Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"
Автор книги: Ник Фабер
Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 342 страниц)
– И близко не то! – Я чувствую, как его пальцы надавливают чуть сильнее, пульс отвечает равномерным стуком. – У тебя же хорошее воображение. Представь в подробностях!
Ник ждет. А потом накрывает мою ладонь своей, поглаживая ее большим пальцем. Внутри растекается тепло, которое тут же превращается в мурашки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что надо сделать, но вместо пугающих переулков сознание рисует совсем другие картины. Его пальцы. Мои приоткрытые губы. В моих снах он ласкал меня именно так. И сердце начинает колотиться как сумасшедшее от одной этой фантазии. О, нет!
– Постарайся увидеть. – Его голос становится тише, теперь он похож на чуть хрипловатый шепот. – Только сделай это не открывая глаз.
Эхо, соединяющее нас, заполняет пространство, просачиваясь и растворяясь в воздухе, словно соль в океанских водах, образуя едва различимый гул. Оно везде. В моем сердце, в моих мыслях. Протягивает между нами тонкие нити, но только на том конце пути никто не встречал прежде, а сейчас мою паутинку подхватывает чужим потоком, и наша с Ником связь превращается в толстый стальной канат. Очень похожий на тот, которым швартовали паром.
Ощущения накатывают волнами. Одни из них холодные – грусть и боль. А еще одиночество и покалывающий ледяными иголочками стыд. Другие теплые – я не могу понять, что именно они несут. Дом и уют. Мягкость прикосновения и даже немного нежность. Но нежность эта совсем другая. Не женская. Я вижу, как она цепляется тонкими, хрупкими ростками за изломы, но этих изломов так много, что в какой-то момент нежность перерастает в боль. Только почему больно становится мне? Хочется закрыться от чужой души и закрыть свою. Потому что страшно. Страшно показать себя настоящего.
Теперь я понимаю, Эхо – это единение не только разума. Это единение страхов, слабостей и страданий. Как и любовь. В этот момент меня осеняет, что все это время я понимала ее неправильно. Любить друг друга это больше, чем быть рядом. Больше, чем все внешнее. Это видеть сердце и душу изнутри.
– Который час? – внезапно спрашивает Ник, и я распахиваю глаза. Он смотрит прямо на меня, и зрачки у него в темноте на всю радужку. Два черных озера.
Вопрос застает врасплох, и я медлю с ответом. Но только успеваю бросить взгляд на часы, висящие над входом, к которому Ник сидит спиной, он отвечает сам: – Без четверти час.
От неожиданности я закрываю ладонями лицо. У меня получилось! Как бы мне не хотелось раздувать его эго, и без того не страдающее скромностью, но я не могу не признать – его способ действительно работает.
– Чертов провокатор, – говорю я, стараясь не улыбаться во все зубы.
Ник смеется, запрокидывая назад голову. Так раскатисто и громко, словно ему на все плевать, и мне хочется попросить его замереть, чтобы запомнить его таким.
– Мне не хватало твоего смеха.
Я опускаю взгляд на наши вновь соединенные руки и возвращаю его к глазам Ника. Он замирает на секунду и, будто поняв неуместность этого жеста, отстраняется. Отворачивается в сторону, делая вид, что ничего не случилось.
До дома мы идем, не разговаривая, боясь ненароком разрушить те нити, что незримо тянутся между нами.
***
Утром я просыпаюсь от запаха кофе и блинчиков. Но под одеялом так тепло, что даже ароматы завтрака не способны выгнать из постели. Около моего виска что-то шевелится. Я пытаюсь повернуться, но понимаю, что не могу. Меня обнимает мужская рука. Более того, я абсолютно точно знаю, кому именно она принадлежит.
Мы вернулись поздно. В комнате было слишком холодно, а из щелей между рам дуло так, что я побоялась оставлять Ника на полу, и мы устроились на кровати. Лежали плечом друг к другу, рассматривая почерневший от гари потолок.
– Хотел тебя кое-о-чем спросить, – заговорил Ник первым. Я повернулась в ожидании. Больше я не чувствовала себя некомфортно, находясь рядом с ним. Теперь это казалось естественным, как дышать. – Когда все закончится и мы станем свободны, ты думала о том, что будешь делать?
Я покачала головой, потому что настолько привыкла жить сегодняшним днем, что даже представлять боялась свое будущее. Когда самолет приземлится по ту сторону Атлантики, не будет Коракса, и моего отца, и всего, что связывало нас с парнями прежде. Живот начинало крутить от одной только мысли, что я останусь одна в чужой стране, еще и без прошлого.
Ник выжидающе посмотрел на меня, а потом продолжил: – Арт нашел несколько школ гражданской авиации, где можно получить лицензию. Одна из них в Лос-Анджелесе, другая в Бостоне. Обе согласны принять нас.
– Но у тебя же даже аттестата нет.
– У меня нет, – подложив локоть под голову, ответил Ник. – А у Ника Фишера есть. Какое-то время придется ужаться, обучение стоит недешево, но зато та же форма, те же крылья на погонах. Почти Корвус Коракс.
Я поморщилась: – И тот же риск. Уже не можешь жить без этого ощущения?
Он горько усмехнулся. Должно быть, выражение моего лица было более чем красноречивым. – Может быть. С трудом представляю себя в каком-нибудь офисе, перебирая бумажки и отвечая на телефонные звонки.
– Шон тоже с вами?
– Нет, он всегда предпочитал ходить по земле. Займется чем сам решит. А что насчет тебя?
– Еще не думала об этом, – честно призналась я.
– Едем с нами, – совсем тихо произнес он, опустив взгляд, даже не подозревая, как сильно я надеялась услышать эти слова. Всего одна фраза, но она разогнала темные облака неизвестности, довлевшие надо мной последнюю неделю. Всё так здорово изменилось буквально за день.
Мы говорили о чем-то ещё, мало значащем, пока не навалился сон. И хотя Ник честно соблюдал дистанцию, его горячее дыхание все равно касалось моей обнаженной шеи, вызывая мягкий трепет.
Сейчас его брови не хмурятся, а губы едва приоткрыты. Положив локоть под голову, парень, пригревшись, спит.
Я гляжу на него и мысленно посмеиваюсь: угораздило же нас спеться. Гляжу и не знаю, что делать дальше. И наконец понимаю, что в этой череде неожиданных событий удивляет меня больше всего.
Ник спит.
Не было ни дня, когда, проснувшись, я видела его в кровати. Мучимый бессонницей, он слонялся ночью по дому, как зверь в клетке. От края к краю. Рисовал, тренировался, бегал, делал что угодно, лишь бы справиться с кошмарами. А сейчас даже не слышит, что я кручусь рядом.
Стараясь не потревожить, я медленно поворачиваюсь на спину, чуть отодвигаюсь и слезаю с постели.
Зайдя на кухню, обнаруживаю там растрепанного Кавано в футболке с очередной дурацкой надписью. Сегодня это «Keep calm and make love»*. Арт заключает меня в объятья, подняв над землей и пару раз встряхивает.
– Вы что, потолок белили? – спрашивает он, вытягивая из моих волос клок паутины.
– Вроде того, – улыбаюсь я и замечаю, что диван так и не был разобран. Кавано дежурил, давая нам возможность отдохнуть.
– Поставь ее на место, – безо всяких эмоций, вместо приветствия рявкает Клара и толкает по столу стакан сока. Арт ловит его рукой. – Надеюсь, девочка, ты голодна. Потому что такая тощая, смотреть больно, – добавляет женщина, отвернувшись к плите.
Я присаживаюсь к столу, вокруг которого расставлены четыре стула, совершенно разные, но что необычно, каждый с изъяном. У одного не хватает рейки на деревянной спинке, другой черный, офисный, кренится в бок, словно подвыпил, а в двух табуретах заменены ножки.
– Может, вам помочь? Но вопрос растворяется в ароматах кухни, оставшись без ответа.
Через пару минут в комнату входит заспанный Ник, и я тут же опускаю взгляд на так вовремя появившуюся передо мной тарелку. Три поджаристых блинчика, политых джемом. Они выглядят настолько аппетитно, что даже не хочется рушить эту идеальную картинку. Как из рекламы по телевизору.
– Клара, спасибо вам, – говорю я, отламывая кусочек и тихо вздыхая от удовольствия. – Это лучшие блинчики в моей жизни. – На этот раз я действительно не лукавлю. Ведь это самый замечательный завтрак из всех, что я помню.
Наслаждаясь вкусом, я протягиваю руку к кружке и запиваю горячим кофе.
– Ты уже в третий раз так делаешь! – вскидывается Ник.
– Как? – В недоумении я разворачиваюсь, вопросительно на него глядя.
– Берешь мою кружку и пьешь из нее, как будто из своей собственной.
Я едва сдерживаю улыбку. – Тебе что, кружку жалко?
– Нет, но она же моя. Или тебе не известны такие вещи как личное пространство?
Артур откидывается на спинку старого стула и довольно улыбается. Клара замирает со сковородкой в руках. – Кажется, они снова собачатся, – говорит она, подкладывая племяннику добавки.
– Для них нормальное состояние, – отвечает Арт. – Переживать надо, когда они вдруг перестанут. По-моему, это прелюдия такая – трепать друг другу нервы.
Я бросаю быстрый взгляд в сторону этих двоих, и остаток завтрака демонстративно дуюсь. Из принципа.
Когда мы заканчиваем, Ник встает и, наклонившись, произносит: – Нужно смотаться в город, взять билеты. Пообещай никуда отсюда не уходить, ладно, – а потом неожиданно накрывает мою ладонь своей. – Не отходи от Арта.
За все время, что лицо Ника было скрыто под длинной челкой, я и не замечала, насколько ласковыми могут быть его глаза. Синий – холодный цвет. Но почему-то в этот момент он кажется теплым. Я не знаю, играет он сейчас на публику или действительно делает это от сердца, потому что в его голосе слышится беспокойство, но киваю и говорю: – Обещаю, – и неожиданно для себя самой добавляю: – Пожалуйста, возвращайся скорей.
–
* Надпись на футболке Артура "Keeр calm and make love" является неким мемом на британский лозунг времен 2 мировой войны, ее можно перевести как "Сохраняйте спокойствие и... занимайтесь любовью".
Корвус Коракс. Закрытые материалы
[ЧЕРНОВИК] КОМУ: Письмо себе
ДАТА: 15 июля, 2011 22:53 PM
ОТ КОГО:
ТЕМА: Без темы
Здесь никто не пишет нормальные дневники, чтоб как в кино – улечься на живот и строчить о любви тошнотворно-розовой ручкой с пушистым зайцем на конце. Хотя я ни за что бы не держала эту пошлость в комнате. Но все же это лучше, чем кретинские лабораторные журналы.
Сейчас я зла. Очень зла.
Потому что Хейз завел интрижку. А когда он так делает, то всегда выкидывает какую-нибудь глупость. Вспомнить хотя бы лето 2010, в котором он сломал ключицу, решив блеснуть жокейскими навыками перед заводчицей лошадей. Я уже молчу, что каждый раз, возвращаясь со свидания, он недвусмысленно благоухал.
Не то, чтобы я была против его женщин вовсе. Просто Хейз единственный, с кем я действительно могу поговорить, и когда в его жизни появляется очередная идиотка, длительность нашего совместно проводимого времени падает, как гемоглобин у голодающего. Похоже, мне стоит писать поменьше отчетов. Ибо шутки у меня ни к черту стали.
Все началось с безобидного вопроса: – Считаешь, она станет гладить тебе рубашки, Вальтер?
Весь последний год я обращалась к нему исключительно по второму имени. Было в его мягком, слегка протяжном звучании что-то такое аристократичное, подходящее характеру Хейза.
Имя важно, повторял он. А еще, что имя Рейвен мне подходит. У меня на тумбочке до сих пор хранится фотография, где я сижу на постели с черным вороном на руке. К тому времени я провела в Лаборатории около полугода, но так как едва очнулась после наркоза, детали помню плохо. Хорошо впечатался в память только взгляд доктора – изможденный после суток без сна. В тот день мы вместе придумали название для программы, записав его маркером на воздушном шарике. «Корвус Коракс» – в мою честь. Девочки, которая станет первой.
– Считаешь, я буду обсуждать это с тобой? – Сняв халат и повесив на крючок, он уставился на телефон в моих руках, и, судя по взгляду, что-то в этой ситуации ему явно не нравилось. Может, то, что телефон был его, а руки моими? – Лучше расскажи, что нового.
– В мире или в лаборатории? – саркастично уточнила я, ведь он знал, для меня эти понятия равноценны. – Из коридоров все также несет хлоркой и лимонами, пациенты по большей части живы, персонал по большей части недоволен. Зарплатой, естественно. Все как обычно.
Хейз улыбнулся уголками губ и, пару раз махнув в воздухе пальцами, приказал слезть с его стола, на котором я сидела со скрещенными ногами, чего нельзя делать по понятным причинам. Субординация. Кое-кто вечно боялся, что поползут слухи, но я не верила в эти глупости. Всем здесь глубоко друг на друга плевать. При посторонних я обращалась к нему исключительно по фамилии, никак не выдавая нашей дружбы. Хотя, может, люди и замечали, что я могла спрашивать что-угодно, заранее зная – он ответит, но виду не подавали.
– Завтра в моей школе выпускной. – Я опустила взгляд на буклет из итальянского ресторана, с которого улыбалась золотоволосая синьорина, а ее фартук, сшитый из национального флага, едва прикрывал задницу. В пустом углу, не занятом расчетами и формулами, написанными прям поверх рекламы, красовалось трижды обведенное в кружок «Столик на 19:30».
– Поэтому ты грустишь? Из-за выпускного? – спросил он.
Я хмыкнула: – Еще чего.
Единственное, что может вогнать меня в уныние, так это очередная его подружка. Иногда я думаю, что если Хейз уйдет, у меня вообще никого не останется. И тогда я точно сдамся, выкинув белый флаг. Один в поле не воин. Хотя отец обычно говорит: «Воин! Надо просто уметь воевать правильно!» Скорее всего, до конца не понимает, что такое настоящее одиночество.
Я добавила, пародируя голос, которым озвучивают трейлеры для фильмов: – Расфуфыренные выпускники, на каждом из которых наряд не меньше чем за семь сотен, в последний раз соберутся вместе, чтобы проставить галочки в собственном аттестате зрелости: стать лучшей парой вечера, набраться, станцевать пару медляков, периодически зажимаясь по углам, а потом – финальное крещендо – лишиться девственности. По мне разве не видно, только об этом и мечтаю.
Вальтер рассмеялся. Его очки чуть приподнялись на переносице, потому что, искренне улыбаясь, он всегда морщил нос. Как много мелочей я оказывается о нем знала. Не то, чтобы нарочно присматривалась. Просто привычка. Когда половину жизни провел за стеклом, наблюдая, замечать детали становится второй натурой.
– Идиоты они, – подвела я итог.
– Не стоит так смело вешать на людей ярлыки, – ответил Хейз. – Школа не так уж плоха. Поверь мне.
– Здесь все равно лучше. Где ещё можно наблюдать, как зашивают селезенку с расстояния в пару метров? Это тебе не лягушек препарировать.
И тут зазвонил телефон. Доктор требовательно протянул руку.
– Уходишь к ней? – спросила я, возвращая трубку. Мне не хотелось смотреть ему в лицо, и я опустила взгляд. Златовласая на буклете продолжала ухмыляться, так что я перевернула ее, ткнув неестественно белозубой улыбкой прямиком в столешницу.
– Послушай, Рейвен…
Но я не хотела слушать. Пусть Хейз и годился мне в отцы, но был моим лучшим другом в Лаборатории. Первым, кто узнал, что у меня начались месячные; кто усадил за руль, пусть наши уроки и не выходили за рамки комплекса; кто доставал мне редкие книги и таскал шоколадки. Его присутствие давало стимул не ныть, не сдаваться и не жаловаться на мирскую несправедливость. Я ведь жива благодаря ему. Этого уже немало. Но в тот раз мне было что сказать. – Твою иммунную систему поразил вирус по имени Лина, – перебила я. – Как раз сейчас ты находишься в стадии обострения, что только подтверждают выраженные изменения в гомеостазе. Радостное возбуждение, повышенный ритм сердца, небось серотонин пошел активно выбрасываться в кровь. Твоя реакция – всего лишь гормоны. Разве я не права? Не этому ты меня учил?
Он тяжело вздохнул, запустив руку в волосы. Виски стали совсем седыми, но ему шло только больше.
– Ты выучила правильно, но жизнь, она, понимаешь, другая. Не стоит все, что написано в учебниках по биологии, принимать за единственную истину. Чувства сложнее, и не всегда их можно описать только гормональными всплесками.
– Через пару месяцев вы заглохните, как старый форд, что водит наш уборщик. Финиш – третья база. Гормоны снижаются, должна формироваться привязанность, но мы-то с тобой знаем, твоя дама не выдержит конкуренции с Кораксом. Никто не выдерживает! И всегда будем только мы трое. Ты, я и лаборатория.
– Рейвен, хватит! – Он накинул плащ и бросил напоследок: – Зачем я оправдываюсь? В конце концов тебе всего семнадцать. Тебе не понять.
– Что именно я не понимаю? То, что я собиралась сделать, – не больше не меньше, чем эмоциональный шантаж. Но этот прием всегда действовал, и я не могла им не воспользоваться. Снова. – Ты хотел сказать, мне никогда не понять, что такое настоящие чувства? Бедная, бедная Рейвен! Как же так случилось? Может, потому что она заперта, как подопытный кролик в клетке? А может, потому что общается с пробирками чаще, чем со сверстниками? Вопрос на миллион! Сам ответ выбери.
Выплеснув все, я отвернулась и уселась в кожаное кресло, которое всегда так вкусно пахло, притянула к груди колени, обняв их руками, и опустила сверху подбородок.
– Рейвен, – он тяжело вздохнул. – Ты же знаешь, я не имел ввиду… – мужская рука легко сжала моё плечо. – Я же обещал, что сделаю все, чтобы ты покинула Лабораторию. Я выполню обещание.
Это невозможно, подумала я, отвернувшись в сторону окна. Потому что если уйду, то потеряю самое главное, что накопила за недолгие семнадцать лет жизни. Максфилд уж позаботится об этом. У него всегда припрятан туз в рукаве. Видно, как низко я раскланялась вам, полковник?
– Иди уже, – натянув улыбку на лицо, произнесла я, не глядя махнув в его сторону рукой. – Завтра договорим. Я не злюсь.
Но в тот момент впервые подумала, что как бы не убеждала себя в обратном, жизнь все-таки проходила мимо. А я стояла и смотрела на неё, как из окна автобуса, с которого не сойти. Никогда.
Ночью я не могла уснуть. Разговор не выходил из головы, как бы я не пыталась вымести его оттуда. Сделать что-то со своим положением я была не в силах, а вот убедить Вальтера в своей правоте – очень даже. Чем решила и заняться.
Я села за стол и включила лампу.
Лабораторная работа №1. Влияние гормонов на человеческий организм
Это будет эксперимент. Пусть и не совсем чистый с точки зрения морали. Я докажу опытным путем, что Хейз ошибается, и заодно узнаю наконец, что такого в этих парнях. В библейском смысле слова, если вы понимаете.
Гипотеза: Все чувства, что люди приписывают данному опыту (Прим.: любовь, страсть, притяжение), не более, чем ответные реакции на внешние раздражители в лице представителей человеческого рода. Их можно контролировать.
Описательная часть:
16 Июля 2011
Казалось бы, Рей, в чем проблема? Вокруг тебя куча парней. Но выбрать здесь не из кого.
Во-первых, мне нужен кто-то старше. Я ж не в вакууме росла, знаю, что такое секс, так что мне необходим кто-то опытный. Связываться с малолеткой так себе перспектива. Только проект запорет.
Проблема в том, что из первого потока в лаборатории появляется только Джесс. А я терпеть его не могу! Не мельтеши его физиономия тут каждую среду, не приходилось бы выслушивать вечные сопливые вздохи медсестричек. «Джесс такой храбрый! Джесс такой мужественный». Джесс то, Джесс сё. Не парень, а оружие массового поражения, бьющее точно по безмозглым курицам. Мне кажется, от его имени, услышанного еще хоть раз за общим столом в кафетерии, меня начнет тошнить розовыми лепестками. Так что мимо.
Во-вторых, кто-то не местный. Думаю, этот момент можно не объяснять?
Как там говорили на востоке: если гора не идет к Магомеду, то Магомед сам придет к горе. Если я не могу покинуть этих стен, значит, осталось дождаться, пока Максфилд привезёт на проверку новое мясо. И надеяться на то, что среди одетых в камуфляж клонов окажется подходящий образец.
22 июля 2011
Сегодня учеников Эдмундса оставили под присмотр наших лаборантов. Окидывая взглядом первые ряды, я тихо выругалась: эти не годятся. Слишком юные. Им всего по шестнадцать. Но знаете, кого я среди них увидела? Младшего Лаванта. Даже без карточки с фамилией узнала бы. Темные волосы ершиком, выражение лица – эмоционален, как бетонная стена. А еще взгляд цепкий, как колючка. Кажется, это семейное. Не удивлюсь, если через пару лет еще и он мне на голову свалится.
Я прошлась взглядом по залу. Первая партия – никуда не годится, вторая – совсем дети, а вот среди новоприбывших, бинго! Сбоку от массы неказистых подростков я разглядела нужный экземпляр. Не настолько старый, как Джесс, не настолько мелкий, как его брат и компания. Говорила же, выпускников привезут тоже! Их всегда привозят.
Выдохнув, я сделала шаг вперед, потому что обещала себе, что не пойду на попятный. Теперь остается только привести план в действие.
– Эй, Рид! – окликнул его кто-то.
Экспериментальный образец обернулся. Какой же он высокий! Глаза карие. А плечи широченные!
Я сглотнула, ощутив как потеют ладони, а сердце стучит словно заведенное.
Нет! Хватит!
Пора довести дело до конца.
Я не знаю, как его зовут, не знаю, есть ли у него девушка, да это и не важно. Сегодня этот парень принадлежит мне, а кого он будет целовать завтра – наплевать.
Корвус Коракс. Закрытые материалы
F:Корвус КораксПроект ФантомПочта
КОМУ: Альфред ТОРН
Я получил отчеты по Фантому. Не считая Рейвен, ни один из опытной группы не смог овладеть навыком. Пусть Хейз готовит Джесса к повторной загрузке. Я все еще верю в этого парня, потому что за последние десять лет он первый, кто смог меня удивить. А когда я прочитал в личном деле, что у него еще и мать – художник, глупо не использовать такие возможности.
*********
КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД
У него не получается, Фрэнк. Пора смириться, и хватит мучить парня. Тем более он сам не понимает, что мы от него добиваемся. Помнишь выходку Ника Лаванта два года назад? Тогда ты мог убедиться лично, кому достались гены матери, и это не Джесс.
*********
КОМУ: Альфред ТОРН
Я не могу подключать к Эхо пятнадцатилетних мальчишек, а Министерство требует результат уже сейчас. Просто дайте ему шанс.
*********
СЕКРЕТНО
Докладная записка полковнику Фрэнку Максфилду От доктора Чарльза Вальтера Хейза, Лаборатория-3 10 сентября, 2010 Тема: Проект Фантом
Фрэнк,
Мы в силах повысить метаболизм в нервных клетках, улучшить концентрацию внимания, устойчивость ЦНС, физическую работоспособность, но не способны научить человека создавать то, что ему не доступно. На прошлой неделе к препаратам, получаемым Джессом, я добавил нейропептиды и легкие транквилизаторы, ускоряющие обработку поступающих в мозг сигналов. Улучшения есть, но они настолько незначительны, что дальнейшее их применение считаю не обоснованным.
Основываясь на проведенных исследованиях, мы можем сделать вывод: природа подчиняемых воле нейроэпилептических галлюцинаций (так называемого в рамках лаборатории явления «Фантом») – не медикаментозна.
Говоря простым языком – комбинация Эхо и развитого воображения.
Поэтому отвечая на Ваш вопрос, можно ли вызвать его искусственно, – нет. На данный момент мы не имеем такой возможности.
Для более обширного изучения необходимо хотя бы несколько испытуемых, способных к самостоятельному развитию навыка.
Что касается дальнейшего участия Рейвен, я настоятельно рекомендую отпустить девочку домой. Причин для дальнейшего ее пребывания в Лаборатории не вижу.
Др. Чарльз Хейз
*********
КОМУ: Альфред ТОРН
Альфред, Подготовьте приказ о заморозке программы. Пока на неопределенный срок. Что касается Рейвен, я с ней переговорю. Возможно, она сама захочет остаться.
*********
КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД
Фрэнк, я сегодня говорил с Тайлером. Он забегал перед тренировкой. Спросил, как самочувствие и, ты не поверишь, после подключения к Эхо Ник генерирует иллюзии. Причем делает это неосознанно. Более того, он как-то обучил Тайлера. Но для них это не более, чем просто развлечение. У нас ничего не вышло с Джессом, но вот пожалуйста.
*********
КОМУ: Альфред ТОРН
И у Тайлера получается? Насколько я помню, проблема была именно в обучении.
*********
КОМУ: Фрэнк МАКСФИЛД
Не так легко, как хотелось бы. Но ты же знаешь, Тайлер в лепешку расшибется, лишь бы быть лучше Ника. Я решил проявить инициативу и познакомил Тая с Рэйвен. Она только рада его обучать.
*********
КОМУ: Альфред ТОРН
Альфред, позвони Хейзу. Пусть поднимает документы по Фантому. Я хочу попробовать запустить проект снова.
Глава 11. Эффект бабочки
«Каждое решение, принимаемое нами, посылает волну вероятности бежать впереди нас, и следы того, что «могло бы быть» или «могло не случиться», разбегаются в стороны от наших путей, как бегут трещины по льду перед носом ледокола. В какой-то момент каждый из нас оглядывается назад и думает: «А что было бы, если бы я был там, а не здесь, и поставил бы на красное вместо чёрного?»*
Взгляд отрывается от стройного ряда печатных букв. В моих руках, где только что покоилась книга, возникает край газеты Таймс, словно кто-то резко включил телевизор, заставляя смотреть. Почти не давая права выбора переключить канал.
Эхо.
За последние сутки я настолько привыкла к постоянному присутствию Ника, что перестала замечать тот момент, когда его мысли вторгаются в мои, распахивая дверь, словно у себя дома. В чужой голове, как и в жизни, он никогда не церемонится. На желтоватой бумаге мелким убористым почерком буква за буквой появляется строчка: «Какую же занудную книгу ты читаешь».
Я специально закатываю глаза наверх, где под потолком автобуса из порванной багажной сетки свисает край моего пальто. Рядом аккуратно свернут шарф Ника. Как будто он рядом. Хотя сидит впереди салона.
«По одиночке мы привлечем меньше внимания», – его слова. Может, мне показалось, но перед тем, как разойтись каждый на свое место, его ладонь на миг задержалась на моем локте. Пусть этот жест был слишком грубым, чтобы сойти за ласку, скорее дружественное объятие или беспокойство, но раньше такого не случалось.
«Не закатывай», – вторит очередная чернильная строчка ниже. Я вижу, как Ник переворачивает лист, чтобы найти пустое место и, подложив под газету колено, пририсовывает крошечную морковку. Не в силах сдержать улыбку, я захлопываю книгу и приподнимаюсь с мягкого сидения.
Обратный путь занимает больше времени – машину пришлось оставить недалеко от порта, но так путешествовать мне нравится даже больше. Лишь пару мест в салоне освещают крохотные лампочки. Остальные пассажиры спят. За окном ночь.
Ник сидит через пару рядов, наискосок. Если немного привстать, можно увидеть, как отложив газету и отодвинув шторку, он вглядывается в темноту, перемежающуюся мельканием машин на соседних полосах. Короткие ресницы роняют на его лицо тени, похожие на щеточки.
Проследив линию носа, я останавливаю взгляд на самом его кончике, позволяя парню увидеть, а потом достаю блокнот и пишу: «Вот именно его совать в чужие дела не следует. В книги тоже».
Щелкнув ручкой, Ник что-то отвечает и только когда убирает руку, я могу прочитать полностью: «Разве книги не должны быть правдивыми? А иначе зачем это все? Пустые размышления о том, чего не может быть?»
«Это «Эффект бабочки». Фантастика…»
«Да знаю я… Если отправиться в прошлое и нечаянно придавить какую-нибудь бабочку, то будущее может сложиться совсем по-другому», – набрасывает Ник.
«О том и речь».
«Но разве это меняет суть правды?»
Я задумываюсь над его словами. Вдруг отчаянно тянет эту фразу записать. Как будто эмоции, переполнив душевную чашу, просят выпустить их наружу. Пару раз пощелкав ручкой, я вывожу заголовок: «Эхо и правда, которую придется забыть…»
Рука замирает.
Я вглядываюсь в пустоту разлинованной страницы, размышляя о том, что иногда самая невероятная фантастика может не просто стать явью, но и полностью изменить жизнь.
Взять хотя бы нас. То, что совершил отец, ужасно. Подло и низко. Но нет худа без добра. Теперь я не просто знаю, что такое Эхо. Ощущаю его каждой клеткой тела. Голос, мысли, душу, которую Ник на время помещает внутрь меня, заставляя смотреть на происходящее его глазами. Подмечать детали, на которые я никогда бы не обратила внимания.
Иногда это человеческие лица, номера машин, названия улиц, в иной раз – игра света в окнах домов, золотистые блики, скачущие на черепице крыш. Разница лишь в том, что Ник называет это наблюдением за местностью, а я – за красотой.
Позади шевелится Артур, упираясь в мое сидение длинными коленями. Могу поклясться, тоже не спит. Закрыв глаза и откинув голову на подголовник, слушает музыку, подрыгивая в такт ногой.
«Фрагменты воспоминаний, обрывки правды…» – вывожу я на первой странице блокнота, пытаясь дословно воспроизвести те чувства, с которых началась моя новая жизнь. Потом несколько раз перечеркиваю и пишу сверху «Осколки», понимая, именно это слово кристально чисто выражает смысл.
Острые, ранящие, как мы с Ником в самом начале пути.
Я улыбаюсь, вспоминая, как уже с первой встречи готова была забросать его упреками, претензиями и вопросами. Забавно то, как по мере знакомства менялась их суть.
Как тебя вообще можно вынести? А терпеть рядом?
Что ты замыслил? Наверняка что-то недоброе.
Почему скрываешь правду? Все слова твои ложь.
Как ты мог предать нас?
Как ты мог?
Почему ушел и не стал бороться?
