Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 342 страниц)

– Ты понимаешь, чем это чревато? А если вас там будут ждать?

– Ты прекрасно знаешь, что не будут.

– Это лишь догадки.

– Возможно. Но не забывай, полковник уверен, что мы оба ненавидим это место.

– На кой черт оно тебе надо? – нахмурившись, спрашивает Джесс. – Пусть Кавано едет один, если считает нужным. Ты эту женщину даже не помнишь.

– Зато она помнит меня, – отвечает Ник. – Ну и, возможно, есть еще одна причина. – Ник бросает на меня короткий взгляд, словно спрашивая, что я обо всем этом думаю, но я не уверена, чего он ждет. Поддержки или возражения. А может, я все это придумала, ведь когда его интересовало чье-то мнение? – Нам все равно эти дни скрываться где-то, так почему нет?

– Мне тебя не переубедить?

Они с Джессом секунду смотрят друг другу в глаза, а потом одновременно разворачиваются и идут каждый к своей машине. Вряд ли в другой, нормальной жизни, это могло бы сойти за обычный разговор двух братьев, но один бог знает, каким образом они умудряются договариваться.

Джесс нарушает тишину первым.      – Идем, Виола, – говорит он, открывая дверцу, а я застываю то ли от осознания, что Джесс впервые обратился ко мне по имени, то ли застигнутая врасплох фактом, что снова уезжаю с ним.      И возможно, надолго.

Арт вмешивается:      – Вдруг что-то случиться, ты не сможешь защитить двух девушек в одиночку. Пусть Шон едет с вами, а мы возьмем Ви.

Я неловко топчусь на месте, вжимая голову в плечи и не зная, к какой машине приткнуться.

– Представлю ее как свою девушку, – подмигивает Арти, довольный тем, что о нем так быстро позабыли.

Лицо Джесса снова становится напряженным. Он медлит с ответом, наверное, прикидывает в голове, сколько еще проблем принесет это решение. На его месте я бы Ника связала да в багажник закинула. Чтоб наверняка.

А потом касается нас троих быстрым, раздраженным взглядом.      – Как только вы въедете в город, вас засекут. Хейвен маленький, наполнен в основном портовыми рабочими. Машина привлечет слишком много внимания.

– Значит, мы туда не поедем, – отвечает Ник, открывая для меня пассажирскую дверь. – Мы поплывем.

Глава 10. Невидимые нити

– Ты взял паспорта? – спрашиваю я, сворачивая одеяло и запихивая в багажник. В ближайшие несколько дней большинство вещей нам не понадобится, поэтому мы оставляем их в машине. Ник тем временем набивает рюкзак.

– Взял, – отвечает он, отправляя на самое дно коробку с патронами.

– А зубные щетки и шампунь?

Ник смотрит на меня, вскинув бровь.      – Ви, мы туда не отдыхать едем.

– Но это не означает, что нам не нужно мыться. Да, и положи мою книгу. Хочу в дороге почитать, – прошу я, кивая на лежащий на стопке вещей потрепанный том, уголок которого смялся, как будто его старательно пожевал пес. По пути сюда я попросила парней остановить возле уличной библиотеки, совсем крошечной, переоборудованной из старой телефонной будки, где обменяла «Повелителя Мух» Голдинга на «Эффект Бабочки». Внизу книги кто-то вывел крошечными буквами слоган из одноименного фильма «Изменишь одно, изменится всё», и с тех пор эта фраза зудит где-то на донышке памяти как очень важная. Вот только почему, я не могу вспомнить.

– Для твоих книг нет места, – говорит Ник, и, судя по тому, как старательно хмурится, поглядывая на небо, погода только добавляет чёрных красок в его настроение. – Лучше возьми что-то полезное.

– Благодарю за совет, но я выберу все же книгу. Понесу в руках. Со стороны буду выглядеть куда убедительней, смахивая на туристку, чем вы с Артом, полностью в черном, как наемники.

– Как хочешь.

Ник обматывает вокруг шеи длинный шарф, захлопывает багажник и уходит за билетами. А я гляжу ему в спину, пока шаги не затихают, засовываю книгу под мышку и, не торопясь, шагаю следом.

Судовые двигатели включаются на полную мощность. «Летиция», грузопассажирский паром, отталкивается от причала, покачиваясь на волнах.

Я и сама не уверена, чего именно ждала от этой поездки. Возможно, офицеров в белоснежной форме, стройные ряды хорошо одетых людей с чемоданами и кожаными саквояжами, а может, провожающих, машущих с берега платочками огромному блестящему кораблю, но по факту все вышло совсем не так, как я себе это представляла.

Как театр начинается с гримерной, наше морское путешествие началось с порта. И уже здесь я оказалась не готова к толкотне, крику, матросской ругани и тоннам рыбы, сваленной дурно пахнущими горами прямо на землю. А еще к собачьему холоду.

Теперь я на опыте уяснила, если на суше английские зимы сносные, у воды от пробирающего до костей ветра не спасает ничего.

Дрожа как осиновый лист и поправляя норовящую выскользнуть из-под мышки книгу, я поднимаю воротник, засовываю руки поглубже в карманы и гляжу на синие волны. Потому что стоит отвести взгляд от линии горизонта, палуба перед глазами начинает покачиваться, ладони потеть, а голова тошнотворно кружиться, так что затея почитать в дороге оказывается явно неудачной. А самое гадкое – осознавать, что Ник был прав.

– Ви, ты меня слышишь? – Арти толкает меня локтем. Из-за шума я даже не заметила, когда он успел оказаться рядом. – Неделя давно прошла. Ты обещала с ним поговорить!

О, нет!

– Я работаю над этим, – отвечаю я, пытаясь протиснуться между Артом и ограждением, чтобы уйти, но Кавано преграждает мне путь рукой, не пуская.

– И? – Его слова звучат отнюдь не как вопрос.

– Что и? – глухо переспрашиваю я, раздражаясь. – Я не знаю, как все это на него вывалить! Он ничего не помнит. И более того, не представляю, как отреагирует, узнав правду, потому что… Потому что, кажется, я не очень-то ему и нравлюсь. По крайней мере именно так он сказал перед тем, как мы покинули театр.

Подняв плечи и стараясь закрыться воротником от ветра, я отворачиваюсь. Убегая и от Арта, и от проблем, я выгляжу жалко, знаю. Просто не хочу, не в силах сейчас продолжать этот разговор. Но не успеваю сделать и двух шагов, Артур хватает меня за капюшон толстовки, чтобы притормозить. Ткань натягивается и давит на горло, так что я впиваюсь в нее рукой, придерживая ворот.

– То есть ты сдаешься?

Я упрямо продолжаю смотреть мимо плеча Артура, вверх на светящиеся огни верхней палубы.

– Потому что в таком случае у меня не остается выбора, кроме как самому ему рассказать.

Арт смотрит на меня измученным взглядом, и становится стыдно, что я и его втянула в эти игры. Но, уговаривая на сделку, я не подозревала, насколько все окажется сложно. На глаза наворачиваются слезы. Наверняка из-за порывистого ветра, бьющего по лицу.

Когда по щеке скатывается первая соленая капля, я стираю ее большим пальцем.

– Дурацкий ветер!

Губы Кавано медленно разъезжаются в ухмылке.

– Чего лыбишься? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь не улыбнуться в ответ, потому что когда Арт скалиться – невозможно сдержаться. – Я, между прочим, страдаю.

– Ни один парень не стоит того, чтоб из-за него страдать.

– А тебе-то откуда знать?

– Я ж сам парень.

– Ох, Арт, у тебя всегда все так просто.

– Жизнь вообще незатейливая штука, мне не ясно, чего вы все так усложняете, – пожимает он плечами, разводя руки в стороны.

Я смеюсь из-за нелепости собственных слез, стирая их с щек и швыркая носом. Наверняка все лицо еще и покраснело вдобавок.

– Что-то случилось?

Я поворачиваюсь.      Ник вытягивается передо мной, попеременно глядя то на меня, то на Арта. По его выражению лица ясно, что и слезы и сопли он застал.

– Погляжу что там, на верхней палубе, – говорит Артур и несколько секунд молча смотрит на меня, желая убедиться, что наш разговор не прошел даром. Но я столько раз обещала ему набраться мужества, что мне уже стыдно смотреть ему в глаза.

Знаю, он желает добра. Но говорят, если помочь бабочке вылупиться, она никогда не сможет летать. Может, и с чувствами также? Надо просто дать им возможность самим отрастить крылья?

Взгляд Ника скользит по моему покрасневшему носу вниз, к обветренным губам. Глядя, как я пытаюсь закрыться от холода, он выгибает бровь.

– Ради Бога, молчи, – переключаюсь я в режим обороны. Самое время ему произнести что-то в стиле «Я же тебе говорил», но вместо этого он забирает из моих рук книгу, снимает шарф и наматывает его вокруг моей шеи. А потом встает рядом, подтягивает съезжающую лямку рюкзака на плечо и молча глядит на воду.

Шерстяная пряжа еще хранит тепло тела и запах. Ему невозможно дать конкретное название, потому что это не аромат одеколона, скорее что-то едва уловимое, мужское. Так, наверное, пахнут его волосы или кожа в месте, где плечо переходит в шею.      Ох, нет! Стоп!

Я издаю стон, но понимаю, что он не имеет ничего общего с ощущением обреченности, которое пытаюсь изобразить. Это поражение в войне, которую я вела против себя. И впервые я не просто принимаю его с честью, я ему рада.

– А как же ты?

Ник едва наклоняет голову.      – Порядок, – отвечает он. – Терморегуляция и прочее. Мне не так уж холодно.

Если бы я писала пьесу, здесь было бы слово «вздох».

В этот момент я благодарна, что никто не видит моего лица. Потому что улыбка на нём шире, чем могут позволить любые правила приличия.

***

– Это здесь, – говорит Ник, сверяясь с картой города, и оглядывается. Ни он, ни Арт не вспомнили дорогу к дому, где прошло их детство. Остановившись на перепутье, парни переглянулись, а потом одновременно замолчали. Выглядел этот момент жутко.

Оставить автомобиль в порту было верным решением, потому что машин в городе почти нет. Изредка мимо пробежит собака или крыса, и тут же скроется, юркнув в узкую щель под забором. Это место как декорации для съемок фильма, только актеры разошлись на обед между дублями. Каменные дороги, крошечные домики поросшие мхом и китайским лимонником наполовину, а то и до самой крыши. Некоторые с деревянными ставнями, какие можно встретить лишь в старых журналах про сад. На первый взгляд – идиллия. Но стоит заглянуть за фасады – декорации кончаются. Ни чистоты, ни порядка.

Возле нужной нам двери криво приделана круглая вывеска. Что написано на ней не разобрать. Слова стерлись временем, а краска облупилась. Артур, неуверенно улыбнувшись сам себе, стучит.

За дверью слышатся шаги, шуршание, щелчок замка, а потом на пороге появляется низкая женщина с пучком на голове в длинном, до пола, махровом халате. «А они с Артом совсем разные», – думаю я.

На вид невозможно определить возраст. Лицо женщины словно полустертый и смятый рисунок. Кожа, как почва, истощенная ветрами и солнцем, тонкая, как пергаментная бумага, и покрыта мелкими морщинками. Вокруг рта глубокие складки.

В ожидании долгожданных объятий воссоединившихся родственников я широко улыбаюсь.

– Зия! – восклицает Арт, но в ответ тетушка захлопывает перед его носом дверь.

– Что ж, похоже, она рада нас видеть, – произносит Ник, и повисает самая странная в мире пауза.      А потом, не говоря ни слова, парни вдруг одновременно начинают хохотать.

Спустя минуту Арт сам впускает нас внутрь. По ту сторону – обычная темная гостиная. Низкая и вытянутая. Только когда глаза привыкают к полумраку после яркого света, я вижу, что комната выглядит как гроб в цветочек. Все, начиная от занавесок и заканчивая ковриком под моими ногами, собрано либо из разноцветных кусочков ткани, либо из одного, но аляпистого. В центре этого цветочного безумия – висящее на стене распятие, вокруг которого на крошечных полочках расставлены статуэтки девы Марии.

Тетя Артура, сложив руки на груди, сердито щурится.      – Тебе придется многое объяснить, Артуро, – угрожает она, подходя ближе и замахиваясь на него костлявой рукою. – Как минимум почему ты имел наглость пропасть на два месяца, а теперь являешься сюда как ни в чем не бывало!

– Обещаю, расскажу все, – покорно отвечает тот, соглашаясь на ее условия и обнимая за плечи. А потом машет рукой, указывая на друга. – Зия, ты помнишь его? Это Ник.

– Господи-Боже, – бормочет женщина, окинув Лаванта взглядом, говорящим больше любых слов. – Только его не хватало для полного счастья.

В этот момент я с трудом сдерживаю улыбку.

– А это Виола. Его девушка, – как ни в чем ни бывало продолжает Арт, а я едва не раскрываю от удивления рот, когда понимаю, что он творит. Раз уговоры не подействовали, Артур решил пустить в ход тяжелую артиллерию.

– Нет, – пытаюсь вымолвить я. – Мы не совсем… – но тетка Арта уже исчезает в дверном проёме на кухню.

Я стреляю взглядом в сторону Ника, но его эта ситуация, кажется, забавляет.

– Арт, – шепотом кричу я, – что ты устроил?

Кавано пожимает плечами.

– Все лучше, чем быть одинокой и незамужней, – подмигивает он. – Моя тетя строгая католичка.

И тут я понимаю, что лучше бы не отнекивалась от Ника.

– О, Боже! – Я закрываю лицо руками. – Она наверняка ходит в церковь каждое воскресенье. А я заявилась без приглашения в чужой дом.

Артур уже не сдерживает смеха. Фигурки девы Марии глядят на меня со стен с упреком.

– Да еще и в компании двух взрослых парней. Представляешь, что она подумает?

Лишь секунду на его лице мелькает тень раскаяния, но ее тут же смывает широкой улыбкой.      Еще никогда я не испытывала такого желания кого-нибудь прибить.

– Да я готова со стыда...

– Не лобызайтесь перед распятием, а на остальное я готова закрыть глаза, – хрипит Зия, бесшумно приблизившись так, что от неожиданности я подпрыгиваю.

Ник хмыкает. Прислонившись к дверной раме со скрещенными на груди руками, он молча наблюдает, и происходящее его ни грамма не заботит.

– И стыдно тебе прежде всего должно быть за прическу твоего парня.

Выражение лица Ника резко меняется.

– Что он у тебя как пастушья собака?

Я не сдерживаю улыбки. Моя неловкость от пребывания в этом доме странным образом испаряется. Оказывается, в эту игру можно играть вдвоем.

– А он не хочет, – жалуюсь я.

– Что значит «не хочет»? – возмущенно спрашивает хозяйка. Эта женщина начинает нравиться мне все больше и больше.

Шаркая по полу, она подходит к Нику, велит жестом наклониться и, прищуриваясь, отодвигает за плечи на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть.

– Не было в моей жизни еще такого мужика, который бы отказался делать то, что я сказала. Идем, заодно расскажешь, как жил, – и кивком головы указывает шагать следом.

Ник ошарашенно озирается по сторонам в поисках поддержки.      Бесполезно.

Я незаметно машу ему рукой.

– Только не трогайте мои финики, – кричит напоследок женщина, пальцем указывая в направлении крошечной кухни, которая забилась в угол комнаты, отделенная от коридора и гостиной лишь парой стульев. – Эти колонии настолько обнаглели, что подняли цену на полтора фунта. С конца прошлого года в лавку не захожу. Артуро, ты помнишь Глена? Помер, теперь там заправляет его сын, такой же скряга.

– Я завтра куплю, – уверенно заявляет Арт. Что стало с уговором о том, что вечером мы возвращаемся, я не спрашиваю.

Вместо этого осторожно заглядываю в приоткрытую дверь ванной. Ник сидит на трехногой табуретке. Зия у выдвинутого ящика, полного всякого хлама, то ли бурчит, то ли напевает что-то, хрипло, немелодично. Кажется, я наконец ухватываю, что роднит эту женщину с Артом, и чем дольше наблюдаю, тем больше убеждаюсь в собственной правоте. Они оба плюют в лицо чужому мнению, словно говоря: вот он я, и ничто не заставит меня вести себя так, как вам хочется.

Я так глубоко ухожу в собственные мысли, что не замечаю, когда гроза этого дома поворачивается в мою сторону.

– А что насчет тебя, девочка? – спрашивает она, и я тут же прячусь обратно, возвращаясь в гостиную. – Нико уже сделал предложение?

Ее слова вызывают самую нелепую улыбку. Артур захлебывается от восторга. Тактичными всех членов семьи Кавано точно не назовёшь.

– Нет, тетя Клара, – отвечаю я. – У нас с этим также сложно... как со стрижкой.

Она тихо ругается по-итальянски, удивительно, но Ник даже что-то ей отвечает, а потом я слышу, как она отвешивает ему подзатыльник. Уверена, после такой взбучки у кого угодно пропадет желание не только жениться, но и связываться с женщинами вовсе.

– Как он её понимает? Учил итальянский? – спрашиваю я Артура, с интересом рассматривая старую мебель, потертые ковры и подсыхающие цветы в горшках. Вдоль стен, на подставках, стоят фигурки слонов. Я подхожу ближе.

– О, только ругательства, – отвечает Арт. – Его папаша был так себе родителем, так что мы много времени проводили здесь или в общине.

Я хочу спросить Арта про его родных, но не вижу среди вещей никаких о них упоминаний. Даже на каминной полке – слоны, слоны, слоны. Каменные, деревянные, фарфоровые. От крошечных, не больше ногтя на мизинце до размером с кошку. Я беру одного в руки и замечаю позади единственное фото – маленького Артура, – его голова обмотана бинтами, но улыбка так же широка, как и обычно, – и стоящую рядом с недовольным видом более молодую версию Клары.

– Твоя тётя клевая, – говорю я, улыбаясь, и на секунду становится стыдно перед ней за ту ложь, что мы пусть и не по своей воле, разыгрываем. Из ванной доносится звуки работающих ножниц. – А она и правда стричь умеет?

– Еще бы. Кто, по-твоему, стриг меня в детстве?

Против этого и правда сложно что-то возразить.

Арт сбегает на кухню, тут же принимаясь греметь холодильником. Я остаюсь одна и, не зная, чем себя занять, пока жду парней, беру со столика прошлогодний журнал, уповая на то, что со стороны мой интерес к чтению выглядит вполне естественно. Только прочесть его, не разорвав страницы, невозможно. Все склеились.

Примерно час спустя я поднимаю взгляд на звук отворившейся двери.      – Глянь на него. Хоть на человека стал похож.

Я вхожу в ванную и застываю на месте. От густой шевелюры Ника осталась примерно половина. Волосы на макушке почти не потеряли длины, а затылок и виски пострижены коротко, открывая шею. Выглядит он настолько непривычно аккуратным, что я мнусь возле входа, не зная, что сказать и вообще стоит ли.

Собрав в одну руку расчёски и ножницы, Зия протискивается мимо, проталкивая меня внутрь, прямо к Нику.

Ванная крошечная и тесная. Настолько, что при желании Ник сможет коснуться руками стенок. Единственное место, где можно встать, – между его разведенных коленей. Лицо тут же обдает жаром. Хотя и тот факт, что ему пришлось выслушивать выговор, притворившись моим парнем, уже достаточно неловкий.

Чтобы занять руки, я тяну за тесёмки и стряхиваю волосы с пелерины, не менее цветастой, чем все в гостиной. Ник отряхивается. Наклоняется в сторону, оглядывая нового себя в потемневшем зеркале над расколотой раковиной.

– Я подумал, что пока мы здесь, я бы смог помочь тебе с Эхо, – вдруг говорит он, проводя пару раз рукой вверх-вниз по непривычно коротким волосам на затылке.

Я приподнимаю брови, ожидая объяснений, но в уборной снова распахивается дверь.

– Нравится?

Я киваю, неловко улыбаясь, и, сама того не замечая, принимаюсь нервно гладить Ника по голове, но жест этот больше походит на то, как чешут за ухом собаку.

Ник перехватывает мою руку и дергает, сажая к себе на колени. Я изумленно ахаю. Самое трудное – изображать в этот момент адекватность, потому что его руки смыкаются вокруг моей талии.

Именно поэтому я ненавижу врать. Сложно притворяться влюбленной в парня, к которому ты на самом деле чувствуешь что-то, не производя при этом впечатление дурковатой. Мы откровенно лажаем, и это при том, что являемся парой всего час.

– Сейчас принесу постель, сами разберётесь как будете спать. Кровать там одна.

– Grazie, Клара, – умудряется сидя раскланяться Ник, да еще и со мной сверху, – но мы ненадолго. Планировали уехать вечером.

Она возмущается:      – Артур сказал, вы останетесь. – Кажется, это утверждение, с которым бесполезно спорить.

– Нет.

– Пожалуйста, позволь ему побыть здесь еще немного, – прошу я, вспоминая светящиеся счастьем глаза Артура.

Ник хмурит брови:      – Мы же договорились, значит, больше не будем это обсуждать.

– Нет, давай все же обсудим, – настаиваю я. – Всего день.

– День, говоришь? – Ник на секунду задумывается. Выражение его лица медленно меняется. И это плохой знак. – А вообще, ты права. Что ужасного за день случится?

Врет он. Сам наверняка уже что-то замыслил. Но не успеваю я рта раскрыть, мои догадки тут же подтверждаются:      – Тогда мне тоже нужно уйти. Хочу заглянуть кое-куда.

– И куда же? – спрашиваю я, оборачиваясь. Выходит таким тоном, который я сама от себя не ожидала.

– Домой, – отвечает он. – По крайней мере туда, где раньше был мой дом.

– Нет, ты не должен этого делать!

– Ты еще поучи меня.

Выкрашенные зелёной краской стены едва различим эхом отражают наши препирательства.

– Скажите ему, – обращаюсь я к тете Арта в поисках поддержки. Она молча улыбается. Хоть я и не вижу глаза сидящего подо мною, уверена, он возводит их к потолку. – Идти черт-знает-куда, на ночь глядя, в одиночку? – Поворачиваюсь и добавляю шепотом: – Если тебя убьют… Джесс мне этого не простит.

Ник кладет руку на грудь и, вложив в эти слова всю иронию, на которую только способен, отвечает на выдохе:      – Я изо всех сил постараюсь выжить.

Мне хочется до боли дать ему по голове чем-то тяжелым, но остаётся лишь бессильно закрыть глаза и, пользуясь возможностью, что Зия ушла, наконец слезть с его колен.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Ник подхватывает куртку и наклоняется зашнуровать ботинки. Я же усаживаюсь в кресло и веду себя так, словно мне нет никакого дела, что он смывается, ведомый одному ему известными мотивами.

Слышу: направляется ко мне. Глаза не поднимаю.

– Ты все еще хочешь, чтобы я помог?

Я откладываю журнал обратно на заваленный всяким хламом столик.

– Тогда вставай, – произносит Ник командным тоном, и я задираю голову, чтобы видеть его лицо.

– Сейчас?

Он кивает, глядя на меня сверху вниз. Я смотрю на улицу. За окном стемнело.

– Надеюсь, ты не будешь тренировать меня также, как это делал Шон? – заранее уточняю я.

Ник ухмыляется:      – Что ты, я буду издеваться гораздо сильнее.

***

Когда Ник сказал, что согласен учить меня, я ожидала совсем другого. Ментальных упражнений, уроков концентрации внимания и длинных лекций, которыми изводила нас Рейвен. Но вместо этого мы идем по мощеным спящим улицам. И чем дальше отдаляемся от центра, тем меньше фонарей освещают дорогу.      В воздухе стоит запах мокрой древесины. Я прибавляю ходу, чтобы поспеть за широким мужским шагом.

И вот тот самый дом. Смотрит на нас безжизненной чернотой окон. На калитке болтается новый блестящий замок, настолько неуместный на поржавевшем заборе, как будто попал сюда из другой эпохи. Наверное, Джесс, уезжая, повесил, чтобы воришки не забрались. Хотя кто позарится?

Мы заходим с черного хода. Ник, заперев дверь, проходит ко входу в кухню и скептически оглядывает комнату.      Большая ее часть занята коробками с вещами. Прямо в центре на столе – стопка счетов и немытая посуда. Вокруг грязно, куча пыли и паутины.

«По крайней мере, тут наше Эхо никто не услышит», – думаю я, присаживаясь на стул и пытаясь не обращать внимание на ощущение, что от напряжения треснут стены и крыша надо мной обвалится. Потолок первого этажа слишком низкий, угнетающий, и почему-то кажется, что так дом пытается от меня избавиться, выдавив из себя.

Ник молчит. Смотрит хмуро.      Я даю ему время.

– Отец считал, что я погиб как герой, видимо, – наконец произносит он, но на последних словах голос затихает.

Снова пауза.      Лучше бы ругался, разбил что-нибудь. Потому выносить тяжелое молчание мне уже не под силу.

Ник подходит к шкафу и достает что-то с полки. Я вижу, как его губы сжимаются, прежде, чем он переводит на меня взгляд. А потом протягивает деревянную рамку, где под стеклом в лунном свете поблескивает медаль. Крест «За отличную службу». Посмертно.

От холода или нервов руки начинают мелко дрожать.      – Прости, – зачем-то говорю я, не в силах посмотреть ему в глаза.

Ник отмахивается.

– Тебе не за что извиняться. Не мне рассказывать, что дети не в ответе за то, что творят их отцы, – говорит он, а потом добавляет: – Отойди. – Забирает из моих рук рамку и надавливает двумя руками по краям. Стекло хрустит, покрываясь паутиной трещин, и на пол сыпятся осколки.      Я бросаю короткий взгляд на лицо напротив. Губы Ника кривятся в усмешке. Несколько секунд он смотрит на медаль, а потом прячет в карман.

– Ты знаешь, что с ним произошло? – осторожно спрашиваю я, тут же краснея от собственной нетактичности.

– Не выдержало сердце.

Ник снова замолкает. И когда я решаю, что на продолжение разговора не стоит надеяться, вдруг тихо добавляет:      – Джесс ездил домой, а я даже на похоронах не был. Не появлялся десять лет, – говорит Ник, и я сжимаю в карманах руки в кулаки.

С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли себя простить, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели?

Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он сам себя загонит. Вот почему не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

– Мы никогда не ладили. Я всегда считал, что он меня ненавидит.

– Ник… – Я бы хотела взять его за руку, чтобы показать, что рядом и готова поддержать, но не осмеливаюсь. В этой реальности Виола и Ник не вместе.

– Хорошо, пусть не ненавидит. – Он пытается перефразировать слова, но ведь смысл остается тем же. – Я даже по нему не скорбел толком. Интересно, видел ли это отец? Наверняка впервые в жизни мной гордился.

Его тон голоса ровный и спокойный. Он говорит это так, будто слова ничего не значат, но от них пробирает холодом.

– Я никогда не плакал на похоронах.

Ник опускает взгляд на разбитую рамку в руке, а потом, покачав головой, возвращает взгляд.

– Черт, это ложь. – В каждой линии его напряженной позы читается борьба с собой. – Джесс никогда не плакал. Даже в день маминых похорон… Я помню отца и брата, но не помню в их глазах слез. Это называлось чертово мужество, – горько ухмыльнувшись, он отбрасывает рамку в сторону. Она раскалывается надвое. Я вздрагиваю. – Наверное, оно передается генетически. Вот только мне не передалось. Еще один человек, перед которым я даже оправдаться не смогу.

– Думаешь, надо?

– Было лишь двое, чью смерть я оплакивал. И отец не входит в их число.

Не нужно спрашивать, кто эти люди. Мама и Тай. Все, что мне важно знать:      – Ты читал его дневник? Тайлера?

Ник разворачивается и кивает, чтобы я следовала за ним. Мы поднимаемся по лестнице. Слышен только стук шагов. Никогда еще так отчаянно я не мечтала, чтобы он ответил «нет», но когда уже не надеюсь на ответ, слышу тихое:      – Лучше бы не читал.

Ник подходит к окну, отодвигает шторы. Пару секунд вглядывается в темноту и, убедившись, что на улице все спокойно, садится на кровать.

– Хочешь правду? – я заговариваю первой. Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Может, тоже хочу открыться в ответ на несвойственную нам обоим искренность. – Иногда мне кажется, что мой отец не такой плохой человек.

Я замираю. Все самое страшное, что можно было сказать, уже сказано.

– Да, он безжалостный руководитель, создатель всего, что ты ненавидишь, но для меня он был таким не всегда. Ведь когда-то и мне было пять, и он был просто… папа.

Я вглядываюсь в глаза напротив, пытаясь отыскать там понимание. Ник терпеливо слушает.

– Иногда я скучаю. Не по тому, кем он стал. По тому, кем он мог быть. Знаю, это звучит странно. Но где-то в глубине души я его люблю. Но потом я думаю о том, что узнала, и считаю себя причастной к его чёрным делам. Ведь если я была в курсе раньше и молчала, чем я лучше него?

Где-то за окном, далеко, лает собака. Снова поднимается ветер. Ник опирается спиной о стену и кровать под ним скрипит.

– Все мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, – с задумчивым видом произносит он. – Главное – вовремя это осознать. Нет исключительно плохих людей и настолько же хороших. Мы все серые. Как грязь.

Жуткое сравнение.

– Я просто подумала, что если могу найти даже в своем отце что-то хорошее, значит, и ты бы смог. Неужели тот, кем он был, не достоин, чтобы по нему скучали?

Ник молчит. Он опускает взгляд, и мое дыхание замирает, когда я смотрю на виноватое выражение его лица.

– Сложно сказать. Разве можно скучать по людям, которых не помнишь?

«Еще как, – думаю я с тяжелым сердцем. – Еще как».

– Знаешь, во французском языке нет фразы «скучать по кому-то», они говорят «tu me manques», что означает, когда у тебя что-то отсутствует. Это все равно что лишиться руки или ноги. Или слуха, например. Возможности чувствовать вкус, прикосновенья. Потерял человека – потерял часть себя. И умер с тоски, – заключает Ник. – Так что нет, не скучал.

Он пожимает плечами, а потом внезапно продолжает:      – Я настолько привык к его отсутствию в собственной жизни, что не заметил бы потери. Сначала просто не мог понять, что это правда. А сейчас вернулся сюда… – его речь прерывается. Он потирает лицо, подбирая слова. – … и внутри так тоскливо... И как-то гадко ноет... Не знаю, может французы ошибаются?

– Я считаю, ты имеешь полное право так думать. В конце концов ты француз только наполовину.

– С тобой забавно разговаривать, – произносит Ник, впервые за вечер улыбнувшись. А я разглядываю его силуэт, подсвеченный светом из окна.

– Англичане говорят: все, что нужно, чтобы справиться с болью, – чашка горячего чая и человек, готовый выслушать. И ни слова про потерянные конечности.

Он косится на меня, и его губы еще больше расплываются в ухмылке.

– Или сюда, – просит он, чтобы я села рядом. – Закрой глаза.

Как только звучат эти слова, атмосфера в комнате меняется. Настолько я привыкла глядеть на него с укором, сердито, требовательно, обвиняющее, что просто закрыть и довериться кажется чем-то настолько трепетным, до дрожи.

Ник обхватывает мое запястье, прижимая большой палец к артерии, как будто меряет пульс. А потом замирает, слушая сердцебиение.

– У тебя есть Эхо, – мягко произносит он. – Ты изредка улавливаешь чужие образы, но всегда неосознанно, нечаянно их поймав. И никогда не передаешь свои. Как будто не хочешь, чтобы кто-то видел то, что принадлежит лишь тебе. Да ты жадина, морковка… – дразнит он и усаживается на кровать с ногами, сложив их по-турецки. – Помнишь, что я говорил про адреналин? Попробуй вспомнить что-то такое, от чего действительно станет страшно.

И я пробую. Пытаюсь представить ночь, незнакомый район, грязную улицу. Фонари тихо чадят, а потом внезапно гаснут. Неизвестно, что скрывается за поворотом… Но ничего из перечисленного не вызывает настоящего ужаса.

Я так долго убегала, пряталась по закоулкам, постоянно скрывалась в темноте, что она незаметно просочилась в мою жизнь, настолько органично став ее частью, что не способна напугать больше.