Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 342 страниц)

– И сколько таких, как ты? – спрашивает Ник.

– Ты хотел сказать, сколько таких, как мы, – поправляет Рейвен. – Пятеро, я ж говорила. Вернее, было пятеро. Осталось двое. Максфилд не успел развить этот проект как следует.

– Почему?

– Потому что дорого. Кораксу достаточно людей для выполнения штатных миссий. На специальные исследования нужно серьезное финансирование.

– Но что-то ведь успел, – медленно произносит Ник, и Рей довольно улыбается, понимая, в какую сторону он клонит. – Откуда деньги?

– А ты как думаешь?

Ник замолкает и опирается подбородком на ладонь.

– Те задания? – спрашивает он. – После которых память пропадала на несколько дней.

– Молодец, умный мальчик, – кивает Рейвен, водя пальцем по краю кружки. Поднимает ее и делает глоток, совсем не по-доброму глядя в мою сторону. – Максфилд заставил вас отработать каждый вложенный цент. Не стоит пояснять, на что пошли деньги?

Ник вскидывает голову и одаривает меня коротким взглядом. Перед глазами проносятся, словно кабинки в чертовом колесе, все факты, что я успела о себе собрать. Частная школа, один из лучших университетов Лондона. Слишком ярко вдруг начинают блестеть часы на запястье, и я натягиваю рукава ниже.

– Очевидно, не только на проект, – резюмирует девушка.

– Не заводись, – останавливает ее Ник. – Меня это не интересует.

От обвинений, брошенных наверняка не в последний раз, что-то внутри дёргается, но Рейвен о том, насколько они меня задевают, знать не нужно. Нику тоже.

– Когда ты оказывался в лаборатории после очередного задания, я несколько раз пыталась поговорить, – устало произносит Рейвен. – Но каждый раз ты меня забывал.

Ник опускает глаза, словно пытается вспомнить, а потом восклицает:

– Значит, это была ты!

Рейвен кивает:

– Ну наконец-то.

– Снилась несколько раз, будто кричала что-то, пыталась разбудить.

– А все потому, что у меня не было такого уж большого желания становиться хранилищем твоих кошмаров, – разводит руками девушка. – Но я здесь, вот моя память, давай уже делать что-то, а не просто просиживать задницы.

Они одновременно улыбаются.

– Притормозите, притормозите, – выставив ладонь вперед, вклинивается Арт и несколько раз подряд моргает, словно внутри него происходит короткое замыкание. – Что за хрень тут происходит? Объясните по-человечески.

Рейвен разворачивается и выдыхает:

– Наш мозг умеет сам достраивать реальность. Даже там, где ее на самом деле нет, – поясняет она. – Иллюзия – это обман зрения, некий сбой в работе зрительной системы. Эхо позволяет соединить сознание. А Фантом – как следующий уровень в этой игре. Не все могут до него добраться. Нужно хорошее воображение.

В голове тут же всплывает воспоминание, которому я не могла найти ответа. Оно затерялось в водовороте произошедших событий, так что я на время позабыла о нем, но не успеваю я раскрыть рот, как Арт озвучивает мои мысли.

– Я ведь знал, что уже видел эту чертовщину. Когда мы пришли за тобой в Лабораторию. Сразу после отключения защитного поля, – восклицает он, хлопнув ладонью по столу.

Рей кивает:

– Да, это была я. Надо ж было как-то помочь вам, идиотам, найти меня.

Еще один недостающий фрагмент картинки встает на свое место.

 – Но если Фантом – это продолжение Эхо, откуда звук? – это уже Шон.

– Тоже иллюзия. Такими обычно страдают при эпилептическом психозе. По сути, те же мысли, что ты посылаешь зрительно, только обернутые в звуковую оболочку. Психические расстройства, – разводит она руками, как будто говорит о чем-то забавном, потом берет со стола нож и принимается ковырять трещину в столешнице.

– Откуда ты все это знаешь?

– Забыл? Я прожила среди ученых большую часть собственной жизни, – отрывается она от ковыряния. – И на собственной шкуре знаю, что такое эпилептический психоз.

Артур, уставившись на нож в ее руках, прищуривается:

– И ты вот сейчас говоришь, что Ник тоже способен такую хрень творить?

– Теоретически да, – вскидывает бровь Рейвен. – Сейчас он ничего не помнит, но его разум навык не растерял. Я надеюсь на это. Просто стоит потормошить.

Арт делает в сторону от Ника два шага, исподлобья поглядывая на друга.

– Это имеет смысл, – соглашается Шон. – Каждый раз, когда мы спали в одной комнате, у меня было чувство, будто кто-то намерено сводит меня с ума.

– Всего лишь Ник.

– Жуткая вещь, признаться.

– Скорее всего, он делал это неосознанно, – отвечает Рейвен.

– Я все еще здесь, вообще-то, – огрызается Ник.

Артур переваливается через спинку кресла, как будто пытается стечь в него, и стонет:

– Зря мы ее спасли!

Он поворачивает голову и тычет пальцем в девушку:

– Хотя, конечно, против тебя я ничего не имею, ты отличная девчонка и все такое… Но, Рид, это твоя вина. В нашей жизни и так дерьма, как в этом цирке дохлых крыс, – ага, все-таки пошутил на эту тему, – так теперь и сверху привалило. Лучше б мы и дальше ничего не знали.

Ник бросает недовольный взгляд на Арта. Этого достаточно, чтобы тот захлопнул рот.

– Просто идиотский юмор, – переводит он.

Но Рейвен не обращает на его слова внимания, а поворачивается к Шону.

– Это была твоя идея, – внезапно спрашивает она, – вернуться за мной?

Тот, стушевавшись, едва заметно кивает.

– Зачем? Это ведь не логично. Надо было уходить.

– Да! – соглашается Арт. – Мудрые слова!

Кажется, ее откровенность слегка оглушает, потому что и без того распахнутые глаза Шона становятся ещё больше. Разинув рот, он с трудом выдавливает:

– Я по-другому не умею.

Словно услышав самое жестокое оскорбление, Рейвен отворачивается и широкими шагами покидает комнату.

***

День тянется медленно. Усевшись на подоконник, я читаю книгу, которую откопала в одной из комнат. Шон устраивает перестановку в спальне, притащив для Ника откуда-то матрас, видимо, пытаясь заглушить чувство вины за свой промах месячной давности. Сам же Ник прячется ото всех в углу, прихватив с собой ноутбук, чтобы быть подальше от свалившегося на него внимания.

Не поднимать глаз от страниц и не глядеть на него стоит мне колоссальных усилий. Будто что-то отчаянно зудит, а почесаться невозможно. Так что я поглядываю исподтишка, пока в дверном проеме не появляется Рэй. В одной руке она держит пару пустых ведер.

– Там твоя помощь нужна на кухне, – кричит она и, протянув мне одно, словно жест приглашения, исчезает в коридоре.

Я спускаюсь с подоконника, стараясь поспеть за ней, потому что фонарь один, а идти приходится в полной темноте. Несмотря на то, что в здании почти нет окон, мы редко используем свет, чтобы не привлекать внимание.

Я ступаю осторожно, а Рейвен движется почти инстинктивно, даже не глядя под ноги перескакивает сгнившие доски и сломанные ступеньки.

Внизу на кухне тепло, в печи горят дрова, и Шон шевелит их куском арматуры. Пламя в полумраке отбрасывает на его плечи замысловатые тени так, что в темноте кажется, будто он светится изнутри.

– Пойду еще принесу, – Шон поднимается, и слова растворяются следом за хозяином в темноте коридора.

Я бросаю взгляд на стол в углу комнаты. Там, среди металлических кружек, уже ждет эмалированный таз и гора картофеля. Улыбнувшись воспоминаниям, я подбираю с пола нож. Теперь мне хотя бы не стыдно.

Присев на перевернутый ящик, я берусь за работу, а Рейвен становится рядом, принимаясь набирать воду.

– Как ты? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Порядок. По крайней мере, при памяти. Это уже немало.

Я не могу не согласиться. В чем-чем, так в этом ей повезло гораздо больше, чем любому из нас.

Наполнив первое ведро, Рейвен берется за следующее, вдвое больше. Закончив, покрепче хватает каждой рукой по ноше, натужно поднимается и кое-как делает шаг. Потом еще и еще один, стараясь не расплескать ни капли, а может, не упасть. Металлические ручки врезаются в крошечные ладони, но девушку это не останавливает. Добравшись до печки, она встает ногами на стул и поочередно выливает воду из ведер в бак. Потом возвращается к раковине и принимается за дело снова.

Холодные брызги, отскакивая от металла, разлетаются в разные стороны, попадая на мое лицо, и я отсаживаюсь подальше.

– Зачем так много? – спрашиваю я, прикидывая в уме, для чего может понадобиться столько кипятка.

– Хочу в кои-то веки нормально помыться, – отвечает Рейвен, закрывая кран. – В комнате, в которой свален реквизит со сцены, нашлась ванна. – Наклонившись, она заговорщически шепчет: – Я все утро ее оттирала от всякого дерьма, осталось нужное количество воды перетаскать, пока кто-то из парней туда не вломился. Если хочешь, валяй следом. Я не против. Только после меня.

– Хорошо. Но не нужно тебе самой наверх эти ведра тащить.

– Справлюсь, – отвечает Рейвен, бросая на меня недовольный взгляд. – Не такая уж и немощная.

В ее голосе слышны горделивые нотки, так что я просто молча наблюдаю, пока на лестнице не слышатся шаги. Так ходит только один человек. Каждый стук каблука как отточенный удар, а интервалы между ними настолько точны, что его походку можно использовать вместо метронома.

– Давай попросим Шона, – предлагаю я. – Хотя бы просто наверх поднять. Мы не скажем ему зачем.

 Фигура парня тут же появляется в дверном проеме, заполняя его почти полностью.

– Звала? – спрашивает он.

Я оглядываюсь на Рейвен. Та недовольно хмурится:

– Помоги поднять воду по лестнице. До общей комнаты, пожалуйста. Дальше мы сами.

– Без проблем, – отвечает Шон и подхватывает оба ведра, будто они ничего не весят.

У Рэйвен тут же темнеет лицо.

– Да уж, спасибо, – цедит она, провожая его недовольным взглядом. Опускается на корточки и принимается тыкать палкой угольки в печке.

– Если тебе нужна помощь, – говорю я, – что-то отнести или поднять, обращайся. Шон никогда не откажет.

– О, я не сомневаюсь, – качает она головой. – Этот уж точно.

Я усаживаюсь поудобнее, сложив руки на груди, недовольно на нее глядя.

– Каждый раз, когда ты говоришь о нем, у тебя даже голос меняется. За что ты так цепляешься?

– Да не цепляюсь я, тебе кажется.

– Ведь это же Шон, – смеюсь я. – Господи, да в его поведении даже придраться не к чему.

– Этим и раздражает. Будь он хоть чуточку менее идеальным, было бы легче его присутствие переварить. Не в моем вкусе.

– А кто в твоем? – вырывается случайно, но я затаиваю дыхание, ожидая ответа.

– Никто. Я предпочитаю свободу, – отвечает Рей. Пару минут мы молчим, каждая занимаясь своим делом, как вдруг она добавляет: – Только посмотри, – и, кивнув в сторону коридора, кривится, словно увидела что-то непристойное. – Разве такой может нравиться?

Я оборачиваюсь и внимательно разглядываю вернувшегося Рида, словно за прошедший месяц что-то в нем могло измениться. Весь его вид буквально кричит в противовес ее реакции – широкие плечи, мужественный подбородок, идеальный рельеф мышц, который весьма соблазнительно просвечивает сквозь тонкий джемпер. Да весь он настолько ладно сложен, как будто его талантливый скульптор создавал. Хочется подойти и потыкать, настоящий ли.

– Ты уверена, что мы говорим про одного и того же Шона? – удивленно вопрошаю я, пытаясь уловить логику ее мыслей.

– Если ты имеешь ввиду того, в котором все слишком, то да, – невозмутимо отзывается Рейвен.

– Разве красоты может быть слишком?

– Если человек страдает от нее, вполне.

– То есть?

– Забудь, – Рейвен отмахивается.

Некоторое время мы молчим, а потом она все же хватает ведро воды и тащит наверх. Самостоятельно.

***

К вечеру начинается дождь и поднимается ветер. Театр ежится, скрипит оконными рамами и недовольно стонет. Но несмотря на погоду и осознание, что наше спокойствие – лишь короткая передышка, всех охватывает радостное возбуждение.

Едва удерживая блюдо, до верху заполненное горячим ароматным картофелем, я застываю у входа, опираясь плечом на дверное ребро, и любуюсь, понимая, что мы впервые ужинаем все вместе. В эти стены медленно возвращается жизнь.

Оказывается, что бесконечное бормотание и копошение может успокаивать; там, где собирается компания больше трех, всегда теплее, а ароматы свежеприготовленной еды, заполняющие каждый угол крошечной спальни, могут радовать не меньше, чем запах Рождества.

Даже Джесс оттаивает, становясь чуть менее хмурым и сосредоточенным, и перестает копировать Ника – все равно его недовольный прищур ему никогда не превзойти, – даже вклинивается в общие разговоры парой реплик – получается почти не высокомерно, немного едко, разве что. Ник смотрит на него с одобрением, улыбаясь лишь глазами.

Со стороны может показаться, что отношения между ними натянуты, ни о каком братском тепле и речи быть не может. Но только на первый взгляд.

Если присмотреться, можно заметить их почти бессловесные диалоги, пересечение взглядов, будто в поисках одобрения, едва уловимые жесты, вроде руки на плече. А большего, видимо, и не требуется.

Отогнув край одеяла, Джесс выглядывает в занавешенное окно. Проверяет, все ли спокойно, и возвращается за стол к остальным.

Арт как обычно извергает бесконечные словесные потоки, Ник, соскучившись по его болтовне, выглядит так, будто ему это до безумия нравится – то есть крайне недружелюбным и хмурым, а все происходящее кажется таким естественным, будто мы одна большая семья. Громкая и галдящая, драчливая и вечно чем-то недовольная, а еще самая настоящая.

Перекинув ноги через подлокотник соседнего кресла, Кавано доказывает что-то, только я абсолютно не понимаю, о чем спор.

– С детства мальчики дергают девочек за волосы и бегают за ними, пугая ящерицами. Те в свою очередь обзывают их вонючками. Закон гендерного равновесия.

Шон смотрит на него исподлобья. Ворошит короткие русые волосы и ведет плечом:

– Тебе не кажется, что мы уже давно не в том возрасте?

– О, еще как в том. Просто мы юность просрали. Пока другие задирали девчонкам юбки, мы драили казармы. Испорченное детство, брат. Это на всю жизнь травма.

Я бросаю мимолетный взгляд на два пустующих места. Возле Джесса и справа от Ника. Он кладет руку на спинку свободного кресла, сжимая пальцами бордовую потертую обивку. Я чувствую, стоит сесть с ним рядом, но щеки покрываются предательским румянцем. Чтобы скрыть смущение, принимаюсь раскладывать тарелки, пытаясь потянуть время. Кто-то неосторожно задевает меня локтем.

– А мне кажется, все это глупости, – протолкнувшись мимо, Рейвен деревянно опускает на стол банку с ложками. Те, подпрыгнув, звенят. – Все это придумали маркетологи, чтобы втюхивать наивным идиотам всякую чепуху. Это просто гормоны. Их можно контролировать.

Она бесцеремонно плюхается около Ника, а я стискиваю зубы, браня себя за нерешительность, и с досадой сажусь напротив.

– Как и чувства? – вдруг вмешивается Шон. – Их тоже можно?

Арт посылает мне многозначительный взгляд, который невозможно не заметить, и, сделав дугу глазами, возвращается к Рейвен.

– Бьюсь об заклад, ты терпеть не можешь зимние праздники, – говорит он. – От Рождества и заканчивая Днем Всех Влюблённых.

– Очевидно.

Она пододвигает тяжелое блюдо к себе и накладывает несколько дымящихся клубней на тарелку.

– Ты не ответила на мой вопрос, – вдруг настаивает Шон.

– Разумеется, можно, Рид, – отвечает девушка с набитым ртом. – Жаль, учимся мы поздно. Приходится потом терпеть последствия. Кто готовил? Это так вкусно.

– Я, – подобрав то, что вывалилось, и затолкав в рот, отвечает Арт.

– Серьезно, ты? Это же просто божественно!

– Не веришь? – изгибает он светлую бровь. – Детка, разве я стал бы лгать о чем-то столь святом, как еда?

Все одновременно смеются.

– Ник говорил, что Виола готовит не очень, но ни разу не упоминал, что Кавано – прирожденный повар, – не унимается Рейвен.

– Он жаловался, что я не умею готовить? – Я поднимаю взгляд на Ника. Он не удостаивает меня ответным, разглядывая содержимое тарелки, но уголок его рта дергается.

– Еще бы, – фыркает Рейвен, облизнув кончики пальцев. – Было там что-то про стрихнин, но я не запомнила.

Я умолкаю, делая вид, что не слышала, но в глубине души усмиряю желание наподдать Нику как следует, и даже синяки на его лице не смогут заставить меня смилостивиться.

– Вот я люблю еду, поэтому и еда любит меня. У нас это взаимно, – отшучивается Арти.

А я тихо бурчу, превращая картофель в пюре вилкой:

– Куда ж без взаимности, – думая совершенно не о том, что лежит на моей тарелке.

Расходимся мы далеко за полночь, нарушив все мыслимые и немыслимые правила дневного распорядка. Свобода от дежурства означает мытье посуды, так что, сложив в стопку тарелки и водрузив на поднос, я оборачиваюсь в поисках чего-то, чем эту гору можно перемыть.

– Арти, куда ты бросил мыло? – раздраженно кричу я. Терпение меня к этому моменту оставляет, и торчать еще час на кухне нет ни сил, ни желания.

– Все там, на месте.      Так как «там, на месте» в случае Арта может означать «где угодно во вселенной», я решаю даже не предпринимать попытки выяснить и сэкономить время, как вдруг раздаётся голос Ника.

– Веснушка...

Я застываю, не дыша. Он никогда не называл меня так здесь, в реальности.

– Иди сюда, кажется, я нашел то, что ты искала.

Я оборачиваюсь в ту сторону, где Ник, придерживая рукой дверь, кивает на стоящую за ней коробку.

– Как ты меня назвал? – ошарашенно спрашиваю я и подхожу ближе. Все претензии, что я хотела ему высказать час назад, застревают в глотке.

Ник медленно опускается на корточки, достает из кучи хлама флакон со средством для мытья посуды, также медленно поднимается, держась за стену, и ставит его на поднос.

– Это же очевидно. Возможно, я тебя удивлю, но посмотри в зеркало, – он разворачивает меня лицом к треснутому стеклу, в котором в этот момент отражаемся мы оба, – или у тебя со зрением проблемы?

– Нет.

На моем лице появляется глупая улыбка, от которой сводит скулы, а следом за ним и сердце. Он ничего не помнит, но на ощупь, в темноте, все равно идет той же дорогой, прямо ко мне. Ник в ответ тоже растягивается в ухмылке.

– Вот это да, – приподняв бровь, удивляется парень. – И даже ни слова в ответ?

Его улыбка становится шире, и в отражении мелькают острые клыки, слегка выступающие за линию зубов. Всего секунда, но перед глазами проносится, как он прихватывает ими мои губы, прижимаясь во влажном поцелуе. Я крепко зажмуриваюсь и тут же открываю глаза. Откуда такие мысли?

– Иди, – говорит Ник, подталкивая меня к двери, и не глядя больше в мою сторону, возвращается к парням, а я впервые ловлю себя на том, что отступаю, как не отступала в спорах с ним никогда.

Если раньше мы цепляли друг друга, стоило только случайно пересечься, это было столпом порядка, чем-то незыблемым, на чем держались наши взаимоотношения, теперь же в голове засело навязчивое чувство вины, что доверься я ему в тот раз, ничего этого бы не случилось. И тогда пропасть между Ником, который бы не ушел, не был бы ранен и не ненавидел меня, и тем, о котором я читала, была чуть менее ощутима.

Внутри, в самом сердце так ярко щемит, так горько-сладко ноет от этой смеси прошлого и настоящего, что становиться трудно дышать.

Это снова все тот же Ник. Угрюмый, нескладный, словно собранный из сплошных углов, на каждый из которых можно нечаянно напороться, всего лишь неосторожно приблизившись. И одновременно абсолютно новый, незнакомый, которого хочется узнавать и узнавать ещё целую вечность. От каждого шрама на тонких пальцах до оттенка глаз, меняющих цвет в зависимости от шкалы настроения от гадкого до фантастически ужасного.

Теперь же я смотрю на него не как на головоломку из шипов, а как на тщательно собранный из мелких деталей механизм, идеально функционирующий в своей нетипичной для привычного мира сущности.

То, что я называла скрытностью, оказалось попыткой спрятать ото всех то, что дорого, как он прятал воспоминания. Сарказм и вечное недовольство – корпусом, защищающим тонко чувствующее сердце, а бунтарский облик – попыткой сопротивляться правилам, которым он не умел подчиняться в общем-то никогда.

Я не знаю, в какой момент образ невыносимого типа пошел трещинами, а когда раскололся окончательно, но вдруг понимаю, чего не хотела бы теперь точно – так это возвращать Ника из дневника.

Потому что мне нравится и этот.

Глава 8. Я иду искать

Сегодняшнее утро снова началось с крика. В спальню ворвались звуки спора, а следом, как две чёрных всклоченных птицы, их хозяева.

– Я принял решение и менять его не буду, – заявил Ник и, заметив меня, примостившуюся на краешке подоконника, понизил голос до шипения. – Я не хочу провоцировать бойню. Мы улетаем через неделю.

– Коракс разрушил твою жизнь, убил…

– Хватит, – он вскинул руку, словно предупреждая. – Мне до тошноты надоело воевать.

– Вот только твои глаза говорят обратное.

Его лицо заострилось, как лезвие ножа.

– Все, чего я хочу, так это убраться подальше, имея гарантии, что никого из них не тронут. Этот компромат у меня есть. Джесс нашел человека, который сделает вам паспорта. Получишь документы, и наш уговор выполнен. Иди куда захочешь. Мне плевать.

Рейвен хмуро оглядела комнату, выискивая чьей заручиться поддержкой, но кроме меня, тихо сидящей на подоконнике, никого не обнаружила. Бесцеремонно сдвинув мои ноги в сторону, она уселась на противоположный край и уставилась, как ястреб.

– Разве этот ублюдок не должен ответить за свои поступки? – сложив руки на груди, спросила она. Судя по всему, под «этим ублюдком» подразумевался мой отец.      Подлый ход. Но что поделать, люди используют чужую боль, когда все прочие попытки исчерпаны.      – Ответь мне, о принцесса из заколдованного замка, ради которой полегло не одно поколение принцев.

Ник устало посмотрел на меня, словно извиняясь за бред, что несла Рейвен, но промолчал. И хотя меня обуревало чувство ужасной несправедливости, все, что я сделала – опустила книгу и тихо ответила:      – Может, хватит устраивать представления, мы же не в театре.

– О нет, мы именно в нем! – возразила Рейвен, а потом произнесла скорее как утверждение, чем вопрос: – Тебя бесполезно спрашивать, да? – И промаршировала к выходу, так и не дождавшись ответа. Хотя, если честно, вряд ли я бы нашла, что ей сказать.      Следом за хозяйкой в дверном проеме исчез длинный хвост черной ткани.

***

– Первое, что стоит усвоить, когда рядом враг – не показывай своего присутствия. Спрячь Эхо так глубоко, как будто его не существует вовсе, – говорит Рейвен, прохаживаясь вдоль края сцены черной тенью. Она где-то откопала кожаный плащ, и от каждого шага он развевается за спиной, как у героев старых американских комиксов. Судя по тому, как девушка обхватывает себя руками, эпатажа от него больше, чем тепла. – Точно также, как ни звука не должно сорваться с губ, ни одна мысль не должна улизнуть из ваших дурных голов.

Я сосредотачиваю внимание на перекладине над сценой, чтобы очистить разум, хотя от этих тренировок хочется выть в голос.      Пока Ник шел на поправку, мы занимались с Рейвен по несколько часов в день, раз за разом повторяя простейшие действия. Но только у меня одной ничего не получалось.

– Ты сдаешься? – каждый раз спрашивала она, подкрепляя свои слова парочкой упрёков вроде «Папочка тобой будет недоволен» или «Может, оно у тебя глухо-немое?»      К концу занятия казалось, ни ее, ни моего терпения не хватит больше ни на минуту; я молилась, чтобы эта пытка окончилась, но пересидеть ее из принципа не вышло ни разу.

– Легко ей говорить, – наклонившись, шепчет Шон. – Только я разберусь, как этот механизм устроен, тут же появляется еще какая-нибудь аномальная ерунда, и снова ничего не ясно. – Эй, не спи! – толкает он коленом Артура, который растекся по креслу, наполовину с него сполз, откинув голову на мягкую спинку.

«Легко вам говорить, – думаю я, вжимаясь в сиденье между мужских плеч. Иногда сидеть рядом с крупными парнями на руку. Особенно, когда вокруг холод собачий. – У вас хоть какие-то результаты, не говоря уже про Ника, чье Эхо настолько живое, что его можно чуть ли не руками пощупать, погладить как послушного пса по холке за то, что таскает хозяйке тапочки. У меня же оно либо отсутствует вовсе, но это не так – я убедилась лично, либо находится в анабиозном состоянии и разбудить его можно разве что выстрелом из пушки».

– Расскажи этим недотепам, каким громким было их присутствие в лаборатории в тот раз, – просит девушку Джесс.

Рейвен садится на край сцены, совсем не по-дамски широко разводя ноги в стороны и медленно выдыхает:      – Катастрофически. И то еще будет преуменьшением, – говорит она. – Даже если вы умеете драться лучше всех на побережье, это вас не спасет. Коракс заявится сюда в таком количестве, что не отобьетесь, а значит, уйти без потерь можно только грамотно координируя действия и скрываясь. Этим и предлагаю заняться.

– Будем в прятки играть? – не отрывая затылка от обивки кресла, Арт поднимает вверх большой палец. – А говорили, что выросли из этого возраста.

Думаю, ему тоже порядком поднадоели тренировки.

– Можем поиграть в кошки-мышки, если тебе так больше нравится. Двое против трех, – предлагает девушка. – Только помните, Эхо ваш союзник и враг одновременно. Действуйте с умом.

Парни неохотно поднимаются со своих мест.

– Постойте, но я еще не умею связываться с ними, – вмешиваюсь я, тоже вставая. В эту минуту я как никогда четко осознаю, что ненавижу это идиотское Эхо больше всего в жизни, потому что в очередной раз меня выставляют за дверь.

– Значит, побудь здесь, – пожимает плечами девушка. – С Джессом. В безопасности.

Я стискиваю со всей силы подлокотник. Так, что аж белеют пальцы.

– Тогда парни против нас с Ником. Бегите, ну же! – кричит Рейвен, как обычно краткая в своих объяснениях. – Я даю вам фору, – а потом начинает обратный отсчет с десяти.

Наклонившись завязать ботинки, она медлит, давая новичкам поблажку, а может, настолько уверена в собственных силах, что даже не думает торопиться. Остальным ничего не остается, кроме как подчиниться.

Шон, подтянувшись на руках, влезает на сцену и исчезает за кулисами. Мы с Артом переглядываемся. Киваю ему идти, и он скрывается следом за другом, обернувшись напоследок.

Я гляжу на Ника, который замер, прислушиваясь и пытаясь поймать чужие вибрации. Едва заметная довольная улыбка играет на изогнутых губах, так что от одной этой ломаной линии вдруг сердце начинает стучаться в ребра, словно хочет их проломить. Но не от радости. Потому что адресована эта улыбка не мне, а стоящей напротив другой девушке.

На мгновение эти двое пресекаются взглядами, о чем-то негласно договариваясь, и мне хочется разбить что-то стеклянное с грохотом, только бы нарушить эту висящую между ними тишину и напряжение, что бьет осознанием собственной ненужности, показывая: ты здесь лишняя.

– Я хочу, чтобы ты научил меня слышать Эхо, – громко заявляю я.

Проходит секунда, другая, третья. Ник молчит, я все также стою рядом, скользя взглядом по его сжатым в тонкую линию губам и глазам, глядящим куда-то в сторону, но не на меня, а потом произносит:      – Нет.

– Почему? – голос звучит на удивление твёрдо.

– Прости, принцесса, но у меня нет на это времени.

Незаметно вдохнув разлившуюся от его слов горечь, я заставляю выдавить из себя хрупкий смешок и улыбнуться так, будто мне не больно, будто его ответ совершенно меня не задел. Не знаю, откуда берется смелость, но я говорю:      – Тогда я тоже играю.

– Минутку, – Рейвен поднимает на меня взгляд, в котором впервые с начала тренировок совершенно безумным образом деланное равнодушие мешается с восхищением. – Кажется, наша принцесса наконец бросает дракону вызов.

– И если я одержу победу, ты научишь меня всему, что знаешь. Не хочешь делать это ради общего дела, сделаешь из принципа. И да, халтурить я не позволю.

Рейвен довольно кивает головой. С первого дня знакомства я негласно записала ее в противники, но теперь мне кажется, она не против сыграть на моей стороне. Возможно, осознав, что Ник ей больше не союзник, решила сменить тактику.

– Кому ты этим что-то докажешь?

– Себе. Только себе. Ну, что скажешь?

– Допустим, – ухмыльнувшись, соглашается он. Может, подыгрывает, а может, и правда ведется на мои провокации.

 – Вот и отлично, – говорю я и решительно протягиваю руку, пусть здравый смысл и покручивает у виска пальцем, давно просчитав, сколько шансов на положительный исход имеет этот поступок. Зная возможности Ника, примерно ноль. Но Фортуна – госпожа переменчивая, и если нет иного способа добиться помощи, остается только положиться на то, что сегодня ветер удачи подует в мою сторону.

Ник слегка наклоняется, принимая рукопожатие. Его взгляд моментально меняется, становясь по-лисьи лукавым. Не отпуская мою ладонь, он тянет ближе, грубее, чем мне бы хотелось, и произносит:      – У тебя десять секунд, Морковка. А потом... я иду искать.

Мне не надо повторять дважды.      Стараясь понять, куда бы Ник отправился, я решаю идти от обратного. Не следую за ребятами за сцену, а поднимаюсь на второй этаж. Там больше мест, где спрятаться.

Пока Ник болел, я окончательно смирилась, что мы здесь надолго. Но выживание в условиях «без условий» мне совершенно не подходило, поэтому пришлось строить быт из того, что бывшими хозяевами оставлено. Искать нужные мне вещи в захламленных комнатах.

Поначалу чуть где-то мышиный писк послышится или половица скрипнет – я тут же неслась обратно в спальню, но спустя время привыкла. Облазила театр вдоль и поперек, комнату за комнатой, каждый раз открывая его для себя чуть дальше.

Теперь остается полагаться только на то, что мои знания окажутся полезнее способностей Ника, и это меня спасет.      Возможно.

Оказавшись наверху, я осматриваю длинный коридор: слева репетиционный зал, костюмерная, дальше тупик, идти туда глупая затея, но я все равно бегу к одному из кабинетов и изо всех сил толкаю дверь. Она с протяжным скрипом открывается, как циркуль, рисуя на пыльном полу дугу. Подойдет, чтобы сбить со следа.

Отпрыгнув в сторону на цыпочках, чтобы не оставлять следов, я несусь обратно и прячусь за служебной лестницей, такой высокой, словно она ведет не на чердак, а прямиком в небо. Скорее всего последний раз ей пользовались лет тридцать назад, сейчас это опасно, но в уголке, образованном под деревянными ступеньками, можно затаиться ненадолго.

В голове вспыхивает чье-то послание, кажется, Арта. Рейвен нашла его первой, потому что перед тем, как наваждение растворяется, я вижу ее лицо.       Минус один игрок.

Где-то разбито окно. Веет холодом. Я засовываю ладони под мышки, прячась от потоков сквозняка, обнимающего за плечи, и прислушиваюсь к тишине, прикрыв глаза. Рейвен говорила, что меня не слышно, а значит, буду вести себя тихо – смогу оставаться незамеченной. Хотя кто знает, вдруг мое Эхо самовольно гуляет между этажами? Стоит только подумать, как остальные веселятся, глядя, как я сижу, словно паук в пыльном углу, чувствую себя полной идиоткой и на всякий случай сильнее зажмуриваюсь.