Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 342 страниц)

– Вы в очередной раз использовали его, – качаю я головой.

– Это у них семейное, – вдруг произносит Шон, и эти слова так неожиданны, что в его сторону устремляются взгляды всей команды. – Разве не то же самое ты сделала со мной? – обращается он к Рейвен, а потом разворачивается и без лишних слов уходит.

– Шон, стой, – кидается девушка за ним и успевает схватить за локоть. – Да, я молчала про наш план с Хейзом. Но я не сдавала вас людям Коракса. Дай мне объяснить.

Произнесенные Ридом слова словно заставили сдетонировать спрятанную в душе мину. Больше недели Рей осторожно обходила ее, делая вид, что поле чисто, такие, как она, за спиной ножей не прячут, давних обид не держат, ведь разве может задеть что-то девушку, которой никто не нужен, и вдруг сорвалась.

Их взгляды пересекаются. Впервые испуганный Рейвен и разочарованный Шона.

– Не унижайся, – тихо говорит он. – Такие, как ты, не оправдываются.

Он не хлопает дверью. Шон никогда не выносил притворной театральности. Просто уходит, оставив девушку в одиночестве на пороге дома, в котором ей больше не рады.

***

Опустившись на диван, я подношу к носу квадратный стакан и вдыхаю терпкий, немного древесный алкогольный запах. Но даже виски, заботливо оставленное на столике Артом, не может полностью стереть последствия прожитого: руки ещё дрожат. На ладонях и пальцах лишь царапины, но болят они жутко. Надо бы замотать их чем-нибудь. Чтобы искупаться и вымыть волосы, мне пришлось надеть резиновые перчатки, от чего раны только сильнее покраснели и воспалились.

«Но оно того стоило, – думаю я и мысленно добавляю: – Как же хорошо, что мы не в театре». Еще ни разу я так не радовалась бегущей из крана горячей воде, чистой постели, а главное, теплой одежде. Наконец-то можно не волноваться о том, как бы завтра не слечь с воспалением легких, потому что вода в корыте остыла, и не торопиться, пытаясь поскорее обтереть тело полотенцем, ведь в театре не то что замка на двери не было, не было самой двери.

В этом же доме, куда ни падает взгляд, ему есть за что зацепиться. Латунные светильники, полуарки окон, камелии на подоконниках. Мне нравится думать, что кто бы не жил здесь, он вероятно счастлив. Может, частичка удачи хозяев передастся и мне?

– Напиваешься?

Я оборачиваюсь. От резкого поворота переставшая пульсировать рана на боку снова начинает протяжно ныть. Оперевшись на дверь, Ник засовывает руки в передние карманы джинсов – теперь уже совершенно чистых – слегка стягивая их на бедра. Я прячу ухмылку за стаканом.

– Боюсь, я даже этого нормально делать не умею. Да и от боли не особо помогает.

Закрыв дверь, Ник медленно проходит в комнату и садится напротив. Его влажные волосы аккуратно зачесаны назад, полностью открывая лицо.

– Как дела? – спрашивает он, чтобы нарушить молчание.

Вместо ответа я пожимаю плечами.

– Рейвен ещё здесь?

– Собирает вещи. Я не хочу говорить об этом. Просто зашел предупредить, что нам тоже придется уехать.

– Ну вот, а я только привыкла к воде из-под крана.

– Для нашей же безопасности. Кто знает, что еще у дочери Торна на уме.

Я опускаю глаза.      – Разумеется.

Рейвен больше нет. Теперь она просто безликая «дочь Торна».

Чтобы разрядить ситуацию, я встаю, делая вид, что мне нужно идти. Только куда, сама не знаю.      Ник подскакивает следом.

– Я хотел тебе кое-что сказать.

Мы стоим слишком близко в проходе между креслами. От Ника пахнет мятой и хвойным лесом, напоминающим внезапно… дом. Но не тот, что, возможно, был у меня когда-то; вдруг я понимаю, что с этим запахом ассоциируется наш первый особняк среди густого ельника, где мы не давали другу другу прохода, где мы ругались каждый божий день, и внезапно от воспоминаний веет спокойствием и уютом. Я вдыхаю глубже. Мое сердце бьется так, словно пытается вырваться из грудной клетки и сбежать.

Ник продолжает:      – Вернее, хотел извиниться за то, как вел себя с тобой. Тогда, прежде. Выходит, ты единственная, кто был со мной честен с самого начала.

Я хмыкаю:      – Даже говоря гадости о том, насколько ты был невыносим?

– Зато они были правдой.

Ник колеблется. Я тоже нервничаю, натягивая рукава кофты на ладони, от чего она сползает с плеча. Лавант медленно поднимает руку и касается оголившейся кожи. По шее разбегаются мурашки, и я резко вдыхаю.

 – У тебя так много веснушек, – едва слышно произносит он.

Мы стоим настолько близко, что одно неловкое движение, и тела соприкоснутся. Но Ник ждет. Не приближаясь и не отодвигаясь ни на дюйм. И это расстояние вдоха между нами сводит с ума.

Как же хочется провести кончиками пальцев по его щеке, прикоснуться к самодовольному изгибу губ, хотя бы на одну секунду. С тех самых пор, как я прочитала его дневник, эта мысль не дает мне покоя, но больше всего меня пугает то, что от его близости тепло разливается по венам, словно расплавленный воск, до краев заполняя и согревая каждую клетку.

– Джесс сказал, что я похожа на яйцо в крапинку, – шепотом отвечаю я, старательно делая вид, что пересчитываю пуговицы на его черной рубашке, – а Шон предложил их свести.

Ладонь Ника опускается на мою талию.      – Идиоты, – едва слышно произносит он, наклонятся и касается губами кожи между шеей и плечом.

Я выдыхаю, хватаясь за него, чтобы удержаться. Не на ногах, в этом мире.

В голове бьется пойманная в силки мысль, что одного этого слова достаточно, чтобы перестать дышать. Не зажившие на руках порезы от соприкосновения с тканью снова начинают ныть. Ник медленно отстраняется, глядя на рукав собсвенной рубашки. В месте, где была моя ладонь, расплываются несколько алых пятен.

– Я поищу аптечку, – говорит он и уходит, а я так и остаюсь стоять посреди комнаты, пытаясь собрать себя заново.

Зажав ранки пальцами, я опускаюсь обратно на диван, делая глубокий вдох. Шаги возвращаются. И только поднимаю глаза, улыбка на лице гаснет, потому что в комнату входит Джесс.

Он закрывает двери и присаживается напротив. Ровно туда же, где несколько минут назад сидел его брат. Молчание заполняет всю комнату, но я продолжаю ждать. В конце концов Джесс не выдерживает.

– Его к тебе тянет.

Эти слова звучат как поражение. В битве, в которой я не участвовала, но в кои-то веки одержала победу. Поборов прилив смущения, я отвечаю:      – Знаю.

Джесс молчит. А потом вдруг произносит:

– Ты не сможешь сделать его счастливым.

Я тяжело вздыхаю. Снова он за свое.

– Почему ты не дашь мне шанс?

– Потому что у тебя не получится.

Джесс достает из кармана сложенную в несколько раз бумагу. По мелкой сетке изломов понятно, что лист был когда-то грубо вырван и беспорядочно скомкан.

– Прочти. Я нашел это в твоей квартире сразу после побега.

Я протягиваю руку и разворачиваю письмо. Это мой почерк.

Сердце холодеет.

«Мне ли не знать, как опасны могут быть дневники. Но я продолжаю писать, потому что иначе это знание просто меня уничтожит. Я должна рассказать этот секрет, выдать его бумаге, а потом сожгу или спрячу так далеко, что никто никогда не отыщет…»

Глава 15. Убивает правда

«Это конец, потому что я влюблена в Ника до безумия. Словно за спиной, покалывая и зудя, режутся огромные белые крылья. И плевать на то, что люди не могут летать.      Но правда медленно убивает…

– Чёртова чокнутая семья. От вас сплошные проблемы. Если б не ты, то меня бы здесь не было, а Тай не лежал бы в могиле! – буквально выплюнул Ник мне в лицо. Слова резкие, словно пощечина, разнеслись по холодному молчанию кладбища. Как удар тяжелой ладонью.

– Ник, я не хотела… – Я попыталась коснуться его плеча, но он резко отпрянул.

– Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!

Не по моей вине случилось то, что случилось! Ник не имел права меня обвинять, и я не сдержалась. Я сорвалась на него, обзывая последними словами. И вот, как и десять лет назад, между нами уже сыпались обвинения, словно осколки разбитых стекол. Он ушел, проклиная все на свете, в том числе и меня. А я, глотая слезы, крикнула ему вслед, что ненавижу, развернулась и бежала до самого дома, так ни разу не оглянувшись.

Не разуваясь, я влетела в комнату, распахнула личный дневник и начеркала крупными буквами на полстраницы:  «ПОШЕЛ ТЫ, ЛАВАНТ!» , а потом разрыдалась.

Потому что сожалела о словах, что бросила ему в лицо, в то время как настоящие чувства много лет томились внутри, боясь быть выплеснутыми на волю. Потому что я боялась его, боялась как никого в мире. Но это не был тот страх, что я испытывала, каменея на ковре в кабинете отца: парализующий, едкий, пробирающий до самых костей. Когда я видела Ника, ощущение было иным. Оно поднималось из самых глубин тела и растекалось внутри, покалывая. Заливая лицо краской. И хотелось бежать от него как можно дальше.

Потому что каждый раз, когда передо мной возникал симпатичный парень, я сбегала. Неосознанно. Объективно понимая, что не каждый оценит мое лицо, усыпанное пигментными пятнами, но больше всего я боялась увидеть в чужих глазах разочарование.

Собираясь в тот день на встречу, я записала до последней буквы всё, что хотела ему сказать. Эти слова были пропитаны моими слезами и сожалениями, но они разбились о ледяную стену, как корабль ломает обшивку об айсберг.

Я заедала горе мороженным, когда позвонил отец. А дальше все случилось слишком быстро. Его кабинет. Стол. Внеплановое совещание. Дело Ника и личный дневник на экране компьютера, который я пролистала до последней записи.

– Читаешь чужие досье?

Я едва не подпрыгнула от стального тона и резко захлопнула папку с очень знакомой фотографией на обложке.

– Нет, я… Прости. Это не то, о чем ты подумал…

Отец хмыкнул, но ругаться не стал.

– Тот самый мальчишка, из твоего детства, узнаешь? – Он произнес это не без явного удовольствия в голосе.

Опустив глаза, я кивнула.

– Он вырос, но доставляет мне все ту же кучу проблем.

– И ты хочешь его уволить? – осмелилась спросить я.

Отец мотнул головой, все еще на меня не глядя.

– Ник хорошо делает свою работу, мне незачем от него избавляться. Просто хочу отправить его к Хейзу, немного подлатать голову. Помнишь этого доктора? Он как-то помог тебе вылечить ангину.

Я не помнила, но согласно кивнула.

– А Ник болен?

Отец скривился. 

– Виола, не трать мое время.

– Прошу, ответьте на последний вопрос, сэр! – я знала, как нужно себя вести, когда мне это было необходимо.

– Там проработают с ненужными сведениями в его памяти.

– Зачем?

Хотя я уже прекрасно знала ответ на этот вопрос – прочитала в дневнике, – но до сих пор не могла уложить реальность в собственной голове.

– Я помогаю им жить без боли, без груза за плечами, – ответил отец, как величайший в мире добродетель. – Большинство людей с трудом могут жить с последствиями психологических травм. Ты же понимаешь, что военные операции – это всегда чья-то смерть. Знать много – не безопасно для них же, а уровень, на котором работает Коракс, подразумевает некую… защиту данных.

– Ты хочешь сказать, что стираешь им память? – в лоб спросила я, начисто позабыв о субординации. – И Ник забудет всё?

Раздражение отца стало практически осязаемым.      – Он забудет не все. Когда один день мало отличается от другого, потерять пару из них – не страшно. Мои парни настолько привыкли жить в таком ритме, что на потерю двух-трех дней даже не обратят внимание.

Перед глазами снова вспыхнули горящие глаза Ника. «Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!»      Как близок он был к истине, только забыть предстояло ему.

Неужели никому, кроме меня, не хотелось вернуть время вспять и заново прожить то или иное мгновение? Ведь это словно обладать машиной времени. Разве я могла отказаться?

Из мыслей вырвал голос отца:

– Я в министерство. Марисса тебя проводит.

Он вышел за дверь. Я поднялась, потянув за собой сумку. Новая секретарша тут же заглянула в кабинет.

– Вы не против, если я почту проверю?      Она неуверенно кивнула, оглядываясь в сторону коридора, в котором затихли шаги полковника.      – Не беспокойтесь, я не расскажу отцу, – успокоила я девушку, и та кивнула.

Дрожащими пальцами я открыла дневник Ника и напечатала:       «– Убирайся обратно в свой Лондон и забудь!»

Закрыла глаза, снова оказавшись на кладбище перед могилой Тайлера, глубоко вдохнула, представляя себя на месте Ника.

Всего лишь несколько абзацев текста… 

«…Я отряхнул колени от несуществующей пыли и встал, чтоб уйти, как вдруг Виола вместо того, чтобы накричать, разругаться и в слезах сбежать, внезапно вписалась в меня, как локомотив на скорости. Без лишних слов. Обнимая, обвивая руками за поясницу…»

Я поставила точку и зажмурилась, закрывая лицо ладонями.      Я уеду и вряд ли когда-нибудь увижу его снова. Так пусть от меня на память останется хоть что-то хорошее. А не те оскорбления, что мы наговорили друг другу. 

Пальцы привычно застучали по клавишам.

«– Капучино с тертым шоколадом, – слабо улыбнувшись, произнесла Виола.      – Что?      – В качестве извинения. Идем.      …»

Спустя пятнадцать минут я завершила тот день «на бумаге» именно так, как он обязан был закончиться. Сохранила дневник и ушла.      Вот только не думала, что пресловутый эффект бабочки способен поменять всё между нами так кардинально.

И вот спустя несколько дней я снова стояла на пороге Коракса. Отец был в бешенстве, потому что нашел письма Тайлера. Он не знал, что ничего между нами не было, но ему было не важно. Главное, ударить словом побольнее. Признаться, за столько лет я научилась закрывать от него собственную душу, поэтому стояла, опустив глаза вниз, чтобы в очередной раз прилюдно не разрыдаться, как вдруг в этом жутком хаосе из обвинений Ник подошел ко мне сам. Я окаменела. Первой мыслью было: он обо всем догадался! Но вместо привычного пренебрежения в его глазах вдруг мелькнул интерес.

А дальше все завертелось так быстро, что я не успела опомниться.

Сначала я не могла поверить в то, что происходящее между нами – правда. Теперь я знаю – власть пьянит. Сначала тебе кажется, ты вправе изменить всё, но это чувство обманчиво. Вина не позволит тебе пережить это. Потому что каждый раз, когда я тону в глубинах теперь уже совсем не леденящих синих глаз, каждый раз, когда Ник открывается чуть больше – а ведь мне одной известно, что такая честь выпадает не каждому, – я сжимаюсь. «Ложь. Ложь, Ложь», – повторяет совесть. Этот внутренний голос уже сидит в печенках, и я не могу его заглушить никакими оправданиями. И чем дальше все между нами заходит, тем становится хуже.

Сегодня Ник сказал, что нашел лабораторный дневник. Оказалось, их у него несколько. И тот, что хранится в Кораксе, заканчивается нашей первой встречей.

– Чем я думал, когда писал это туда? – развел он руками и, поцеловав в макушку, уверил, что удалил все упоминания обо мне.

И вот я опять не сплю. Думаю о том, как вернувшись с работы, Ник укутает руками, поцелует в шею, тихо шепнет, что хочет меня прямо сейчас. Знает, что стоит подразнить, и минуты не пройдет, как я буду расстегивать его рубашку. А противный голос внутри повторяет: в такую, как ты, никто не влюбится. Это все ложь. Правда была там, где вам по тринадцать.      Но ведь сейчас все взаимно? Так откуда горечь?      Потому что знаю: подыграв себе, я, возможно, уничтожила единственный шанс на счастье. Если Ник узнает, не простит.

Он сжимает мои руки, с каждым толчком вытесняя из меня сомнения. Его губы шепчут прямо в мои: «Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя».      И я верю.      Как и в то, что моего поступка никогда не было…»

Боль в боку напоминает, что я все еще здесь. Еще жива, и написанное – правда, которую придется проглотить. Руки дрожат, а сладковатый вкус алкоголя на языке теперь кислит.

– Пойми меня правильно, Виола, – совершенно спокойно произносит Джесс, складывая перед собой руки треугольником. – Ты хорошая девушка, но ты меня совершенно не заботишь. Я делаю это ради Ника.

– Так почему не выдал? У тебя была сотня возможностей ему рассказать.

Я чувствую, как Джесс напрягается. Все это время он наблюдал, проявляя осторожность, боясь сделать лишний шаг, но точно знал, когда следует достать из рукава припрятанный козырь.

– Потому что сам поступил так же, – произносит он, и я едва не роняю листок из рук. – Честность за честность. Я изменил день, когда погиб Тайлер.

– В каком смысле?

– Это не я, а Ник отдал Таю команду проверить заминированный сектор, – тихо произносит Джесс, и я замираю, впитывая каждое слово. – Одно неверно принятое решение, но оно убивало Ника сильнее яда. Тогда я обратился к твоему отцу, и полковник пошел мне на встречу. Я изменил всего строчку в дневнике – переставил местами его и свое имя, а потом мы стерли Нику память. Теперь он считает, что команду отдал я, только никто не мог предположить, что с этого момента я превращусь для него во врага. Эффект бабочки, – грустно улыбается Джесс. – Но я не жалею. И готов, если понадобится, вскрыть правду. А что тебе делать с этим знанием, решай сама.

Джесс встает, разворачивается на каблуках и уходит. Ему не нужен ответ. Он уже его знает, потому что не оставил мне выбора. А я остаюсь сидеть, сжимая измятый лист в руках, слушая приглушенные шаги на лестнице и ощущая, как медленно падаю в пропасть.

Спустя минуту дверь распахивается, и я прячу бумагу в карман.

– Давай руку, – говорит Ник, раскрывая аптечку. – Теперь мы, кажется, поменялись местами.

– Кажется, – едва слышно отвечаю я и протягиваю ладонь.

Очистив от спекшейся крови рваные края, Ник наносит на кожу слой заживляющей мази, чтобы унять боль и помочь порезам затянуться. Лекарство помогает. Вот только внутри моего сердца – выжженная пустыня.

Я молча гляжу в одну точку, чуть выше мужского плеча, пока не замечаю, что Ник закончил, завязав на тыльной стороне ладони бантик, и теперь наблюдает за мной. Он насмешливо улыбается, но теперь это добрая насмешка. Опирается локтем о колено и кладет голову на руку, пристально разглядывая мое лицо.

– Не стоит испепелять меня взглядом.

– Разве я испепеляю? – Ник хмыкает. – Признаться, я скучал по милым шпилькам, что ты так любишь бросать за шиворот.

Я встаю и отхожу к широкому подоконнику, вставая лицом к окну.

– В чем дело, Веснушка? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в то, что ты смутилась от одного лишь взгляда, – упрямо настаивает Ник.

Я отвечаю бесцветным голосом, словно из него выкачали все краски:      – Ты ничего обо мне не знаешь.

– Ошибаешься.

Ник встает.      Даже не оборачиваясь, я чувствую на виске его жгущийся взгляд, который невольно заставляет повернуться. Он опирается бедром о старый деревянный комод, приютившийся сбоку от не зажженного камина, складывает на груди руки и выдыхает, словно собираясь с мыслями, а потом тихо произносит:      – Когда ты о чем-то сосредоточенно думаешь, то покусываешь костяшку согнутого пальца. Заходя в бакалею, обязательно здороваешься с продавцами. Ты показываешь Арту фотографии собак во всех попадающихся тебе в руки журналах, потому что почему-то считаешь, что он любит их. Ты стараешься не шуметь, когда прикрываешь дверь, и на цыпочках выходишь из комнаты, чтобы никто не проснулся. Никогда не смотришь телевизор, а уходя спать, прихватываешь с собой книгу. Ругаешься на свои веснушки, но на самом деле они тебе нравятся. Ты терпеть не можешь изюм, но в магазине почему-то всегда покупаешь овсяные хлопья с изюмом, и я до сих пор не смог понять, в чем же логика. Ты всегда говоришь: «Потом расскажу», но уже через пять минут забываешь, оставляя меня мучиться вопросом, что же ты хотела сказать. А когда права, то радуешься так, будто выиграла в лотерею.

Ник медленно приближается, и теплые пальцы касаются моей скулы. На секунду я теряюсь в ворохе взлетевших в голове эмоций, закруживших, как стая птиц.      В его взгляде нежность.      И так противоречиво…      Серьезность.

– А еще каждый раз отхлебываешь чай из моей кружки перед тем, как передать ее мне, что, признаюсь, приводит в полное бешенство, – шепотом произносит он и, словно запечатывая свои слова перед тем, как окончательно вручить, выдыхает и, собравшись с силами, добавляет: – Но я готов смириться с последним.

Я застываю, и в этот момент кажется, что вся пылаю. Больше всего мне хочется снова разрыдаться на его плече, но я не имею права давить на жалость.

Ник смотрит прямо в глаза, словно пытаясь отыскать в моем взгляде отголоски взаимности. Впервые он приоткрыл крошечную дверь собственной души, впустив меня заглянуть, посмотреть на то, где живет его сердце. И когда я наконец готова протянуть ему свое, понимаю, что оно ни гроша не стоит. Оно оказалось настолько испачканным от наполнившей его лжи, что прикоснуться к нему гадко.

А отдать?

Только не ему. Зная, что тот Ник, которого я успела узнать, никогда не простит.

И решение приходит мгновенно.

Я каждой клеточкой своей покалеченной души понимаю, что это станет моей самой большой ошибкой. Второй в длинном списке грехов, после того, что Корвус Коракс, отец и я сама сделали с этим парнем.

Снова использовав его.      Заставляя делать то, чего он никогда не хотел.

– Забери свои слова назад! – резко отвечаю я, а про себя твержу: «Не смотри на его лицо. Умоляю, не смотри».

– Что? – вкидывается Ник. – Какого черта я должен?

– Потому что это неправда, потому что ты просто дразнишь меня, как всегда это делал.

– Ви…

– Нет! – качаю я головой, выставляя вперед руку.

– Послушай… – Ник плавно перехватывает мое запястье и, загоняя в угол, вцепляется в подоконник по обе стороны от моего тела. Резко вдохнув, я чувствую, как уже хорошо знакомый запах откликается покалыванием на кончиках пальцев.

– Не начинай, Ник!

– Ви…

– Хватит!

– Да не могу я их забрать! – выкрикивает он.

Наступает молчание, и только шуршание веток об оконные стекла заполняет комнату.

– Виола, – ласковый голос пробивает все баррикады моей защиты, и я закрываю лицо двумя руками, не в силах выдерживать более. – Ты не устала воевать со мной? Потому что я не могу больше. Мне надоело притворяться. И я знаю, тебе тоже.

Ник аккуратно убирает мои ладони от лица.

– Не прячь от меня свои веснушки. – Он касается осторожно, большим пальцем поглаживая щеку, и тихо добавляет: «Они прекрасны». И эти слова внезапно обретают совершенно иной магический смысл. Завораживающий. Манящий. И пугающий одновременно.

– Ник…

Я хочу сказать еще сотню важных, отчаянных слов, объяснить все, что случилось до и после того, как он ушёл, но слова предательски меня покидают. Внезапно его губы прижимаются к моим, и я от неожиданности застываю.

Ник ласково прихватывает нижнюю губу, потом верхнюю, целует уголок рта. По телу пробегает дрожь. Закрыв глаза, я боюсь пошевелиться.

Даже не дышу.

– Ви, – умоляет Ник шепотом на ухо, трется о щеку щекой. – Ну ответь же, это ведь я.

Это он. Это действительно был он. Все это время.

Только я не была собой.

Теперь я понимаю, убивают не ножи и не пули, убивает правда.

Словно очнувшись от сна, я понимаю – счёт пошёл на секунды. Обхватываю его лицо руками, глядя прямо в глаза. Самый красивые глаза в мире. Кажется, будто в них целая вселенная. Ник снова делает шаг навстречу, и на этот раз мои губы раскрываются в ответ на ласку.

Он впивается в мой рот с таким отчаяньем, словно ворует поцелуи. Дыхание переплетается.

Прикосновения губ – острые и жалящие, как мгновенно разгорающееся пламя. Такое манящее, что невольно начинаешь тянуться к этому огню, забывая, что можешь сгореть.      Его ладонь ложится мою на поясницу, заставляя прогнуться, и тихий стон разрывает тишину.

Ник подхватывает меня на руки, сажая на подоконник. Я задеваю локтем растущие на окне камелии, и горшок падает, рассыпая землю.      Мысли раскалываются вместе с керамическим кашпо. Рассыпаются мелкими песчинками.

Я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами, понимая, что время уходит. По щеке скатывается слеза, потому что я знаю, что теряю. Именно сейчас мне так до абсурдности хочется назваться «его», только я знаю, что никогда не имела права называть Ника «своим».

Собрав в кулак всю решительность, я осторожно отстраняюсь, упираясь рукой в его грудь.

И произношу твердо:      – Между нами ничего не будет. Никогда.

Всё.

Я сделала последний шаг с обрыва. Теперь остается только разбиться.

– Прости, Ник.

Я стойко выдерживаю его взгляд, хотя смотрю сквозь.

Ник делает отрешенный шаг назад, опуская руки. Я так хорошо успела выучить его скрытые индикаторы, крохотные мигающие в эту секунду кроваво-красные лампочки боли, что внутри все волком воет.

Глаза. Распахнутые. Отвергнутые.

Еще секунда, и он снова закроется. Но пока я здесь, я могу видеть в них всю глубину, на которую нож из моих слов сходит прямиком в его душу. До упора. «И провернуть не забудь», – добавляет голос в голове.

«Прошу, не надо».

Память услужливо подкидывает момент, когда во время одной из тренировок с Шоном я нечаянно схватила нож. Не дожидаясь ни секунды, Ник подошел и вывернул мою кисть, отчего я вскрикнула, а нож упал к его ногам.

– Если не уверена в том, что хватит смелости ударить, никогда даже в руки не бери! – сквозь зубы процедил он. – Нож дает лживую иллюзию превосходства, если не умеешь им пользоваться.

Он был прав.

Боль появляется медленно. Жгучая, раскаленная. Как будто слова, огненным лезвием предназначенным для другого, режут меня саму изнутри. Где-то настолько глубоко, что не дотянуться.      Убив его, я убила себя.

Ник делает шаг назад.

Молча отворачивается, оставляя взгляду лишь спину. А потом уходит.

Я опускаю глаза и, отворачиваясь в сторону. На покрытом земляной пылью подоконнике остался смазанный отпечаток моей руки. След от его ладони рядом. Вот только рядом со мной теперь пусто.

Слеза скатывается по щеке, оставляет после себя теплый след и падает на колено, впитываясь в ткань.      Стиснув зубы, я прижимаю к лицу сжатые кулаки.

Будь у меня возможность вернуться назад и все исправить, я бы не задумываясь сделала это. Хотя прошлый раз обошёлся мне слишком дорого. Единственное, что остается теперь, – закрыть за собой дверь и уйти.

Потому что все, что могло быть испорчено, я уже испортила.

Наспех собрав сумку, я бросаю карту памяти, на которой записана наша любовь в каминный пепел. Прости меня, Ник. Я не хотела. Но хватит с нас вранья. Когда-то это должно прекратиться.

Тихо закрыв дверь, незаметно спускаюсь по лестнице и успеваю перехватить Рейвен у порога.

– Стой!

Девушка оборачивается.

– Тебе еще нужен напарник для демонстрации Эхо Министерству? Потому что я готова им стать.

Глава 16. И воскрешает тоже

Луна, полная и тяжелая, нависает низко, как налитое серебром яблоко. Вот-вот свалится с небосклона под собственным весом.      Первый час пути проходит в безмолвии, расстилая между нами и парнями черную безглазую пропасть из ошибок, лжи и самоосуждения. Ни одна из нас с Рейвен не решается заговорить первой, молча штопая свои раны.

Стараясь оставаться в тени домов и не попадать под свет фонарей, мы идем, соприкасаясь плечами, ведь по ночам даже самые спокойные улицы снимают с себя бархат благополучия, становясь опасными и пугающими. Мы никогда не позволяли себе подобную близость прежде, но в темноте так кажется спокойнее, поэтому даже Рейвен не возражает.

Закутываясь в теплый шарф – это стало чем-то вроде способа успокоить нервы, я вдыхаю оставшийся на нем запах, и воспоминания расползаются изнутри болью. Они рисуют его усталые глаза и наш первый разговор в день побега. Ник тогда сказал, что есть вещи, о которых лучше не помнить. Как же он был прав. Иногда я снова мечтаю забыть все, что произошло между нами, но потом понимаю, что нет. Теперь ни за что не отдам ни секунды своей памяти. Даже если она и приносит боль и сожаления.

Мой поступок можно назвать трусостью, но на самом деле это искупление. Я осознанно стираю себя из его жизни, исправляя свою самую первую ошибку, когда насильно поместила себя туда.

«Выходит, ты единственная, кто был до конца со мной честен», – бьются, как волны о берег, сказанные им слова. Но что бы случилось, открой я правду?

Выбрал бы он меня, не измени я его воспоминания?

Было ли между нами что-то настоящее, не навязанное ошибками прошлого и самой судьбой, так ловко перетасовавшей карты?

На эти вопросы пока нет ответа.

Позади хрустит ветка, и я оборачиваюсь. Его там нет. Я качаю головой. Разумеется.

– Идем быстрее, – поторапливает Рейвен, и перед тем, как бросить прощальный взгляд на улицу, сияющую золотыми огнями, я тихо шепчу:      – Прости меня.

Если все получится, то уже через несколько недель Коракс отправится на дно следом за отцом, и тогда парни смогут начать новую жизнь, как и хотели. Не держа под подушкой оружия и больше не оглядываясь. И я помогу этому случиться.

– Что ты там бормочешь, принцесса? – сухо спрашивает Рейвен. Ее насмешливость едко колет сердце.

– Ради бога, не называй меня так, – выдыхаю я, едва успевая за ее шагами, в то время как от каждого моего в боку раздается болезненная пульсация. Но я не прошу Рейвен сбавить темп, страх не позволяет. А возможно, гордость.

– Почему?

«Потому что он так называл».

– Просто хоть раз в жизни сделай так, потому что я прошу тебя. Как девушка девушку, мы же вроде в одной команде?

– Стой, – дергает Рейвен меня за локоть и жестом показывает, чтобы я не издавала ни звука. По мосту над нашими головами проходит патруль. Я не уверена, полиция ли это или люди отца, но выяснять не хочется.

– Теперь двинули!

Спустя полчаса мы выходим к округлой площади, и я внезапно понимаю, что уже видела это место. «Сент Марк» гласит надпись на указателе.

– Мы в Хелдшире? – спрашиваю я, удивлённо озираясь по сторонам. – Но мы ведь… мы же собирались в Лондон… Каким образом?..

Рей меня обрывает:      – Ник перед отъездом хотел что-то вернуть в тайник.

Странно, что он ничего об этом не говорил. Мысль о том, что Ник не поделился планами со мной, ранит сильнее, чем я ожидала. Рейвен словно читает мои мысли:      – Мне Артур сказал. Идем. Мы почти на месте, еще чуть-чуть и будем в безопасности.

Несмотря на ее уверенность, я не могу игнорировать факт, что чем дальше мы удаляемся от спальных районов и центра, тем чаще мелькают патрули на улицах. Джесс не зря решил залечь на дно в элитном квартале, ведь именно в таких местах беглецов не ждут, в первую очередь обшаривая дешевые гостиницы. Но люди Коракса не станут искать двух девушек – это единственное, на что я уповаю.

Мы движемся мелкими перебежками. От клочка темноты к другому клочку. Хочется верить, Рейвен знает, куда направляется. По крайней мере она ловко ориентируется среди темных окон магазинов и узких проулков.      Наконец, когда я уже не то, что ног, рук от холода не чувствую, мы останавливаемся на крыльце двухэтажного дома, втиснутого между двумя другими так, что они того и гляди его раздавят.