Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 342 страниц)

Корвус Коракс. Закрытые материалы

Вырезки из дневника. Артур Кавано

Я всегда считал, если любить жизнь, она ответит тебе взаимностью. У нас, по крайней мере, всегда получалось договориться. Так что, мне грех жаловаться.

Моя настоящая фамилия Винтер. Арчибальд Винтер.

Зия долго хохотала, впервые услышав. Сказала, что звучит как заевший пропеллер, и больше подходит либо фамильному английскому лорду либо собаке. А так как ни тем ни другим я не был, имя отправилось в долгое пешее следом за фамилией.

– Теперь тебя будут звать Артур, – сурово сказала она. 

Пришлось захлопнуть рот и тихо переварить.

Зи не была мне теткой. Да и вообще родственницей. Просто в один день приехала и увезла в другой город, а я… Я не был против.

– Никто не должен знать. Уяснил? Хватит мне проблем с твоими чокнутыми родственниками.

Сейчас я понимаю, по сути она не имела никакого права меня усыновлять. Видимо поэтому мы и переехали из Манчестера. Возвращение Клары в родные стены было бы само собой разумеющимся лет двадцать назад, но так как все эти годы дома она не появлялась, семья испытала потрясение. Тогда я еще не знал, что такое семья. Поэтому с восторгом смотрел в будущее.

Хейвен встретил меня весенним дождем, исписанными стенами, и документами на новое имя.

– Не потеряй, бестолочь белобрысая!

Что-то похожее пробурчала себе под нос странного вида женщина, откуда-то из-под стола выудив мой паспорт. Я ей улыбнулся. Опустил взгляд на документ и улыбнулся снова. Еще шире.

Потому что пока она, отвернувшись, шарила своей пухлой рукой по столу, я стянул оттуда степлер и карманные часы. На кой черт мне степлер понадобился, я не помню. Наверное, это был вопрос принципа. За «гостеприимство».

– Остаток суммы, – протянула она руку Кларе. Та достала из сумки конверт.

– К А В А Н О, – произнес я по буквам, выглядывая из-за ее плеча. Звучало очень по-итальянски. Почти как «аэропорто» или «нон-каписко», что последние пару недель приходилось повторять часто и означало: «Нет, ни черта я вас не понимаю». На тот момент все, что я знал про Италию и итальянцев было: спагетти, пицца и этот, старый как его… Колизей.

– Теперь у тебя новая семья. – Зи с такой угрозой протянула слово СЕМЬЯ, что я реально задумался, не стал ли полноправным членом сицилийской мафии. Хотя потом мысленно добавил: «Круто!».

– Идем, – проскрипела она, и не оборачиваясь целенаправленно зашагала куда-то вниз по улице, словно отлично зная не только этот город, но и район.

Клара родилась и выросла в Хейвене. В двадцать два она следом за парнем, вопреки протестам семьи, переехала в Манчестер, но что-то там у них не заладилось. Возвращаться назад было стыдно, замуж ее так никто и не взял, так что я был уверен, в том и была причина ее депрессии, и решил немного подбодрить.

Достал из кармана отцовскую гармошку, поднес к губам и выдул фальшиво первые пять нот Аве Мария. Самой «итальянской» песни из всех, что были мне известны.

Но Клара выхватила ее из моего рта, едва не съездив по зубам.

– Если твои музыкальные способности в течение следующей недели не превзойдут последнюю песнь раненого койота, я верну тебя обратно, – пообещала она. Вот тогда я точно понял: мы поладим. Провел две невидимые линии на груди, мол клянусь, и рассмеялся в ответ. Возвращать-то все равно было некуда. Папаша сел минимум на двадцатку. У него уж точно договориться не вышло. Ни с жизнью, ни с прокурором.

Клара покачала головой.

Чем ниже мы спускались по улице, тем чаще слышались приветствия. Если б можно было растянуть транспарант, на нем точно светилось бы красным: «Беглянка Клара вернусь в город! Без мужа, и с сыном, которого скрывала все эти годы!». Новость разнеслись по общине со скоростью лесного пожара и уже на следующий день наш дом ломился от внезапно нагрянувших «родственников».

– Он у тебя что, альбинос? – эту фразу я слышал в течение первого года так часто, что к двадцатому разу даже научился не закатывать в ответ на нее глаза. На фоне черноволосых и смуглых итальянских отпрысков я действительно выделялся. Да что говорить, даже Ник, присоединившийся к нашей общине позже, больше смахивал на родившегося где-нибудь в Портофино, чем я.

Кстати этот фрагмент для тебя, чувак. Когда ты забудешь всё, я позабочусь, чтобы напомнить, в каком ты был шоке, когда «попал» в семью, впервые заночевав у нас дома.

Он ещё тогда не знал, что семья – это не просто слово. Это манера жизни. Это полное отсутствие той самой личной жизни вовсе. Это когда шумно, громко и все общее. Это клетка, которая никогда тебя не выпустит, и это самое большое благословение свыше. Потому что ты, запомни, никогда не останешься один.

Было утро. Ник, зевая, застегивал ботинки. Его черные волосы после ночи, проведенной на свернутой куртке торчали в разные стороны, но несмотря на помятый вид, выглядел он до удивления аккуратно. Свернув одеяло рулон, он принялся убирать за собой постель. «Вот, делать нечего», – подумал я. Свою я никогда не убирал. Все равно ведь вечером расправлять заново.

Я прищурился и посмотрел на часы с расколотым циферблатом, что висели на стене.

– У тебя есть примерно сорок пять секунд, чтобы убраться отсюда, иначе, считай, ты попал, – произнес я. – Потом пеняй на себя.

– В каком смысле? – опешив, переспросил Ник. – Ты же говорил автобусы только с десяти по выходным ходят.

– Я тебя предупредил, – довольно ухмыльнулся я и поплелся на кухню.

В святая святых как и всегда царила идеальная чистота. Чище могло быть разве что в морге. Единственное место, в котором, как говорила Зия «запрещалось гадить». Я открыл холодильник, достав оттуда бутылку разведенного из концентрата апельсинового сока за 55 центов и сделал глоток прямо из горла. Химия, из которой варганили эту дрянь уже начала горчить, но пока не скисла, так что пить было сносно.

Ник присел за пошарпанный стол.

– Стой! – оторвавшись от бутылки, остановил его я. – Там вчера из туши свиньи кровь пускали. Отвечаю, Вито как всегда после себя нормально не убрал. Заляпаешь свои мажорские брюки.

Он недоуменно уставился на меня, и я перевел взгляд на потолок, откуда свисал железный крюк.

– Врагов семьи на нем же подвешивают, – улыбнулся я.

– Чего-чего? – на этом моменте он должен был поперхнулся воздухом, но это случилось на пару секунд позже, когда из-под пола постучали.

Бум, бум, бум!

По деревянным доскам прошлась пара глухих толчков.

– Что это за черт? – воскликнул Ник и подпрыгнул, в ужасе раскрыв глаза. Клянусь, они стали размером с квотер.

Стук повторился!

– Твою же… – но договорить он не успел, потому что входная дверь, скрипя, распахнулась, и Клара, прошествовав сразу в кухню, отвесила Нику подзатыльник, ругаясь:

– Не сквернословь в доме!

Тот наклонился как при артобстреле, не ожидая внезапного нападения. Сверкнул глазами туда и обратно. Потер ушибленный затылок. И уставился на меня. Я пожал плечами, мол сам виноват – нарвался.

Из подвала раздался жалобный вой. Как будто кто-то закрыл там скулящую собаку. А потом пес смачно выматерился по-итальянски. Ник в ужасе застыл.

Тут уже я не смог сдержать гогота.

– Заткнись, Тони, – крикнула Клара, пихнув два пакета мне в руки. Все еще давясь смехом, я принялся раскладывать еду в холодильник, явно вообразивший себя истребителем. Каждый раз, когда включался компрессор он издавал такой звук словно пытался взлететь. «Вжууу, вжууу», – выл он.

Не отрывая настороженного взгляда от люка в полу, Ник обошел его по кругу и осторожно пересел на табуретку у подоконника.

«Вжууу, вжууу» – не затыкался холодильник.

– Тони – это один из племянников Зии, – сжалившись, пояснил я. – Его, остолопа, всей общиной месяц на работу устраивали. Вот только каждую пятницу ему сносит башню так, что он уходит в запой минимум до среды. Поэтому сам сдается нам в конце рабочей недели. У него там внизу диван даже есть. Теперь он заторчал мне двадцатку.

– Сколько раз говорить тебе, что родственники долги не возвращают, – ругнулась Зия и, кинув взгляд, в сторону Ника, спросила: – Голоден?

– Благодарю, но нет, – откликнулся тот, я прыснул. Потому что она не с ним, а со своим котом, усевшимся под табуретом, разговаривала.

«Вжууу, вжууу»

Я долбанул ногой по боковой стенке. Мотор заткнулся. Всё, конец взлетно-посадочной полосы.

– Тони, ты продул, – крикнул я, наклонившись к полу, согнувшись как башенный кран. – Он повелся!

Зия покачала головой.

– Кажется, мне пора, – попытался смыться Ник, и в эту секунду я подумал, что зря не поспорил с Тони, сколько времени понадобиться ему, чтоб ноги унести. Из этого дома еще никто так просто не уходил по собственному желанию.

– Беги, пока можешь! – прошептал я лишь губами.

– Сядь! – скомандовала Клара. Подошла и взяла Ника за подбородок, поворачивая его голову из стороны в сторону, тщательно рассматривая будто лошадь на рынке. – Младший сын Пачелли? – на итальянском спросила она.

– Нет, мэм, – как-то поняв, ответил он. – Я не итальянец. И… не местный вообще.

– Тогда кто? Очень уж у тебя мягкий говор.

– Француз, – ответил он. – И уже ухожу.

Он попытался встать, но жилистая рука пригвоздила его обратно к стулу.

– Сиди! Как твое имя, француз?

Я поймал его взгляд и помотал головой из стороны в сторону, припоминая «Я же тебе говорил». А потом кивнул на крюк.

– Николас, – стушевавшись, ответил он.

Окно на кухне распахнулось. Ник резко обернулся, наверняка ожидая очередную поставу, а потом отшатнулся, как будто его сдуло.

В оконном проеме, отодвинув пепельницу, сделанную из консервной банки, медленно появилась рука, как в старом шоу про семейку Адамс. Между пальцами ее была зажата сигарета. Следом показалась черноволосая макушка и сам чертов Майкл Кавано влез в наше окно.

– Э, Арти, – крикнул он с порога, вернее с подоконника, тыча в мою сторону длинным пальцем. – Закопанный под розовым кустом косарь вернул быстро!

– Все, что закопано на нашем участке автоматически становится нашей собственностью, – встала на мою сторону Зия. На самом деле это была ее идея, заначку раскопать. А деньги мы матери Майкла вернули. – Я Марии отдала.

Майкл раздраженно вскинул руки.

Двоюродный брат Клары был его биологическим отцом. Где он сейчас, никто не знал, и семья их едва сводила концы с концами. Сам Майкл жил по соседству и влезать в наш дом через окно было коронкой еще его отца по заверениям Зии лет так с пяти. Вот и младший сейчас так же приперся.

– Не маши, цветы разнесешь своими граблями.

– Да, не трогаю я, – открестился он, заправляя сигарету за ухо. «Зря это он. Совсем страх растерял», – подумал я, и точно, тетка тут же подлетела к нему, выбрасывая курево наружу.

– Если я еще раз обнаружу окурок в своем горшке с цветами, – пригрозила она, и сняв с ноги резиновый тапок, замахнулась, – клянусь я выбью из тебя эту дурь и даже не посмотрю на то, что ты Кавано.

– Да понял, понял я, Зи, – приобняв за плечи, Майкл смачно чмокнул ее в щеку, и Клара тут же оттаяла. – А это кто? – Кивнул он в сторону Ника.

Тетя что-то раздраженно пробурчала на итальянском.

На самом деле она была гостеприимной. Каждый, кому нужна помощь, знал, что в дом Кавано всегда открыта дверь. Через наш порог проходил конвейер безухих кошек, раненых собак, выгнанных мужьями-тиранами женщин, запивших родственников и бродячих детей. Поэтому она ни слова не сказала мне, когда на пороге появился Ник.

– Мне уже пора! – решил он вовремя воспользоваться шансом.

– Сиди! – «А ведь свобода была близко!» – Я еще завтрак не приготовила! – пригвоздила его взглядом Клара. Уйти, отказавшись от еды, в нашем доме было наивысшим оскорблением. – Как мать? – обратилась она уже к Майклу, бросив мне через стол луковицу. Зная, что от меня требуется, я принялся очищать ее.

– Взяла вторую смену в кафе, – он сорвал прямо из горшка веточку базилика и принялся громко жевать. – Вчера нам на дверь налепили из банка предупреждение.

– Бюрократы проклятые, – возмутилась Клара. Я отодвинул от нее нож, чтобы она не прибила кого ненароком.

– Пригнись! – что-что, а реакция в Ника была с детства отменная. В мою сторону над его головой пролетела пара помидоров. – Артур, нарезай мельче! – крикнула Зи, а потом хлопнула Майкла по руке, когда он попытался отщипнуть пару листов орегано. – Бесполезные мальчишки! – проворчала она.

Через пятнадцать минут, когда еда была приготовлена, мы расселись за столом.

– Помолимся! – провозгласила Клара, сложив на стол руки ладонями вверх.

Я оказался зажат между Майклом и Ником. Протянул руку. Тот неуверенно протянул свою в ответ.

– Боже, спасибо Тебе за эту еду! Благослови руки, которые приготовили ее! И дай нам благоразумие, чтобы мы помнили о потребностях других, – произнесла Клара на удивление на английском.

– Аминь! – ответили мы в несколько нескладных голосов.

Поначалу было странно быть частью семьи, половина членов которой отсидели тюремный срок, занимались сбытом краденого или мелким мошенничеством, и при этом каждое воскресенье посещать церковь. Но Клара всегда говорила, что наша жизнь только дорога, на которой мы должны сделать свой выбор. Потому что потом нас ждет что-то большее. Что, она не уточняла. Только смиренно поднимала глаза к небу.

Любовь. Еда. Семья. Вот три кита, на которых держалась ее вера. Ее же она вложила видимо и в меня.

– А теперь ешьте. На вас троих без слез не взглянешь. Особенно на тебя, – указала она вилкой в сторону Ника.

Тони постучал снизу. Наложив полную тарелку жареных яиц и салата, Клара отправила к нему Майкла, и все наконец принялись жевать.

Уж не знаю, были ли какие-то правила за столом в самой Италии, в нашем доме они отсутствовали вовсе. Здесь можно было смеяться, болтать, есть руками и даже облизывать тарелки, если понравилось. Еда – единственная вещь в этом доме, которой разрешалось всё.

Зи работала в портовой столовой. А я помогал ей три раза в неделю, так что быстро научился не только отличать заветренную говядину и вымоченную от плесени курицу от свежей, но и в случае ошибки приготовить их так, чтоб никто носа не подточил. Она научила.

Пока мы уничтожали завтрак, Нику приходилось с набитым ртом отвечать еще и на поток вопросов.

– Откуда твои родители?

– Мама из Франции, отец – англичанин.

– Чем они занимаются здесь? – не отставала Клара.

– Только отец. Он… ну не работает… пока… – Ник потупил взгляд, ковырнув кусок помидора на тарелке. – Мама умерла недавно.

Лицо Клары тут же стало до предела серьезным. Кодовое слово было произнесено. Поздравляю, только что вы получили абонемент на пожизненный кусок хлеба в этом доме.

Ник еще не знал, что, став частью семьи, ее невозможно покинуть. Он уже буквально стоял на пороге, ему оставалось лишь его переступить. И он неосознанно сделал шаг, улыбнувшись и произнося:

– Все было очень вкусно, Зия.

Он назвал ее «тетей» неосознанно, просто попутав с именем. Но на деле, считай, получил итальянское гражданство – новый паспорт, пусть и негласный. Теперь он тоже стал Кавано. И я ухмыльнулся.

– Зия, мне на работу пора, – поцеловав тетку в щеку, поднялся с места Майкл. Забросил грязную посуду в раковину и вышел также, как и появился. Через окно. Все-таки сбив с него пепельницу.

Ник тоже подскочил, принявшись убирать со стола, а я успел уловить взгляд Клары. «Еще один», – явственно говорил он. Еще один член семьи, еще один рот. Еще один повод волноваться, пусть она никогда этого и не показывала.

Я пожал плечами. «Он как-то сам на меня свалился. Ну нормальный же, чё?»

– Я соберу тебе с собой, – сказала Клара Нику и прервала его попытки отнекиваться о предложенной еды одним лишь взглядом. А потом добавила: – Буду звать тебя Нико.

И вот тут я понял, она его тоже приняла.

Я вызвался проводить его до остановки. А то мало ли что, район у нас не для домашних сынков.

– Спасибо, – пожал Ник мою руку, глядя как из-за угла заворачивает тот самый автобус, на котором он вчера приехал с братом.

– До встречи, fra (перевод с итал.: fratello – брат), – ответил я. Ник, кажется, не понял.

– Вряд ли еще увидимся, так что бывай.

Я рассмеялся. Потряс головой. Рассмеялся снова.

– Я что-то не то сказал? – недоуменно приподнял брови он.

– Ничё, давай, вали уже, – ухмыльнулся я, махнув на прощание.

Автобус затормозил, открывая скрипящие двери. Ник не оборачиваясь поднялся по ступенькам в салон и… уехал.

«Ему многому еще предстоит научиться, – подумал я, доставая из-за пазухи нож и инициалами Н и Л на рукоятке. – И начать стоит с того, что от семьи так просто не скрыться…»

Глава 22. Хаос и порядок

К тому моменту, когда я заканчиваю читать, все собираются в комнате. Все, кроме Ника.

«Где он?», – думаю я, но только собираюсь искать, Джесс, словно догадавшись о чем я подумала, останавливает едва заметным кивком. «Ник в курсе». Успокаивая, усаживая обратно.

– Почему? – хочу спросить я, но тут же даю себе ответ. Джесс знает Ника даже лучше, чем я. Заставь его сделать что-то против воли, он наизнанку вывернется, но поступит по-своему. Видимо, тут сработает также.

Проснувшись ото спячки, в Лондон вдруг врывается весна – теплым ветром, распускающимися цветами, солнцем, которое не стремится прятаться за небосвод. Арт же дышит короткими слабыми вдохами и периодически закрывает глаза, впадая в агонию. Кажется, уже сам не понимает, в сознании ли он. Притихает, будто проверяя, что я все еще держу его за руку.

Мой милый Артур. В нем жизни всегда было на троих. Самый безрассудный, шумный и живой. А сейчас он молчит. И я чувствую, что он уходит куда-то совсем далеко. Туда, откуда друзья не возвращаются.

Я окидываю взглядом нашу разношёрстную компанию. Все мы – одно одиночество, разбитое на множество осколков. Острых, ранящих, плохо друг у другу подходящих, но являющихся все еще единым целым: Артур, пытающийся храбриться, хотя никто не знает, выкарабкается ли он; Шон, стоящий на расстоянии минимум двенадцати шагов от Рейвен, но удерживающий ее взглядом также крепко, как держит в руках свой любимый Глок; Джесс, который больше ни на кого не смотрит. Внутри каждого зияют собственные раны, застарелые и зарубцевавшиеся или совсем недавно открывшиеся и все еще кровоточащие.

Сколько раз мы с ним ранили друг друга своими острыми краями, прилаживаясь, пытаясь подобраться друг к другу ближе? Не сосчитать. Но все равно вместе.

И пусть эта картинка мира не идеальна, и совсем далека от книжной, я не хочу ничего менять. Потому что понимаю, это и есть та семья, о которой говорил Арт. И другая мне не нужна.

Не знаю, сколько проходит времени, я не отпускаю руку Арта, когда Ник подходит сзади. Под его лёгкими шагами даже не скрипят пословицы. Я просто чувствую, он за спиной.

Обходя комнату, Ник останавливается напротив, и по его лицу я понимаю, все это время, он находился по ту сторону двери. И слышал.

Услышав свое имя, Артур открывает глаза. Его дыхание совсем слабое. Он больше не дрожит. Как будто смирился с неизбежным. Вот только не смирился его друг.

– Ты умираешь, fra, – говорит Ник.

Я прикрываю глаза, прижимая ладонь ко рту. Ведь есть тысяча вещей, которые он мог бы ему сказать, а Ник выбрал самое неудачное «последнее прости».

– Да ты просто капитан очевидность, – пытается пошутить Кавано. У него такой слабый голос, что сердце просто разрывается на части. – Давай только без поминальных парадов, ладно?

– Просто заткнись, болтливый ты идиот.

Голос Ника вдруг срывается. Как будто что-то внутри него ломается. Он знает, уже ничего не поможет. Капельница отбивает последние дозы физраствора. Я кусаю губы, пытаясь справиться с рыданием.

– Ник, послушай, – пытается что-то сказать Арт, но Ник подозрительно спокойно глядит в ответ. Отходит к окну, достает из кармана телефон и подносит к уху.

– Генерал Гилмор, – в миг его голос меняется. В нем исчезают тревожные нотки, пропадает слабость, которая с неприкрытым ужасом сквозила минуту назад. – Я согласен возглавить Коракс. У меня лишь одно новое условие… – Ник оборачивается и наши взгляды встречаются. – Нужен вертолет санитарной авиации…

Еще несколько минут Ник молчит, запоминая маршрут к ближайшей вертолетной площадке. Я понимаю, что эти минуты – все, что у нас осталось. Все это время он смотрит на меня, как будто хочет увидеть в моих глазах подтверждение, что поступает правильно. Что я могу ему ответить?

«Ты сделал правильный выбор».

По щеке скатывается слеза.

А дальше все происходит слишком быстро.

С места подскакивает Рэйвен.

– Я поеду с тобой, – говорит она Нику, закидывая сумку на плечо и принимаясь сгребать в нее содержимое аптечки. – Помогу если что. Высадишь меня где-нибудь по дороге. Больше меня здесь ничего не держит.

Шон с Джессом осторожно поднимают Артура, чтобы перенести в машину.

Рейвен порывисто притягивает меня в объятья.

– Прощай, Ви, – шепчет она, задержавшись всего на секунду. А потом уносится из комнаты.

Шон провожает ее молчаливым взглядом.

Рейвен из тех, кто просто идет дальше. И никогда не оборачивается.

Ник быстро объясняет Риду, как действовать, когда мы окажемся по ту сторону Атлантики. До меня долетают лишь обрывки фраз.

«Билеты я передам. Первое время никуда не суйтесь, я конечно не могу больше вам указывать, но постарайтесь держаться вместе. Джейсона не ищите. Лучше вообще забудьте про Коракс».

И вдруг становится так страшно от осознания того, что может случиться потом. Как только самолет поднимется в небо, все случившееся останется в прошлом, а там – на другом материке начнется новая жизнь. Только без Ника.

Я прикрываю глаза. Мир снова безвозвратно рушится и трещит, надламываясь и прокладывая между нами глубокую расщелину. Теперь в целый океан.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Но рядом больше никого. Арт ранен. Рейвен ушла.

– Джесс, – произношу я одними губами, глядя на старшего из братьев.

– Я с Ником, – отвечает, как само собой разумеющееся. В Кораксе ему понадобится помощь.

Несколько секунд мы молчим. Что еще здесь можно добавить?

Пусть мы с Джессом и не стали близки, но я подхожу и все равно на прощание обнимаю его, заставляя застыть от неожиданности. Сначала он так и стоит, не шевелясь, с опущенными руками, а потом неловко сжимает в ответ.

– Я за ним присмотрю, – шепчет Джесс на прощание и, кивнув Нику, что будет ждать на улице, уходит.

Я же так и остаюсь стоять посреди гостиной, обхватывая себя руками за плечи. Понимаю, что нужно подойти, попрощаться, прежде, чем Ник уйдет. Смотрю на него, вглядываюсь в напряженную линию плеч, подавляя желание подойти и уткнуться лицом между острыми лопатками, чтобы этот комок нервов лопнул. Но не могу.

Ник оборачивается, будто собираясь сделать шаг, но тоже замирает в нерешительности. Между нами два шага, преодолеть которые ни один из нас не в состоянии, опасаясь, что другой оттолкнет.

Глупо.

Я же люблю его.

Люблю.

Эта мысль пару месяцев назад повергла бы в шок, а сейчас кажется настолько правильной, что внутри все переворачивается.

Ник глядит как будто что-то хочет сказать, но не может. Он ведь делал уже первый шаг, а я оттолкнула. Неужели снова сомневается?

Я протягиваю руку.

– Ник, ты идешь?

Но он оборачивается на чужой голос. И уходит. Моя ладонь застывает в воздухе на несколько секунд. А потом остаюсь только я.

Точно зная, что дальше будет лишь хуже.

И уже никто и никогда не назовет меня «Морковкой»…

***

Двадцать три часа – ровно столько мы с Шоном толком не спали, не ели. Не жили, в ожидании прогноза врачей. Спустя сутки, хотя казалось, три вечности, Ник отправил короткое сообщение с закрытого номера:

«Он в порядке. Нужно время»

А потом спустя еще четыре дня:

«Вы улетаете через две недели, как только Арт сможет покинуть госпиталь. Билеты отправлю позже».

И больше от Ника не было ни слова.

Рейвен позвонила лишь однажды. От нее мы узнали, что Хейза арестовали. Когда я попыталась заговорить о случившемся, она ответила:

– Это часть жизни закончилась. Больше не хочу говорить об этом. Никогда.

Несколько минут мы просто молчали. Наверное, это был самый странный телефонный разговор из всех. А потом я тихо произнесла:

– Спасибо, что помогла, – и услышала на том конце провода знакомую усмешку.

– Ты бы справилась и без меня, Принцесса. Береги себя.

– Я буду скучать…

В соседней комнате Шон хлопнул дверью. Я обернулась, но его и след простыл.

– И он тоже… – добавила я.

Рейвен затихла, а потом произнесла: – Верни ему жетон, пожалуйста. Я оставила в боковом кармане твоей куртки.

А потом положила трубку.

С тех пор прошел еще день. Мы с Шоном остались в доме вдвоем, но не разговаривали с самого отъезда Арта. Кроме опустевших комнат, нас разделяли тяжесть ожидания и общая боль, делиться которой один с другим не собирался.

Решившись наконец отдать жетон, я нахожу Шона на кухне. Он сидит на табуретке, опустив локти на стол и смотрит в окно. Перед ним распечатанные билеты на самолет. Значит, Ник прислал, как и обещал.

– Ты обедал? – спрашиваю я, пытаясь привлечь внимание. Надо признать, после отъезда Артура с разнообразием еды в нашем доме стало совсем туго. Не то, чтобы Шон жаловался. Он вообще никогда ни на что не жалуется. Но даже мой желудок уже начал протестовать.

Рид молчит.

– А хочешь?

И даже сейчас, точно зная, что холодильник пуст, Шон безразлично качает головой.

– Чай?

На этот раз я удостаиваюсь лишь кратким «нет». Но все равно набираю воду и включаю чайник. Шон молча достает коробку печенья, сахарницу и ставит на стол.

– Они оба пьют без сахара, – вдруг говорю я. – Такой же горький и черный, как и их жизнь.

Шон хмыкает.

– Что, слишком много пафоса?

Он пожимает плечами.

Вывести Рида на личный разговор все равно, что заставить Артура неделю молчать – невыполнимо! И вдруг в наступившей тишине я чувствую укол вины, что за прошедшие дни ни разу не подумала о том, как он справляется. Но самое забавное, что Шон сам ни разу не заходил, перекинуться хоть парой слов.

Мгновение, и вдруг такой простой ответ разрастается внутри теплом. Ширится, дотягиваясь до кончиков пальцев, и понимание становится таким логичным и закономерным.

– Знаешь, почему у нас ничего не вышло? – спрашиваю я, не сдержав улыбку.

Весь вид Шона как будто возопиет в ответ, все ли со мной в порядке. Я закрываю глаза в попытке отыскать слова, которые смогут внятно объяснить, что я чувствую сейчас, потому что простые вещи всегда так сложны для понимания.

– Мы с Ником… – продолжаю я, впервые осознавая, как много мелочей: сотни, тысячи, таких важных и жизненно необходимых, не замечала прежде. – …Мы постоянно ссорились, даже когда были вместе в той, прошлой жизни, потому что... мы два чокнутых упрямца.

Сказанное «мы» все еще вибрирует в воздухе, окутывая болезненно-мягким теплом. Я вспоминаю утренние обмены колкостями, забавные на самом деле; как Ник ворчал по вечерам и называл меня избалованной несносной девчонкой; ругался за то, что снова вынужден таскаться со мной, но при этом ежеминутно укутывал взглядом, словно проверяя, что все в порядке.

По телу ползут мурашки.

Какой же я была глупой.

– Сейчас я понимаю, каждый раз, несмотря на разногласия, мы шли друг другу на встречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно сложно назвать нормальным, человеческим примирением, но он никогда не оставлял меня. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

– Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон.

– Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…

– Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого. А его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

– Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех что когда-либо видел. Единственный, который никогда не смогу разгадать. Этого и боюсь. Может, поэтому он так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить его?

Я хмыкаю.

– Тебе придется. Причем возможно всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то смутно напоминающее улыбку.

– Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

– Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается звучать ровно, но с каждой фразой в его голос прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, не свойственные ему обычно.

– А ты отгадай, – улыбаюсь я.

– Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня картонным билбордом у дороги.

– Может, ей тоже было больно? И страшно.

– Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и закидываю руки за голову.

– Возможно Рейвен была права.

– В каком смысле?

– Что ты бесчувственный как гравий.

– Прости?

– Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

– Ви, прекрати!

– Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более, чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

– Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто под ногами валяется. В этом мире сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…

– Не подчиняется ни одним из них?

Шон опускает взгляд.

– Она приносит в мою жизнь хаос.

– А зачем тебе порядок?

И тогда его прорывает.

– Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем делаю только хуже, – вместо привычно размеренно сказанных слов из Шона льется целый бессвязный поток. – Я привык к службе. Командиру, собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которые ты мог на что-то рассчитывать. Я всегда старался быть лучше. Но с ней… с ней… я просто не знаю как…

– Ты же понимаешь, что она прекрасно знает, какой ты? Такие как Рейвен видят людей насквозь. И… – я запинаюсь, пытаясь подобрать слова.