалённые раны, оторванные конечности невыносимо болели, и не от случая к случаю. Постоянно. Мучительно. Невыносимо.

Я переживала за Мари, которая всё глубже погружалась в человеческие страдания. К счастью, она быстро устала, и я устроила её на телегу рядом с Василисой. Малявка тут же уснула, утомлённая несколькими часами пути и помощи раненым.

Казачий урядник, который вместе с партизанами сопровождал обоз, стремился пройти как можно больше за световой день. Поэтому мы двигались без остановок, если не считать ту единственную, потребованную доктором.

Лишь к сумеркам, когда усталые люди и лошади еле переставляли ноги, Фёдор Кузьмич скомандовал привал. На этот раз он остановил обоз на берегу небольшого лесного озера.

Я смотрела на спокойную Лизавету, организовывавшую расположение телег на поляне, и подивилась её выносливости. У меня уже не ни на что не осталось сил. Хотелось лечь и уснуть, вот прямо под этим деревом, к которому я прислонилась.

– Ничего, со временем привыкнешь, – кажется, я и вправду задремала, потому что не заметила, как медсестра подошла и расположилась рядом. – Ты сегодня молодцом держалась, Катерина Павловна.

Это было похоже на комплимент. Я даже проснулась от неожиданности. Услышать такое от всегда хмурой и неприветливой Лизаветы.

– Спасибо, – пробормотала, больше ничего не сообразив.

– Сапоги сыми, – посоветовала коллега, – вспреют ноги-то.

Я послушно стянула обувь, развязала портянки и обнаружила, что правую ступню всё-таки натёрла. До крови. Оно и неудивительно – бегать весь день между телегами в огромных сапогах и намотанной на ноги тряпке. Ткань прилипла к лопнувшей мозоли, и, когда я сняла портянку, ранка снова начала кровоточить.

– Обработать надо, чтоб не воспалилось. Ты иди, ноги в озере сполосни, а мы с твоей дочуркой до аппарата сходим. Пойдёшь со мной? – Лизавета впервые напрямую обратилась к малявке.

Мари вопросительно посмотрела на меня. Я видела, что ей хочется пойти. Однако решиться было сложно, и она нуждалась в совете того, кому доверяла.

Я заметила, что Маша прониклась к медсестре уважением. Её впечатлило умение обращаться с «аппаратом» и быстро ориентироваться среди лекарств. К тому же у Лизаветы был допуск к инструментам, на которые мы пока могли смотреть только издали.

– Если хочешь – иди, – я улыбнулась малявке.

Она закивала головой, радуясь, что может пойти со своим новым кумиром. Я подумала, что, если прямо сейчас спросить, кем она захочет стать, когда вырастет, Маруся без сомнения ответит – доктором, ну или сестрой милосердия, как Лизавета.

Я проследила за ними взглядом. У Маши даже походка изменилась, стала степенной, важной, но иногда она забывалась и тогда от нетерпения скакала вприпрыжку.

А я последовала совету медсестры и пошла к озеру. С той стороны, где встал лагерем обоз, подход к воде был долгим и неудобным. Озеро высохло из-за отсутствия дождей и заилилось.

Я прошла немного дальше, метров пятьдесят вдоль берега и набрела на мостки, уходившие далеко в озеро и как раз достававшие до глубокой воды. Видимо, поблизости располагалась деревня, и женщины стирали здесь бельё.

Я села на край и опустила ступни в воду. Она была приятно холодной. Как раз такой, как нужно после долгого дня на ногах. Будь сейчас теплее, я бы точно искупалась. Но вечерняя прохлада уже спускалась вместе с сумерками, позволяя лишь мечтать о доступной гигиене. Я побултыхала ногами, вспенивая воду, и уже собралась вставать, как услышала скрип досок и раздавшиеся вслед за ним шаги.

Сердце ёкнуло, запуская пульс в скоростной забег. Я обернулась. По сходням, стуча сапогами, шёл Фёдор Кузьмич.

Облегчение было недолгим, потому что его сменило недоумение. Как я могла после всего пережитого настолько расслабиться, чтобы уйти одной из лагеря и мечтать, сидя у воды? По спине побежали мурашки, стоило только представить, что могло произойти.

Подошедший Лях тоже подлил масла в огонь.

– Что ж вы, Катерина Павловна, сидите одна тут? Али не знаете, что французы по округе рыщут? – тон его был сердитым. Но я заслужила выговор своей глупой беспечностью.

– Устала, – призналась, вздохнув. – Хотя и это меня не оправдывает.

– Я видел, что вы сегодня Мирону с Лизой помогали. Большое дело делаете, Катерина Павловна, – похвалил он меня, но тут же добавил: – Однако одной тут бродить не след!

Я кивнула и зашагала обратно в лагерь. Уже на берегу услышала громкий всплеск и обернулась. Вместо урядника по воде расходились круги. На мостках осталась лишь одежда и казачьи сапоги.

Устроив мне выговор, сам Лях спокойно купался в одиночестве. И никого не боялся. Однако спустя пару минут, навстречу мне из лагеря показались ещё двое партизан. Они перебрасывались шуточками, будто обычные парни, отдыхающие после долгого дня. Но при этом у обоих в ножнах виднелись рукояти шашек, а на плече висели ружья.

Лях купался вовсе не один. Его прикрывали те, кого он обучил сражаться с врагом.

Зато меня уже ждали под деревом. Лизавета сидела, прислонившись спиной к стволу. А малявка нарезала круги, считая каждый вслух. После десяти она на пару секунд притормозила, но затем начала подсчёт заново.

– Долго ждёте? – спросила я, прикидывая, как сильно придётся извиняться за опоздание.

– Не особо, – откликнулась Лизавета, открывая глаза, – даже задремать не успела.

Я пыталась распознать сарказм, но, похоже, медсестра говорила серьёзно. Её не утомило долгое ожидание. Напротив, для Лизаветы это были минуты отдыха.

И я поняла её секрет. Лиза отдыхала везде и всюду, как только представлялась возможность. Она знала, что за краткими минутами затишья последуют долгие часы упорного труда.

Мне необходимо перенять этот опыт, иначе в Дорогобуж приедет лишь бледный призрак меня.

– Давай свою ногу, – Лизавета широко зевнула и достала из небольшой корзинки, стоящей за деревом, две стеклянные баночки и отрезы корпии.

Прозрачная жидкость в первой баночке оказалась спиртом. Сначала я ощутила запах, затем жжение, когда смоченная им корпия легла на мозоль.

Я втянула воздух сквозь зубы. Хотелось выругаться, но под внимательным взглядом Маруси делать это было чревато.

– Терпи, – меланхолично произнесла Лизавета, добавляя: – Чай, не отрезало – заживёт.

И правда, на фоне раненых моя мозоль выглядела нелепой шуткой. Ещё не хватало жаловаться.

Лиза сделала компресс с заживляющей мазью из второй баночки, и я почувствовала, как по ноге распространяется приятная прохлада.

– Подержи ночь, – посоветовала медсестра. – И без обувки, к утру как новенькая будешь.

– Спасибо, – я обратила внимание, что сама Лизавета тоже разулась. К тому же, расположившись у дерева, она никуда не спешила.

– Мирон Платоныч сам болтанку смешивал, – продолжила она спустя полминуты молчания. – У него такие мази – закачаешься. Он до войны аптеку держал, так к нему московские князья с графьями за болтанками присылали.

Значит, Петухов был аптекарем. Но нашествие наполеоновских войск заставило его бросить наверняка прибыльный бизнес и сопровождать обозы с ранеными. Работая, по сути, за еду. Впрочем, я тоже помогаю без оплаты. Просто потому, что и мне помогли.

Русские люди вообще объединяются и начинают помогать друг другу, только когда нам противостоит общий враг. Потом прогоним французов и снова будем каждый сам за себя.

Мы сидели так с полчаса. Я наблюдала, как вокруг темнело, и лагерь озарялся огнями фонарей и костров. Похоже, поварихи решили разделиться. Может, утром не всем хватило каши из одного котла?

Кстати, о каше, в животе заурчало, напоминая, что утро было давно. А от костров тянет едой.

– Кати, я кушать хочу, – малышка привычно задёргала мой рукав.

– Я тоже, думаешь, уже готово? Давай спросим, – я собралась подниматься.

– Нет, ты сиди и держи компресс, – она уверенным жестом положила ладошку мне на плечо. – Я сама спрошу.

– Уверена? – я немного напряглась. Всё же моя Маруся дичится людей. Как она будет разговаривать с поварихами? И без меня!

– Да! Кати, не волнуйся, я скоро вернусь! – пообещала она и убежала, забавно семеня маленькими ножками.

Я провожала Мари взглядом.

– Чего это она по имени тебя зовёт? Модно, что ль, так у господ теперича? – поинтересовалась Лизавета.

– Потому что месяц назад я нашла эту девочку ночью в лесу совершенно одну, – глухо отозвалась я.

– Так она не дочка тебе? – удивилась медсестра.

– Нет.

– Ни в жисть не сказала б, вы будто родные смотритесь. Даже похожи, – высказала своё мнение Лиза.

У меня внутри потеплело, как бывало всегда, когда я наблюдала за малявкой.

– Она и стала мне родной, – улыбнулась, а потом вздохнула. – Но если отца её найдём, придётся расстаться. Я ж не могу не отдать ребёнка настоящему родителю.

– А ты не ищи, – Лизавета произнесла это так буднично, словно муки совести были ей неведомы.

– Понимаешь, я обещала Машке, что постараюсь найти её папу. Не могу же я нарушить данное слово!

– А-а, знаю такое, эти ваши барские закавыки, – она хмыкнула, будто обещание было глупостью. – Ей сколько? От силы пять вёсен, что она понимать ещё может? Ничего! Хочешь оставить – оставляй, да и дело с концом.

Я с полминуты подумала, наблюдая, как Маруся, довольная, вприпрыжку скачет обратно.

– Нет, Лиз, не могу я так поступить.

– Ну смотри, – Лизавета пожала плечами, словно устала от долгих уговоров и сдалась.

Вообще, было странным, как мы сидели здесь и запросто разговаривали, будто старые знакомые. Я даже не заметила, когда перешла на «ты» с хмурой и молчаливой медсестрой. И делилась с ней, почти не знакомой мне женщиной, глубоко личными переживаниями.

– Тётя сказала, чтоб мы не уходили. Сюда покушать принесут, – Мари прибежала, слегка запыхавшись.

– Прямо сюда? – я удивилась.

– Да, – она закивала, радостная, что принесла такие новости и сумела меня удивить, – потому что мы помощницы лекаря, сегодня много работали, сказали, нам нужно отдыхать теперь.

– Ну тогда садись, отдыхай, – я помогла Маше опуститься мне на колени и прижала к себе, целуя макушку.

Лизавета смотрела на наши нежности и неодобрительно качала головой. В этом движении мне так и чудилось: ну и чего ты раздумываешь, глупая!

Второй день пути почти не отличался от первого. С той лишь разницей, что остановку мы сделали для того, чтобы похоронить двоих, не доехавших до Дорогобужа.

Закалённый видом смерти Лях настаивал, чтобы скинуть их в канаву и ехать дальше. Однако женщины возмутились его бесчеловечностью и едва не взяли в плен, окружив у старой сосны. Казак, видя численное превосходство противника, решил сдаться, от греха подальше.

– С бабами лучше не связываться, целее будешь, – назидательно, но тихо учил он житейской мудрости молодых партизан. И, сплюнув на землю, добавил: – Когда они вот так толпой сбегутся, почище хранцуза будут.

Женщины, которые во время спора были готовы сами копать могилу, получив эту возможность, вдруг передумали. И вручили лопаты партизанам. Те, уже наученные Кузьмичом, без возражений приступили к делу.

После похорон все как-то сникли. Даже раненые перестали стонать. Над обозом повисла мрачная тишина, нарушаемая лишь скрипом тележных осей.

Машу я усадила на угол телеги, рядом с Васей, а сама шла следом. Несмотря на то, что два места освободились, мало кто желал их занять.

– Пить, – раздался тихий хриплый голос. – Прошу, воды.

Я посмотрела на Машу, потому что кроме неё на телеге ехали лишь бессознательные пассажиры. И вдруг рогожка, которой была накрыта Василиса, пошевелилась.

– Вася проснулась! – радостно вскрикнула Мари.

Василиса поморщилась. Машкин ультразвук мог любого вывести из равновесия, не только хрупкую девушку, едва пришедшую в себя.

– Маруся, потише, пожалуйста, – попросила я и сняла с плеча флягу, которой разжилась у партизан. Без воды в быстром доступе приходилось несладко, это я поняла ещё вчера.

Василиса с трудом приподняла голову. Маша придерживала флягу, пока та пила. Сделав несколько больших жадных глотков, Вася закашлялась, но, отдышавшись, продолжила пить.

– Благодарствую, Катерина Паловна, – наконец произнесла она, откидываясь обратно.

– Как ты себя чувствуешь? – я положила ладонь ей на лоб, проверяя температуру.

Жара не было. Пульс в норме. Рана по-прежнему без следов воспаления. Как сказал Мирон Потапович, Василисе очень повезло. Даже если сама она сейчас считает иначе.

– Всё хорошо, слабость только, но вы не думайте, я сейчас встану и сделаю, что велите, – она действительно попыталась приподняться.

Я уложила её обратно, даже особых усилий прилагать не пришлось, до того Вася была слаба.

– Я велю тебе лежать и выздоравливать, поняла? – она кивнула. – Мы сейчас с обозом едем в Дорогобуж. Вечером на привале тебя осмотрит доктор Петухов.

У Василисы побледнело лицо, а зрачки стали огромными, заполняя всю радужку. Лишь одна мысль, что её коснётся мужчина, вызывала ужас.

– Прости, я совсем не в себе, – отругала себя мысленно.

За последние дни столько всего произошло, события постоянно сменяли друг друга. И даже Васю я стала воспринимать как одну из бессознательных раненых, забыв, что именно с ней случилось. Зато сама девушка ничего не забыла.

– Тут есть сестра милосердия, Лизавета, я попрошу, чтобы она тебя осмотрела. Хорошо? Она тоже неплохо разбирается в медицине и доктору на операциях ассистирует.

Я болтала всякую чепуху, желая отвлечь Василису от гнетущих мыслей.

– Хочешь есть? – задумавшись на пару мгновений, она кивнула. – Марусь, ты не сбегаешь к поварихам? Может, у них есть что-нибудь перекусить.

– Сбегаю, – Машка сиганула с телеги так быстро, что я даже не успела среагировать, не то что подхватить.

Мне только и оставалось, что смотреть ей вслед, наблюдая, как она быстро перебирает босыми ножками. Когда она успела научиться так прыгать? Стала такой ловкой и самостоятельной. Мы меньше двух суток в обозе.

Ещё недавно Мари была малышкой, которая идти рядом могла, лишь крепко держась за мою руку.

– Всё будет хорошо, – пообещала я Васе, сжав её ладонь. – Ты сильная, выдержишь. Не сейчас, но позже это забудется.

Малявка вернулась через несколько минут, запыхавшаяся и довольная.

– Вот! – она протянула краюху хлеба, заветренную и слегка зачерствевшую, но мы были не в том положении, чтобы привередничать.

Я разломила хлеб, отдала большую часть Василисе и протянула оставшееся малявке. Когда она, приложив явные усилия, отломила кусок от своей части и вернула мне, я почувствовала, как на глазах выступают слёзы.

– Барыня, барыня, подьте сюды, Саньку моему хужеет, – позвали меня, и я сунула хлеб обратно в ручку Мари.

– Кушай и смотри, чтобы Вася поела. Ты за неё отвечаешь! – я сняла флягу и побежала на зов.

Прозвище «барыня» крепко прицепилось ко мне. По имени меня называли только доктор и Лизавета. Сначала я жутко смущалась, не понимая, что именно меня выдаёт. Почему эти люди считают меня отличной от себя самих. А потом привыкла. Барыня так барыня. К тому же обычно к вечеру я настолько сильно уставала, что согласна была и на крокодила, лишь бы дали передохнуть.

Из-за долгой дневной остановки добраться до города мы не успели. Фёдор Кузьмич очень ругался, но только когда находился в кругу партизан.

К тому же погода испортилась. К вечеру поднялся пронизывающий ветер, сгоняя тучи.

– Дождь будет, – заметила Лизавета, хмуро глядя в такое же хмурое небо.

Похолодало. Я велела Марусе забраться под рогожу к Васе и лежать рядом, грея друг друга.

Обоз всё не останавливался. Да и где тут остановиться? Вокруг лес, никакого укрытия. Ночевать в осенний дождь под открытым небом – это самоубийственно, особенно для раненых.

В обозе начались возмущения. Сначала негромкие, со стороны тех, кто ещё помнил, из-за чего так долго стояли днём. Затем усталость и холод заставили забыть о прошлом, сделали возмущения громче.

Женщины сговаривались вместе пойти к уряднику, едущему во главе обоза, и потребовать немедленного решения. Я думала пойти с ними, послушать, что скажет Кузьмич. Всё же находиться в неизвестности было тяжело.

Но тут лес закончился, появился узкий просвет. А метрах в пятистах впереди на холме виднелись абрисы монастырских построек.

Приободрились не только люди. Утомлённые лошади, чувствуя близкий отдых, пошли быстрее. Однако добраться до укрытия мы не успели.

Глава 23

Дождь хлынул резко и мощно, будто окатили из ведра. Земля тут же размякла, превращаясь в жидкую грязь. Колёса телег вязли в ней, отказываясь двигаться вперёд. Усталые лошади не справлялись. Людям пришлось помогать. Кто-то тянул узду, кто-то толкал телеги. На них остались лишь те, кто не мог передвигаться самостоятельно. Остальным пришлось слезть и идти пешком.

Я мгновенно промокла до нитки. Однако упрямо толкала телегу, где лежала Василиса и контрабандой сунутая к ней под рогожу Машка. Резко повзрослевшая малявка пыталась пищать из укрытия о своём желании помогать, но я так рыкнула на неё, что затихли все, кто был поблизости. Даже раненые перестали стонать.

Последние метры оказались самыми сложными. Сапоги промокли, постепенно наполняясь ледяной жижей, чавкающей при каждом шаге. Я вымоталась и мечтала лишь о том, чтобы стянуть мокрую одежду и принять горизонтальное положение. Желательно в тепле.

Вперёд я не смотрела. Всё равно из-за дождя ничего не было видно. А из-за туч ночь наступила на пару часов раньше. Поэтому о конце пути мне сообщили радостные возгласы тех, кто шёл впереди. Моя телега заехала в ворота спустя несколько минут. Я уже не толкала, скорее, держалась за край, чтобы не упасть.

Свет нигде не горел, лишь обозные фонари вяло разгоняли сгустившийся мрак. Выйди мы на ту опушку сейчас, вовсе не заметили бы никакого монастыря.

Кузьмич дал приказ оставаться на месте, который передавался от телеги к телеге. Партизаны отправились на разведку.

На мой взгляд, с разведкой они слегка припозднились. Если тут нас ждёт засада, то мы уже в неё угодили, поскольку последняя телега проехала сквозь распахнутые ворота.

Но я думала, что урядник перестраховывается. Он знает, что здесь никого нет. Даже на улице под проливным дождём явно ощущался запах пепелища. Так пахло Васильевское, когда мы его оставили. Так пах лагерь у старой мельницы после нападения французов. И так пахло здесь.

Скорее всего, сёстры или братья оставили свою обитель. Надеюсь, что они ушли до нападения французов. Ведь я прекрасно знала, как враги поступают с беззащитными детьми и стариками. Вряд ли их остановила бы ряса священника.

– Чисто! – раздалось из темноты.

И следом Кузьмич начал организацию ночёвки. Видимо, в одно здание мы все не сможем поместиться, поэтому каждую телегу он отправлял или прямо, в центральный храм, или в боковые постройки.

Мне доверили нести фонарь. Я первой шагнула в здание церкви. Вместо высоких двустворчатых дверей зияла огромная дыра с опалёнными краями. Под ногами хрустнуло. Я посветила вниз, чтобы разглядеть чёрные головешки с погнутыми металлическими вставками. Похоже, сначала двери сломали, а уж потом сожгли.

Я вспомнила, как мы сидели в теплице Васильевского и слушали выстрелы. Тогда за лесом поднимался столп чёрного дыма. А женщины сказали, что в той стороне монастырь. Может, то был другой монастырь в противоположной стороне, я плохо ориентируюсь в пространстве. Но уверена, французы не испытывали пиетета перед православными храмами.

Они пришли к нам, чтобы грабить, насиловать и убивать. Вряд ли эти люди боятся божественной кары.

Моя мысль тут же нашла подтверждение. Стены были пусты и изрешечены пулями. Иконы, разбитые, осквернённые, валялись на полу, словно мусор. Все, как одна, без риз и окладов. Французы забрали всё, что было сделано из драгоценных металлов.

Опрокинутые латунные подсвечники грабителей не заинтересовали, поэтому остались в поруганном храме напоминанием о том, что от врага не стоит ждать человечности. Потому что человеческого в них нет.

Телеги заводили внутрь и тут же распрягали лошадей, чтобы увести. Для нас даже осквернённый иноверцами храм оставался святым местом. И будь у нас выбор, мы не посмели бы заявиться вот так, с телегами и скарбом. Но раненым нельзя лежать на каменном полу. Им нужно тепло и сухость.

И всё равно на душе было гадко. Разместив телеги вдоль стен, я принялась собирать разбросанные иконы. Ко мне присоединились остальные женщины. Мы действовали молча, лишь одна старушка, сыну которой я помогала сегодня, вполголоса бормотала молитву.

Спустя полчаса пришёл Кузьмич. Окинул хмурым взглядом прибранный храм, составленные у алтарной стены иконы, широко перекрестился и выдохнул:

– Прости, Господи, нас грешных, ибо не ведаем мы, что творим.

А потом, будто нехотя, добавил:

– Бабоньки, костёр запалить надобно. Иначе помёрзнете к утру.

Читавшая молитву старушка заплакала. Остальные вполголоса обсуждали необходимость огня, переживая и не видя иного выхода. Я молчала. Что тут можно сказать? Одни сжигают, даже не задумываясь, другие с трудом решаются на огонь, без которого не выживут.

Однако спорить с урядником никто не стал. Все понимали, что происходит. У нас не было выбора, потому что мы должны выжить. А это всего лишь стены, которые послужат нам укрытием.

Тем не менее, оставив Мари с Василисой, я вышла вслед за Кузьмичом.

– Не кручиньтесь, Катерина Павловна, я грех на свою душу беру. Мой приказ исполняете.

– Это не грех. Фёдор Кузьмич, – уверенно возразила я, – это подвиг. Вы людей спасаете. Бог вас простит.

– Ваши бы слова да ему в уши, – откликнулся казак. – Идите внутрь, Катерина Павловна. Я послал парней за дровами. Скоро будет тепло.

Пока ждала, осматривала раненых. Многие промокли и замёрзли, их колотила дрожь.

Храм давал укрытие только от дождя. Ветер задувал в разбитые витражи, добавляя влажности и холода.

– Я поищу одеяла, – сообщила женщинам, – присмотрите за ними. Если что, кричите погромче, но не выходите наружу.

Машке погрозила пальцем. Они с Васей остались более-менее сухими, однако малявке было сложно лежать на одном месте. Она рвалась помогать.

– Твоя лучшая помощь сейчас – согревать Василису. Ей нужно тепло.

Мари посопела, но спорить не стала.

Я взяла один из двух фонарей и направилась к выходу. Стены храма сразу утонули в полумраке. Ничего, посидят так, одеяла им нужнее света.

Дождь припустил сильнее. На улице никого не было. Сейчас без особой надобности мало кто покинет укрытие.

Я решила сначала проверить постройки, в которых не было света и откуда не доносились голоса. В занятых помещениях уже наверняка всё разобрали, если нашли.

Светить приходилось под ноги. Утоптанная земля размякла от воды, стала скользкой. К тому же повсюду были разбросаны фрагменты поломанной утвари или обгорелых деревяшек. Споткнувшись об одну из таких, я едва не упала в грязь, лишь чудом сохранив равновесие.

Строений было не так много, как мне показалось издали. А прочных, каменных и вовсе два – по сторонам от храма. Дальше на моём пути встречались деревянные постройки. У всех были сорваны с петель или выломаны двери. Многие опалены огнём, а одно сгорело дотла, оставив лишь груду чёрных головешек.

Хлев я угадала по запаху жареного мяса, сопровождаемого ароматом крови и смерти. И поэтому вызвавшему тошноту. Эти французы не искали провиант, иначе забрали бы туши, а не бросили гореть. Эти убивали просто так. Ради удовольствия.

Мимо хлева я прошла быстрым шагом, стараясь скорее миновать липкое ощущение крови на коже.

И оказалась перед изломанной изгородью. Маловато построек для монастыря. Они всегда представлялись мне большим комплексом. Но, даже не считая кафе и лавки для туристов, должны же где-то спать и есть монахи. Значит, в темноте я что-то пропустила или ещё не дошла.

Вернуться казалось самым здравым в такой ситуации. Однако я не могла прийти назад без одеял или чего-то тёплого. Я отвечаю за этих людей. Мне представилась Лизавета, так же бродящая в темноте с фонарём в поисках тёплых вещей для своих подопечных.

Вздохнув, я двинулась вперёд. Перебраться через изгородь было несложно. Сломанная в нескольких местах, она почти лежала на земле. Оставалось – не зацепиться длинным подолом халата.

Огород тоже представлял собой печальное зрелище. Большую часть урожая убрать не успели или не смогли. И, судя по вытоптанной земле, французы кормили здесь лошадей.

Пройдя через огород, я заметила свет фонаря и силуэты людей в его круге. Говорили по-русски, значит, наши. И я пошла к ним.

– Катерина Павловна, вы чего одна опять ходите?! – первым меня узнал Лях и не преминул повторить выговор.

– Пытаюсь найти сухие вещи для людей, все промокли, – я начала оправдываться сходу, не дойдя нескольких шагов.

Однако стоило увидеть, вокруг чего собрались партизаны, я замолчала. В горле встал колючий комок, закрывая путь словам.

Служители не покинули свой монастырь, они остались здесь навсегда. Лежали, раскинувшись у чудом уцелевшего дровяника. Нет, не чудом. Французы расстреляли их и ушли. Им хватало топлива для костров. Они нарочно не стали брать дрова.

– Даже старую Проску не пожалели, ироды, – прозвучал рядом глухой голос Кузьмича.

– Вы бывали здесь раньше? – спросила я, чтобы нарушить мёртвую тишину, сопровождаемую шуршанием дождя по одежде.

Никто из партизан не двигался с места, хотя мы все промокли насквозь. Но то, что открылось нам здесь, было страшнее физического неудобства. Намного страшнее.

– Бывал, – вздохнул урядник. – И не раз. Батюшка здесь хороший служил, отец Андрей. Голоса никогда не поднимал. Завсегда выслушает, посоветует, коли надо. А не надо, так перекрестит и благословит дальше ступать по пути жизненному. У каждого он свой, путь этот, говорил, а направления два – к богу или диаволу. Но каждый непременно сам свой выбор делает.

Кузьмич перекрестился, пробормотав:

– Упокой господи души рабов твоих, отца Андрея, ризничего Ефрема, юродивого Кольки и старухи Параскевы. Незлобливая бабка была, завсегда компотом яблочным угостит, коли пить охота.

Четыре тела лежали рядом, обезображенные издевательствами захватчиков, изрешеченные пулями. А я смотрела на них печально, но спокойно. Похоже, эмоций уже не осталось. Только удивление, что в монастыре было всего четыре человека.

– Да какой же это монастырь, – усмехнулся Кузьмич. – Так, церквушка уездная.

– Но мои женщины говорили о монастыре, – я попыталась вспомнить, как они называли обитель.– Кажется, Дмитрия.

– Солунского? – подхватил казак. Я пожала плечами. Точно не запомнила. – Так он дальше. Завтра увидим, бог даст.

– Дядька Фёдор, похоронить бы их по-христиански, – вопросительно предложил молодой партизан, который сопровождал Василису к доктору. – Они нам приют дали, не по-божески бросать так.

Я вспомнила, как урядник противостоял похоронам раненых, и решила, что запретит и на этот раз. Копать могилу – несколько часов. А мы и так промокли, устали и едва держимся на ногах. Здоровье живых важнее мёртвых.

Однако Кузьмич кивнул.

– Неволить не буду, но коли есть потребность душевная – хороните. Где лопаты, знаете. А мы с Катериной Павловной к батюшке домой наведаемся, одёжи какой посмотрим.

Мы отошли на десяток шагов, прежде чем урядник, вздохнув, начал разговор.

– Катерина Павловна, вы барышня молодая ещё, потому изрядно смелая. Вот прям до глупости смелая! – я ожидала очередной выговор, поэтому даже спорить не стала. Пусть старик выговорится. – Это хорошо, что вы о других заботитесь, благородно. У вашего господского сословия принято так – сам погибай, а других выручай. Честь, совесть и прочие принцИпы, всё понимаю. Только, Катерина Павловна, в вашей ситуации не думать о своей сохранности – это чистейший эгоизьм!

– В смысле?! – я уже начала полагать, что начало прочувствованной речи было так, для проформы. А вообще, Кузьмич меня больше хвалит, чем ругает. И вдруг «эгоизьм».

– В том смысле, Катерина Павловна, что у вас дочка малолетняя на попечении, да девка крепостная, над которой надругалися так, что теперь она ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Случись что с вами, кто о них позаботится? Как считаете? Ладно, дитя ещё благородного происхождения, может, кто и возьмёт к себе, али папаша ейный разыщется. А с девкой что? Думаете, окромя вас кто сюсюкаться с ней будет?

Лях замолчал, давая мне возможность обдумать свои слова, чтобы дошло лучше.

– Вы правы, Фёдор Кузьмич, – ответила я пару минут спустя.

Он действительно прав! Просто мне было нужно, чтобы ситуацию показали со стороны. Я настолько привыкла заботиться о Мари, а теперь ещё и о Василисе, что даже не думала, каково им будет без меня.

– Вот то-то! – назидательно подвёл итог казак, и больше мы эту тему не поднимали.

Дом священника стоял метрах в трёхстах от церкви, может, потому его и не тронули. Не поняли, что тоже относится к храму, и не заинтересовались.

Внешне он ничем не отличался от десятков таких же деревянных изб под двускатными крышами, что составляли близлежащую деревню. Об этом мне рассказал Кузьмич, в потёмках домов видно не было. А огня жители не зажигали – боялись привлечь внимание неприятеля. Или давно уже поразбежались и спрятались в ближайшем лесу.

Я тоже поначалу всерьёз рассчитывала пересидеть французов у старой мельницы.

Урядник приподнял единственную деревянную ступеньку перед крытым крыльцом. Это оказалось обычное полено, распиленное вдоль и углублённое в землю округлой стороной. Снизу лежал ключ.