Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 342 страниц)

Камеры по периметру, забор под напряжением, охранная сигнализация на дверях и кодовые замки, тут же автоматически запирающиеся при одной лишь попытке взломать их. Несмотря на то, что Нику как-то удавалось попасть внутрь, у нас нет ни его шпионских навыков, ни водительства и подсказок Рэйвен, так что пытаться проникнуть туда тайно равносильно прогулке по стрельбищу с картонной мишенью на спине. Поэтому решено идти днем. Прямо через парадные ворота.

Наш план прост. Никто не ожидает беглецов там, откуда они едва унесли ноги. По традиции от преступников ждут интриг, запутанных схем и хитрых ловушек, так что мы решили не оправдывать возложенных надежд. А по правде, заковыристые планы просто некому придумывать.

– Арт будет все время на связи. Если понадобится помощь, зови, – говорит Шон, вкладывая в мою руку ключи от машины. – У тебя не слишком много времени. Чем быстрее все сделаешь и вернешься, тем лучше.

Я киваю.

– Ты как? – осторожно уточняет он и прячет взгляд под светлыми ресницами.

Шон с самого начала был против моего участия, но время не на нашей стороне, так что даже ему пришлось смириться.

Я хочу ответить, что не волнуюсь, но язык присыхает к нёбу, поэтому молча пожимаю плечами и прячу связку в карман.

– Ну, с богом, детки, – Артур хлопает меня по плечу и растворяется в толпе.

Шон скрывается в противоположном направлении.

Я поправляю парик, поглубже запихивая крошечный наушник в ухо и перекидываю через шею ленту с магнитным пропуском на имя Блэйк Донахью. Сама же Блэйк, благодаря ловкости и природному шарму Артура, будет видеть чудесные сны минимум до вечера. А дальше? А дальше хоть апокалипсис, главное, чтобы нас не было в радиусе мили от этого проклятого места.

Я останавливаюсь у входа, вежливо пропуская вперед немолодую женщину в точно такой же белоснежной форме. Жду, пока она сверкнет пропуском, приложив его к сканеру, и повторяю за ней. Красная лампочка вспыхивает зелёным.

Охранник лениво переводит взгляд на следующего, проходящего через ворота. В этой лаборатории меня не знают. Это красноречиво подтверждают равнодушные взгляды людей, спешащих на работу.

Я вливаюсь в поток сотрудников, словно в жужжащий улей. Водоворот слов поочерёдно втягивает то в совершенно обыденные беседы вроде жалоб на усталость и неоплаченные выходные, то в пестрящие обилием неизвестных слов споры и обсуждения. Я ощущаю буквально кожей присутствие каждого из этих людей, и после стольких недель отшельничества хочется убраться от них подальше.

Отделившись от толпы и уверенно шагая по длинному коридору, снова прокручиваю в голове утренние наставления Шона, про себя улыбнувшись. Пока он, не упустив ни одной детали, добрался до момента отключения элетрозащиты, Арт успел дважды позавтракать.

«Через полчаса после начала смены двое охранников устроят обход, на пункте наблюдения останется лишь диспетчер. Именно его и возьмет на себя Арт, пытаясь нагло вломиться в северный корпус. Как только охрана покинет блок, замки на дверях автоматически захлопнутся. Оставшийся на посту решит проверить, почему двери снова открыты, и в этот момент твоя задача незаметно проникнуть внутрь и выключить защитную систему по периметру, чтобы я смог попасть в здание. Дальше я сам займусь камерами и техникой. Арт вырубит охрану. Твое участие на этом заканчивается! Я повторяю: заканчивается! Уходишь тем же способом, как и пришла. Через главные ворота».

Отсеки тянутся так далеко, что, кажется, нет им конца и края. Десятки коридоров уже и шире, кончаются всегда одинаково – раздвигающимися стеклянными дверьми, за которыми плетется новая паутина ходов. Персонал редеет, всасываясь в свои кабинеты, а я шагаю дальше, пытаясь не забыть план здания, на котором отмечен путь к комнате 360-В.      Боже, храни настенные указатели!

– Я на месте, – докладывает в наушник Арт как раз в тот момент, когда из-за угла сворачивает охрана, едва не натыкаясь на меня.

– И тебе хорошего дня, Агнес, – обернувшись, машу я женщине, скрывшейся в комнате с номером 334. – Увидимся вечером.

Первое правило выживания в неизвестной тебе среде – притвориться частью этой среды. Понятия не имею, откуда я это знаю, но, судя по всему, работает. Секьюрити плечом к плечу, как дворцовая охрана, шагают мимо, даже не удостоив меня взглядом, и я выдыхаю.

– Из тебя выйдет шикарный шпион, прием, – раздаётся в ухе нагловатый голос и обрывается шипением.

– Отстань, ты нас выдашь, – шепчу я, вытирая потные руки о подол халата.

– После каждой фразы по протоколу положено говорить «Прием», прием.

– К черту твой «Прием», прием.

– Узнаю свою девочку, – на том конце довольно ухмыляется Артур, и связь обрывается. Удивительно, но он в точности повторяет собственную фразу, сказанную когда-то и прочитанную мной в дневнике Ника.

Я миную ещё один отсек с помощью пропуска. Приходится сделать крюк по коридору, чтобы найти нужную дверь, но только собираюсь постучать, она открывается сама, и оттуда выкатывается усатый мужчина. Я отпрыгиваю назад.

– Там в коридоре кто-то кричал, – нахожусь я, показывая в ту сторону, где активно «работает» Артур.

– Охрана разберется. Возвращайтесь на свое рабочее место, мисс.

Я медлю, пытаясь сориентироваться, куда идти. Вдруг одна из лампочек в кабинете позади его спины загорается. «Несанкционированное вторжение», – дважды повторяет механический голос.

Охранник тянется к рации на поясе:

– Стивенс, Маршал, прием. Северное крыло. Сработала сигнализация.

– И так не вовремя мистер Максфилд приехал, – охаю я.

– Полковник Максфилд здесь?

Здоровяк белеет. Внезапно и неожиданно, словно вся кровь из его тела вмиг утекает в ноги.

– Да, я сама видела. Только что, – уверенно вру я.

Дежурный оглядывается.

– Мы в противоположной части комплекса, – шипит рация.

– Черт! Надо бы северные ворота проверить.

– Я тоже так думаю, – поддакиваю, сама не знаю зачем.

– Мы закончим обход и вернемся.

– Лишь бы Максфилд не вернулся первым, – бубню я себе под нос. – Надеюсь, просто электроника неисправна. Хорошего дня.

Охранник еще секунду медлит, а потом все же топает в противоположную сторону. А я успеваю придержать дверь до того, как она захлопнется.

Внутри темно, и только свет от экрана освещает панель управления. Я застываю, рассматривая кнопки, рычаги и мониторы, располагающиеся рядами справа и слева, вверху и внизу, и, кажется, нет их числу конца. Внутри поднимается паника.

– Вот же черт, Шон! То, что не надо, ты вываливал на нас с Артом тоннами, а о самом важном, где эта проклятая кнопка, не сказал!

Зная, что у меня немного времени, я бросаюсь к панели, пытаясь прочесть надписи снизу.

– Давай же, давай, где ты? – шепчу я, как вдруг дверь за спиной открывается и чужой голос произносит:      – Виола?

Все внутренности подпрыгивают и с гулким хлопком падают вниз.

Я сглатываю и медленно разворачиваюсь. В проходе стоит человек. Мужчина.

«Только не выдавать себя… Только не выдавать!»

Он подходит ближе, и свет падает на его лицо.

На вид не меньше сорока, куда ниже местных военных. Волосы темные, глаза водянистые, глубоко посаженные, в сочетании с широким носом придают ему сходство с ястребом. Я бросаю взгляд на погоны – майор.

– Блэйк, – одеревенев от страха, я хватаюсь за висящий на шее пропуск, как за парашют. – Меня зовут Блэйк, сэр. Вы ошиблись.

– Не валяй дурака, – говорит он, закрывая за собой дверь. – Ты меня не помнишь, верно?

Майор умолкает, продолжая пристально меня разглядывать.

Ни один из нас не шевелится.

– Тебе нужны те, что справа. Они накрыты пластиковым колпаком.

Такого я не ожидала.

– Что? – мой голос похож на мышиный писк.

– Вряд ли ты явилась сюда в одиночку, а так как парней персонал знает, наверняка они пойдут в обход. Электрическая защита, я прав? Ты ведь ее ищешь?

Я неуверенно киваю.

– Третий ряд снизу. Справа. Под пластиковым колпаком, – повторяет он.

– Откуда вы узнали?

Майор поднимает голову:

– Поверь мне, Виола, я знаю тебя очень давно. Практически с рождения.

Осмелившись, я делаю пару шагов вперед и, разглядывая его щербатое лицо, прищуриваюсь:

– Альфред Торн, полагаю?

Незнакомец едва заметно улыбается. Но ответа я, разумеется, не получаю.

– Ты меня здесь не видела, – говорит он и выходит из кабинета.

Становится тихо. Я прислушиваюсь к шагам, но только жужжание проводов окутывает комнату, создавая фальшивую уверенность в безопасности. Я опускаю глаза и замечаю, что все еще обеими руками цепляюсь за пропуск. Что бы поведение Торна не значило, лучше не думать об этом. По крайней мере, пока не выберусь отсюда.

Я выключаю защитное поле, захлопываю крышку, собираясь уйти поскорей, но останавливаюсь. Совершенно безумная мысль приходит в голову. Учитывая обстоятельства, только один вопрос «Где выход?» должен волновать меня сейчас, но я не могу не думать, что ключ к произошедшему в день побега совсем рядом. Только руку протяни.

Я прикусываю губу и оглядываюсь на дверь, будто ожидая чьего-то ободрения. Сверяюсь с часами. Если задержусь всего на пару минут, ничего ведь не случится. Все равно парни должны выйти позже, и мне придётся ждать их в машине. Спертый запах и шипение мониторов давят на психику, но если я не посмотрю сейчас, возможно, не узнаю никогда. И я устремляюсь к компьютеру.

Глаза поочерёдно выхватывают имена документов, пока не останавливаются на папке с названием «Камеры наблюдения: Декабрь». Я дважды щёлкаю на дату побега. Значок загрузки начинает вращаться. Мое дыхание ускоряется, а волнение наполняет до кончиков волос. Еще секунда ожидания, и лопну.

Около десятка экранов загораются одновременно. Центральный холл, двор, палаты, кабинет кого-то из руководителей, километры коридоров, ещё и ещё.

Включив перемотку, я перепрыгиваю от одного экрана к другому, пока взгляд не цепляется за знакомый угловатый силуэт. В животе медленно стягивается узел.

Ник стоит в центре комнаты, засунув руки в карманы. Рядом жмется щуплый парнишка с выбритым виском и стянутым на затылке крошечным хвостом, совсем молодой. Судя по всему, доктор или лаборант, потому что на плечи его накинут белый халат. Прислонившись к стенам, развалившись в креслах и на подоконниках, чего-то ждут не меньше двух десятков парней.

Пишут ли камеры звук?

Я щелкаю по вкладкам, пытаясь отыскать в настройках громкость.

– Главное не паникуйте, – раздается знакомый голос из крошечного динамика на панели, и я поднимаю голову. Услышав его спустя месяц, меня резко бросает в жар, потому что здесь, в тесноте этой комнатки, кажется, будто он совсем рядом. Голос Ника, чуть хрипловатый, лениво растягивающий гласные, ни с чьим другим не спутаешь. – Приготовьте коммуникаторы, в которых ведете дневники, и записи заранее. Любые подсказки, которые помогут вам не растеряться в первые минуты после внедрения Эхо в нервную систему. У вас будет почти час, чтобы подготовиться. Если сделаете все верно, ничего ужасного не случится.

– Ничего, кроме потери собственной памяти, – хохмит один из солдат. Тощий, большеротый и какой-то неопрятный в своем растянутом спортивном костюме.

– Спустя полтора часа ты не будешь даже в половину таким остроумным, Стив.

Ребята хохочут. Сидящий в кресле Шон хмурится. Арт отрывается от вытягивания ниток из собственного свитера и с любопытством поднимает голову.

– Эндрю слышал разговор двух медиков, – толкает локтем один солдат другого, – поговаривают, вся эта затея с потерей памяти – никакая не побочка, а идея полковника.

– Да Эндрю напуган, как девчонка, вот и мелет бред!

Артур хрюкает. Очень выразительно.

– Всем заткнуться! – рявкает Ник, пресекая болтовню. – Первая пятерка заходит через полчаса.

Парни хаотично разбредаются по помещению, как раскатившиеся по бильярдному ковру шары.      Хлопает дверь. Стучат каблуки.

В комнату входит девушка с подносом в руках и начинает сервировать на небольшом столике закуски и кофе. Возвращается и уходит. Снова возвращается, напрягаясь и краснея под смущающими пристальными взглядами.

– Когда первая пятерка потеряет память, не впускайте к ним остальных, – наклонившись, говорит Ник лаборанту. – Лучше вообще изолируйте на время. И передай доктору Хейзу, что я пойду в последней.

Тот кивает и поспешно уматывает. Наверняка ему неуютно находиться в компании, где самый мелкий из ребят выше его почти на голову и шире в плечах минимум вдвое.

Шон провожает парнишку взглядом до самой двери. Ник встает рядом, не без удивления посмотрев на друга.

– Какого черта я им это говорю? – произносит он, снимает с цепочки на шее кольцо, и надевает на палец.

Это оно – то самое. Я инстинктивно дотрагиваюсь до собственного безымянного пыльца, только там пусто.

Ник же продолжает:

– Все равно через пару часов они имени-то своего не вспомнят, не то что наставлений не переубивать друг друга, напугавшись до смерти.

Шон пожимает плечами и снова утыкается взглядом в сцепленные на коленях руки. Действительно, вопрос риторический.

– Вот это сервис, – сняв кофе и посыпанный сахарной пудрой пончик прямо с подноса, Арт пристраивается рядом, опираясь ногой о стену. Подмигивает уходящей официантке.

– Как тебе кусок в горло лезет? – удивляется Рид.

Арт многозначительно смотрит на него. Его широкий рот вымазан в сахаре. Он ничего не отвечает, лишь помахивает откусанным пончиком перед лицом у друга. Тот закатывает глаза.

Ник не обращает на них внимания, а неотрывно и безучастно смотрит в огромное, от пола до потолка окно.

– Лейтенант, вас Максфилд вызывает.

Ник оглядывается на парней, минуту медлит, потом кивает друзьям и уверенно шагает к выходу.

– Ник, – окликает его Шон. – Кольцо.

– Черт, – Ник снимает тонкий обруч и, подмигнув, перебрасывает его другу. – Пусть пока побудет у тебя. – Он оборачивается и бросает напоследок: – Через пять минут буду.

Я включаю перемотку, постукивая ногтем по столешнице. Но проходит пятнадцать минут, полчаса, а Ника все нет, зато я вижу себя.

Меня ведут… Хотя, нет, скорее тащат, потому что я вырываюсь, как дикий зверь, отбиваясь от чужих рук и цепляясь за все, до чего могу дотянуться. По щекам текут слезы, но никто не обращает внимания. Толчком в спину я влетаю в кабинет отца, и дверь захлопывается. Как и моя надежда узнать, что было дальше. Потому что камер там нет.

Я перематываю еще немного. Смотрю на мониторы над головой, снова спускаюсь вниз.

Вдруг тишину нарушает грохот, будто кто-то запустил в соседней комнате фейерверк. Пульс ускоряется, стучит в голове. Слишком много времени я уже потеряла.

И тут на одном из экранов мелькает отец. Он делает шаг назад, открывая обзор, и в комнате появляется доктор, наполовину скрытый плечами охранников. Они расступаются перед широкими шагами полковника, и теперь я вижу, куда он направляется. У дальней стены установлены пять кушеток в вертикальном положении, к одной из которой привязан Ник. Его руки и ноги зафиксированы кожаными ремнями.

– Ублюдок, – шипит он отцу в лицо. – Только тронь ее!

Тот оскорбленно хмурится.

Я встаю на цыпочки, чтобы получше видеть детали, но изображение мелкое, кабинет огромный и все такое светлое, что стены вдалеке сливаются в сплошное белое полотно.

– Я столько вложил в тебя, щенок, а ты позволил себе посягнуть на мою семью, когда я твою спас. Я вырастил вас с Джессом, как отец. Научил всему. А что ты сделал?

Несколько секунд они неотрывно смотрят друг на друга. От висящей между ними тишины хочется взвыть, исполосовать ее на кусочки, только чтобы молчание это прекратилось.

– Что в тебе такого особенного, Ник? – шепчет отец. – Ты с самого детства только и занимаешься тем, что доставляешь проблемы. Ведешь себя, как отморозок, игнорируешь правила, отказываешь от всего, за что другие готовы глотки рвать, отталкиваешь всех вокруг, а люди все равно к тебе тянутся. – Каждое новое слово он произносит все громче, распаляясь. – Я могу понять Джесса, он твой брат. С Кавано и Ридом все тоже предельно ясно. Даже Виола повела себя предсказуемо. Ожидать здравых поступков от глупой девчонки не стоило, но Тайлер…

– Не смей говорить о нем, – чеканит Ник.

– Почему? – невозмутимо спрашивает отец и, клянусь, он улыбается. – Потому что про друзей нельзя иначе? А про лучших из них тем более?

Ник молча сжимает кулаки, и кажется, что руки его трясутся, но не от волнения, а от злости. В голове стучит лишь одна мысль: если он вырвется, то убьет любого.

– Ты не заслуживал его дружбы. Также, как и не заслуживаешь Виолу, – произносит сквозь зубы отец.

И на этот раз Ник молчит. Он согласен.

Я касаюсь монитора пальцами, готовая упасть на колени и умолять его не слушать, потому что знаю правду.

– Это не вам решать. И уж точно не мне.

– Ты считаешь? – удивленно произносит отец. – Обнулите последние полгода Виолы, – командует он. – Я заберу ее через час и помещу в госпиталь. Предупредите персонал заранее, что потеря памяти – результат несчастного случая.

– Сэр, но сейчас все оборудование настроено на Эхо, – возражает доктор. – У нас больше двух десятков парней, которые прямо сейчас ожидают загрузки. Лаборатория и так рассчитана лишь на пятерых за раз. Перенастройка займет не меньше суток.

– Тогда загрузите ее с вместе с мистером Лавантом, – обрывает его отец. – Тонуть, так вместе. Ника потом заприте до моего возвращения. Все дневники приказываю изъять. Он не заслуживает собственного прошлого. – Глаза Ника в ужасе расширяются. – Может, тогда ты научишься вести себя как подобает солдату.

С неприкрытым отвращением, будто схватил что-то мерзкое, отец наклоняется и достает из сапога Ника нож.

– Семье уже отправлено официальное письмо о твоей гибели, – говорит он, покидая комнату. – Не беспокойся, ты погиб как герой. Честь своих солдат для меня превыше личных обид.

Стеклянная дверь с шипением закрывается, выпуская отца и доктора наружу и оставляя Ника один на один со сказанным.

– Я не буду брать на себя ответственность, – предупреждает доктор. Мужчины сцепляются взглядами, и даже сквозь экран можно ощутить, как атмосфера накаляется. – Мы не разу не подключали к Эхо неподготовленных людей. Да и дело даже не в том. Как отца я понимаю вас, но… Фрэнк, она ведь забудет всё.

– Я обещал ее матери позаботится, я ни разу не нарушил своего обещания. Сейчас за нее решаю я. Это приказ, выполняйте.

От ощущения собственной беспомощности и слабости к горлу подкатывает тошнота. Закрыв глаза, я заставляю сердце замедлиться, а иначе стук его будет слышен на всю лабораторию. Я не должна чувствовать себя настолько разбитой из-за слов отца, ведь догадывалась, что моя амнезия – его рук дело, но не могу сдержаться. Внутри все кровоточит. Ведь он же отец…

Столько раз я прогоняла эти мысли, неосознанно оправдывая его действия, чего он не заслуживал.

Он лишил меня всего.

А это предательство совсем иного уровня.

Я заставляю себя прекратить анализировать, потому что если продолжу, сдержать рвущуюся наружу истерику уже не выйдет. Заталкиваю обиду обратно в грудную клетку, пусть там от количества боли уже и так нет места, и накрепко запечатываю.

Отец уходит, а я не в силах сдвинуться, смотрю ему вслед, чувствуя, как последняя нить, связывающая меня с этим человеком, натягивается, скрипит и с глухим хлопком обрывается. Он меня не услышит, но я не могу сдержаться и шепчу:

– Но я ведь не вещь…

Замок щелкает, и только тогда я понимаю, что не слышала шагов.

Я закрываю программу. Мониторы гаснут. Скрипит дверная ручка, и я бросаюсь за стоящий справа стеллаж, прижимая коленки к груди, надеясь лишь на то, что охранник не станет осматривать помещение.

– Максфилд здесь, – произносит неизвестный голос и цокает языком. – Опять злой, как черт.

– Как всегда не вовремя приехал, – вторит другой.

Свет зажигается, а значит, мне недолго осталось сидеть незамеченной. В поисках куда бы спрятаться, я верчу головой, пока не замечаю открытую дверь, похожую на ту, что обычно ведёт в кладовую. Остаётся лишь надеяться, что по ту сторону вместо привычного хлама окажется выход. Опираясь на ладони и колени, я подползаю ближе и, стараясь не дышать, заглядываю внутрь.

Лестница.      Разумеется. Это здание соткано из коридоров и лестниц.

Стараясь не бежать и ориентироваться по табличкам на этажах, я спускаюсь вниз. Сворачиваю направо, иду минуту, другую. Время не терпит. Ноги сами несут вперед. Двери мелькают однотипными полотнами и нет им конца, и наконец я останавливаюсь, понимая, что окончательно заблудилась.

Я делаю два длинных вдоха, стараясь не поддаваться панике. Здесь меня никто не знает. У меня еще есть время, чтобы найти выход.

И вдруг свет гаснет.

Я застываю на месте. Надежда на спасение, успевшая за это короткое время зажечься внутри, потухает следом. Глаза не могут привыкнуть к темноте. В коридоре, где нет окон, она ощущается безмерной, словно вселенная. Я пытаюсь идти, но стены вырастают будто из-под пола, в местах, где их совершенно не должно быть. Эти бесконечные коридоры как моя жизнь, в лабиринтах которой я потерялась и заблудилась, и выхода не найти.

Стараясь сохранять спокойствие, я касаюсь прохладных стен кончиками пальцев. Срабатывает аварийное освещение, разрывая тьму красными огоньками на полу. Боже, спасибо!

Я подлетаю к табличке с картой эвакуации и понимаю, что забрела слишком далеко. В крыло, допуска в которое у Блэйк нет.

Рука сама тянется за ухо, чтобы включить наушник. Арти меня убьет. А Шон разровняет землю над моим несчастным прахом. Но выбора нет, поэтому я выдавливаю тихое «Прием».

– Прием, – тут же отзывается Арт. Позади него слышатся шаги, он то ли бежит, ударяя тяжелыми подошвами по бетонному полу, то ли за ним гонятся.

– Мне нужна помощь, – шепотом прошу я.

– Где ты? Все еще в первом блоке?

– В третьем, – сощурившись и сжавшись, отвечаю я.

– Какого лешего тебя занесло в третий? Это же противоположная сторона комплекса.

– Я потом расскажу. Мой пропуск здесь не работает. Свет погас.

– Возвращайся через крышу. Найди любую лестницу и поднимайся наверх, пока не попадешь на улицу. Там сориентируешься, куда бежать.

«О нет, только не через крышу», – едва не вою я. Поврежденная лодыжка – память о прошлом забеге по крышам – принимается противно ныть, словно подтверждая мое плохое предчувствие.

– До связи, – бросает напоследок Арт, и его голос растворяется в стуке моих шагов.

В коридоре по-прежнему висит тишина. Что бы Шон не задумал, действуют они с Артом явно далеко от этого места. Я сворачиваю в первый лестничный пролет и несусь наверх, пока ступеньки не кончаются. Лампочек тут нет, поэтому двигаться приходиться на ощупь. Руки машинально тянутся обшаривать стены, и наконец нащупываю ручку.

Хоть бы вышло.

Замок поддается, и дверь открывается. В глазах белеет от яркого света. Я с силой прищуриваюсь, пытаясь сообразить, куда идти. Сердце бьется на пределе, а нервы натянуты так, что прикоснись – и, как струны, лопнут, ведь на плоской крыше посреди бела дня я как муха на ладони.

Я осматриваюсь. Позади меня лес, значит, центральный вход слева. Доберусь до аварийного выхода и спущусь вниз, а потом покину его, как сотрудник лаборатории, решаю я. И снова бегу.

Единственное, что я слышу – мое влажное дыхание и хруст снега под подошвами.

Вдох-выдох.

Холодает. Я стараюсь не думать о том, что пальто осталось внизу.

Я стараюсь не думать вовсе, но невольно погружаюсь в воспоминания, прочитанные и подсмотренные, мои собственные и принадлежащие парням, теперь уже из этой реальности, жестокой и правдивой.

Я вижу отца, взгляд синих глаз которого, серьезный и упрямый, говорит мне, что такое отношение я заслужила.

Он уходит. Мне пять, и я плачу в подушку, но не жалуюсь маме.

Мне двенадцать. Он высаживает меня у женского пансионата и уезжает. Снова.

Мне двадцать один. Я стою перед монитором, разбитая и разрушенная, и не удивительно, но опять вижу лишь его спину.

«Я отдал свой долг».

Вдох-выдох.

Я вижу Тайлера.

Бегущего. Прячущегося. Дерущегося. Запутавшегося тринадцатилетнего мальчишку, стоящего с занесенным ножом.

«Потому что смерть никого не отпускает просто так».

Вдох-выдох.

Я вижу Ника, беспомощно плачущего над гибелью лучшего друга на полу отцовской лаборатории.

«– Ви, я не хочу говорить об этом. Все в прошлом. А прошлое стерто. Зачем ты снова пытаешься воскресить его?

– Потому что прошлое – это часть тебя. А я хочу знать. Тебя.

– Хочешь знать, почему я стал таким ублюдком?»

Вдох-выдох.

И я не хочу этого видеть.

И не хочу знать.

Поэтому бегу быстрее.

Пока крыша не кончается.

Дергаю за ручку.

Захлопываю за собой дверь.

Внутри темно и тихо.

Слишком тихо.

Но это хорошо. Так ведь и должно быть.

Но не успевает в голове промелькнуть последняя фраза, как кто-то прижимает руку к моему рту и грубо толкает в стену. Окружающие предметы расплываются. Последнее, что я замечаю – силуэт мужчины, горящие огнём глаза и дикую улыбку, напоминающую оскал. Я пытаюсь закричать, но стремительно проваливаюсь куда-то.

В место, где тепло.

И солнечно.

Туда, где я не забыла надеть пальто.

Приятная нега растекается по коже. А потом мир опрокидывается.

Я медленно открываю глаза и понимаю, что никакого тепла и солнца тут нет. Кое-как свожу в фокус окружающие предметы.

Вокруг серые бетонные стены. А ещё много света, режущего глаза.

Я пытаюсь пошевелиться, но руки стянуты за спиной. Пол плывет. Последствия транквилизатора дают о себе знать тошнотой и вялостью в ногах.

Первым накатывает осознание, что я попалась. Подвела парней, ведь они ни за что меня не оставят.

Следом приходит страх. За себя, за них, леденящий ужас.

А потом время на секунду замирает, и я будто слетаю с обрыва на огромной скорости. Потому что чувствую его присутствие раньше, чем поднимаю голову. Уже заранее зная, куда смотреть.

Через толстое стекло в соседней комнате точно в такой же позе сидит Ник.

От одного взгляда на палитру красно-фиолетовых гематом на его лице сжимается желудок. Я не могу отлепить взгляд от его заострившихся плеч и коленей, впалых щек и падающей на лицо челки, еще сильнее подчеркивающей худобу. Он поднимает голову, глядя прямо на меня, но не замечает. Даже яростный блеск в его глазах, который невозможно вытравить ни одним известным мне способом, не производит обычного колкого эффекта. Ник устал. И это видно.

Я до боли закусываю щеку, чтобы не дать шанса слезам. За спиной кто-то громко восклицает:      – Ну наконец-то бродячая дочь вернулась домой!

Я резко поворачиваю голову, тут же морщась от боли в шее и головокружения.

Волосы цвета беззвездной ночи. Синие глаза с низкими бровями, слегка нахмуренными, будто заранее не одобряют всего, что я могла бы сказать или сделать. И этот командный тон.

Колкий взгляд отца тут же проникает в подсознание, принимаясь ворошить архивы памяти, вытряхивая воспоминания наружу: его рука, крепко сжимает мой локоть; пощечина; сворачивающийся ужом страх от одного лишь увиденного на экране телефона слова "отец".

Его присутствие, как и прежде, заставляет цепенеть, но я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Я больше не та, что была раньше, поэтому отвечаю:

– А тебе не все равно?

– Меня во многом можно обвинить, но только не в равнодушии, – отвечает полковник. – Особенно по отношению к тебе. Как видишь, даже твой друг здесь. Я старался. Надеюсь, ты рада его видеть?

Я игнорирую вопрос, заранее зная, что он риторический. Почувствовав тошноту, хочу вскочить со своего места, сорваться и бежать, но не могу даже рукой пошевелить, потому как она накрепко привязана к стулу. Охранник у меня за спиной предупредительно откашливается.

Отец встает передо мной и заглядывает в глаза.

– Скажи мне, Виола Максфилд, разве оно того стоило? – Он разговаривает со мной, как с маленьким ребенком. Мягко, но в то же время отчитывая. Хочется спрятаться, потому что неизвестно откуда взявшаяся вина вдруг отзывается глухим стыдом. Я снова подвела его, а это самое страшное – не оправдать отцовского доверия. – Ты в очередной раз совершила ошибку, – укоряет отец, и в груди вдруг что-то оживает, что-то спрятанное под самыми тяжёлыми могильными плитами, внезапно воскресшее после этих слов. Память услужливо возвращает прошлое. Возвращает холодный взгляд и острые, жгущие изнутри упреки: «только я знаю, что для тебя лучше», «прекрати заниматься ерундой», «не трать моё время, Виола, оно стоит дороже, чем ты можешь себе позволить», и я думаю, какой же была наивной. Теперь я точно знаю, что такое настоящий страх.

Страшно – понимать, что иллюзии, которые ты так долго строил, окружая ими себя, словно воздушным замком, в миг рушатся, опадая под ноги разбитым доверием. Что твоя жизнь – не более, чем возврат долга.

Страшно – знать, что твой собственный отец использовал тебя, обманул и предал. И готов сделать это снова.

Страшно – глядеть в глаза сидящего напротив. Того, кто, несмотря ни на какие удары, собирает себя по кусочкам, продолжая ухмыляться в лицо противнику.

Страшно – чувствовать, что это конец, и никакие слова тут уже не помогут.

Но, несмотря на ужас, я отвечаю уверенно:

– Теперь я вижу, что совершила только одну ошибку. Стоило сбежать раньше.

Отец качает головой, несколько секунд меня внимательно рассматривая.

– Дело в Нике? – спрашивает он. – Зря ты цепляешься за него, глупая. Ник уже не человек. Он – биологическое оружие. И пока ты считаешь, что между вами нет разницы, с каждым его улучшением вы отдаляетесь друг от друга все сильнее и сильнее.

Сейчас он с тобой, потому то ему этого хочется, но мальчишеская спесь остынет, и что ты будешь делать потом? Ведь если он уйдет, ты никогда его не догонишь.

Будь ты чуть внимательнее, то заметила бы, что Ник никогда не мерзнет, хотя ходит в тонкой куртке, даже когда за окном лежит снег. Обращала ли ты внимание, как быстро на нем заживают раны? А его моторные навыки, его скорость… Он же словно ангел смерти, от которого невозможно уйти. Крыльев разве что не хватает.

От того, как отец восхищается Ником, словно скульптор собственной работой, внутри все завязывается узлом.

– За превосходство, моя дорогая, надо платить. В него вложено такое количество денег и сил, что ему до конца жизни не выбраться из долгов.

На Ника обрушивается очередной удар. Я зажмуриваюсь и опускаю голову, издавая при этом слабый всхлип.

– Его болевой порог не имеет на сегодняшний день равных. В начале эксперимента мы даже подумать не могли, что сможем достичь таких результатов.

Я возвращаю взгляд обратно к стеклу в надежде, что это жуткое представление закончится, но снова отворачиваюсь. Не могу смотреть на то, как на лице Ника после еще одного удара расцветает очередной кровоподтек. Отец рассказывает о нем так, будто это не человек вовсе, а вещь, которую он хочет подороже продать.