Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 342 страниц)

Спустя полчаса я все еще «привожу себя в порядок», если оцепенелое бесцельное блуждание можно таковым назвать. В итоге сажусь на мягкое сиденье в партере. Ждать, когда Джесс вернётся с новостями. Мне нужно немного побыть одной, чтобы успокоиться прежде, чем я снова его увижу.

Я закрываю глаза и откидываюсь на сиденье. Здесь холодно. Вокруг пахнет пылью. Странно осознавать, что когда-то это здание было наполнено людьми. Оно как старый заколдованный замок, темный и неживой. Только фонарь, одиноко стоящий на соседнем сидении, освещает клочок тьмы.

Позади раздаются шаги, но я не удосуживаюсь даже обернуться. Шон накрывает меня толстым пледом, найденным скорее всего где-то в гримерных, и садится рядом.

– Итак, мы снова вместе, – говорит он, упираясь локтями в колени.

– Как в старые добрые времена, – тихо отвечаю я.

– Не стоило мне разрешать тебе идти.

Шон действительно выглядит так, будто ненавидит сам себя за то, что его план не сработал. Я мотаю головой:

– Если кто-то и должен с отцом разобраться, то я. И ты это знаешь.

– Кто тебе теперь позволит.

Я грустно хмыкаю.

Никто из нас больше не хочет говорить. Мы сидим вдвоем в тусклом свете, отрезанные от остального мира, который давным-давно спит. Оба на грани, поэтому нужны друг другу, чтобы не сорваться.

Чем больше проходит времени, тем тревожнее становится на душе. Ведь если бы Нику стало хуже, Джесс бы сказал?

Наконец я слышу хлопок двери. Мы с Шоном переглядываемся.

Он предлагает руку, помогая встать, и мы вместе идем к комнате, куда положили Ника. Я изо всех сил пытаюсь унять снова разбушевавшееся сердцебиение.

– Сначала ты, – говорит он, давая мне право на приватность.

Дверь поддается легко, и я осторожно закрываю её за собой. В нос тут же бьет запах антисептика, крови и мыла.

Комната, кажется, бывшая гримерная, на первый взгляд полна всяким хламом, как будто театральная труппа просто исчезла, побросав реквизит, гонимая неизвестным страхом, но, присмотревшись, я понимаю, кто-то просто тщательно всё тут устроил. На полу стоит небольшая печка, поэтому в комнате тепло. Ковер с высоким ворсом вытерт, но все еще хранит частички былой роскоши, темно-красные бархатные портьеры завешивают дальнюю стену. На стойках, служивших ранее гардеробными, висит мужская одежда. Очевидно, Ник провел здесь какое-то время до того, как его поймали. Единственная вещь, которая выбивается из общего вида комнаты, – старомодный бронзовый патефон с огромным раструбом. На фоне исключительно практичных предметов он выглядит дико неуместно.

Ник все еще без сознания.

Я подхожу к дивану, чувствуя, как с каждым шагом подгибаются ноги, и аккуратно сажусь на самый край.

Впервые я так близко разглядываю прямые, словно щетинки, ресницы и черные волосы, падающие на лицо. Скольжу взглядом по разбитым пальцам, расслабленно лежащим на покрывале. Сейчас он выглядит младше своих лет. Просто мирно спит и мерно дышит. Блуждает где-то под сводами собственного подсознания, и я даже не уверена, слышит ли меня.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица или приоткрытых губ, но не решаюсь. Вместо этого пропускаю ставшие совсем длинными волосы сквозь пальцы, откидывая их назад. Одна из прядей тут же падает обратно. Жесткие. Упрямые. Как и он сам. Теперь понятно, почему Ник все время убирал их со лба.

При взгляде на бледное лицо, всё в синяках и ушибах, в голову лезут исключительно дурные мысли, но я стараюсь гнать их, потому что уверена: Ника не сломать даже смерти.

– Ты не умрёшь, ясно? – говорю я, крепче сжимая зубы, чтобы не расплакаться. – Ты обязан жить и отравлять мою жизнь своим присутствием, едкими замечаниями и колкими улыбочками. Иначе… – я делаю глубокий рваный вдох ртом… – Иначе какой в этом всём смысл, Ник? Слышишь?

Сколько раз он меня спасал, а я так и не сказала даже банального «спасибо»? Разраженно бурчал, отчитывая за глупость, но никогда не мог отказать в помощи. Язвил и насмехался, но все равно всегда стоял рядом, готовый закрыть собой, как бы не старался доказать, что ему все равно.

Его поступки всегда шептали громче любых слов, но я не слышала. А теперь он без сознания, и неизвестно, очнется ли вообще когда-нибудь.

Посмотрев по сторонам, я осторожно сжимаю его разбитые пальцы и тихо добавляю:

– Ты должен проснуться.

Я жду, что он откроет глаза, но черные ресницы даже не дрожат.

– Будь я на твоем месте, тоже не хотела бы, но ты нам нужен. Нужен мне.

Дверь распахивается, и я тут же одергиваю руку. Совершенно не утруждая себя правилами приличия, Джесс целеустремленно шагает мимо меня и садится в кресло, оставляя спину прямой, словно решив, что так все еще можно управлять положением. Только он не командир здесь, а мы не его солдаты.

Он бросает на меня пристальный взгляд, и я, растерявшись, не успеваю отвести свой.

– Я слушаю, – произносит старший Лавант, словно ожидая, что на столике перед ним появится подписанный рапорт. На увольнение, очевидно. – Ты и Ник, что между вами происходит?

Джесс выглядит куда серьезнее брата. Судя по тону голоса, он привык, что ему подчиняются. Самое точно выражение, которое я могу подобрать, чтобы описать его, – «утрировано правильный».

– Это вроде как не твое дело, – резко отвечаю я. Впервые подобный тон собственного голоса мне нравится. Не затем я пришла сюда, чтобы в чем-то перед ним оправдываться.

Джесс сжимает челюсти так, что линия скул выделяется особенно остро, темные глаза встречаются с моими, и я чувствую, как он прикидывает в уме, что со мной делать дальше, словно ведёт внутреннюю борьбу, и, судя по выражению его лица, я в этом поединке явно не выигрываю.

Чтобы не смотреть ему в глаза, я отвожу взгляд, разглядывая комнату. Изучаю старые афиши, которые заполняют почти все свободные кусочки стен, газетные вырезки и плакаты, фотографии тех, кто работал здесь когда-то.

– А ты очень на любителя, – наконец резюмирует Джесс.

Я хмыкаю, закатывая глаза. Старший Лавант снова молчит, поскрёбывая деревянный подлокотник. Встать и уйти будет невежливо. Хотя это единственное, чего мне сейчас хочется.

– Я знаю, ты что-то недоговариваешь, – колкие нотки в его голосе настораживают. – Я давно понял, ты – истинная дочь своего отца.

– С чего ты взял, что мы с ним были близки?

– Даже если не были. Разве это что-то меняет?

– Ты мне скажи.

Наш разговор напоминает поединок. Джесс делает паузу.

– Последний год мы с Ником практически не общались. По определенным причинам. Но я хочу, чтобы ты знала: ближе у меня никого нет, и я все сделаю, чтобы защитить его, – предупреждает он.

– А если Ник этого не хочет?

Бесконечные пару минут Джесс молчит, а потом говорит, помедлив:

– У нас разница всего семь лет, но иногда я ощущаю, словно она втрое больше. Как будто я его настоящий отец.

Я невольно замираю, не решаясь прервать, потому что, кажется, в этот момент он открывает что-то настолько личное и интимное,  одно неосторожное движение, и этот порыв упорхнет, словно птица, не поймаешь.

– Столько лет я делал все, лишь бы защитить его. Находил лучших учителей, тренировал до одури, прикрывал все проступки от твоего отца. Был рядом, даже когда он думал, что я о нем забыл. И вот теперь, спустя год, ты хочешь меня убедить, что он во мне больше не нуждается?

Я впервые задумываюсь, что на его месте реагировала бы точно также. В самые трудные моменты жизни он всегда был рядом с братом. Хотел этого или нет, жизнь заставила взять на себя ответственность за другого человека, и Джесс сделал это как мог, единственным на тот момент возможным способом. Может, он все же не так плох, как кажется?

– Послушай, Джесси…– говорю я мягко. – Я вам не враг.

От неожиданной перемены тона парень настораживается.

– Я Джес, – резко бросает он. – Ни Джесси, ни Джейсон. Джес. На конце с одной «с».

Ради нашего общего блага я решаю промолчать и улыбнуться, но про себя бурчу: «Теперь из принципа буду писать везде с двумя».

И когда я думаю, что та самая шаткая грань перемирия найдена, он поднимается и бросает:

– Не знаю, что ты там себе напридумывала, но я не позволю сломать ему жизнь, – и уходит, оставляя нас одних.

Корвус Коракс. Закрытые материалы

Вырезки из дневника. Джесс Лавант

Август 2006 года

Надеюсь, я поступил правильно. Хотя какой к черту у меня был выбор…

– Прости, ма, – произнес я, укладывая вещина дно рюкзака. Пара джинс, несколько футболок, бейсболка, мастерка. Разрешат ли мне что-то из этого оставить? Или теперь я обязан носить исключительно военную форму?

Я вздохнул.

Еще стопка вопросов добавилась в копилку туманной неизвестности в голове, хотя она и так была переполнена. Слишком много мыслей родилось и умерло в ней в эти дни.

Где они будут брать деньги?

Что, если отец снова сорвется?

Кто научит Ника всему, что должен знать пацан в его возрасте?

Вопросы крутились в голове каждый вечер, пока она не начинала раскалываться, и я не проваливался в сон, но, открыв глаза, снова натыкался на календарь и, зачёркивая еще один день до отъезда в академию, запускал эту чертову карусель сначала.

Взгляд против воли вернулся к будильнику. Два часа ночи. Тринадцать часов до отъезда. Хорошо, что хоть школа у Ника еще не началась, сможем по-человечески попрощаться. Я даже не понял, почему сердце вдруг замерло.

Точнее, понял прекрасно.

– Знаю, ты бы хотела, чтобы мы были вместе. Но я облажался.

Вроде уже немало времени прошло со дня ее смерти, а я до сих пор оправдывался перед ней, как перед стоящей рядом.

Взглянув на лежащие на столе счета, вспомнил, что завтра до пяти надо не забыть заплатить. Потом вернуться домой. Приготовить ужин. Найти для мелкого новый рюкзак в школу, прошлый где-то при переезде затерялся. А потом понял, что к вечеру меня здесь больше не будет. Холодный пот пробежал по позвоночнику.

– Он уже большой парень, прорвется как-нибудь. Да, мам?

Я прикрыл глаза.

– Черт. Нет.

Свалившийся внезапно Эдмундс с трудом умещался в голове. Как будто я заснул в середине дурацкого фильма как раз в момент кульминации. Вот сейчас проснусь, и снова все станет, как раньше. Но нет, солдат, это тебе не чертово кино.

Я подошел к стене, чтобы снять с вбитого туда гвоздя перчатки. Вряд ли мне разрешат их оставить. Все, что нужно для тренировок, есть в интернате, так говорил полковник. Но эти вроде как счастливые. Я в них ни одного боя не проиграл.

Покрутив на прощание в руках, я аккуратно положил их на стол. «Может, Нику пригодятся», – подумал я и тут же прыснул. Ну и бред. Ник и бокс вещи настолько не совместимые, как лед и огонь, как солнце и луна, как наш отец с матерью. Я до сих пор не мог понять, каким образом они столько прожили вместе. Люди иногда выбирают друг друга странным образом. Вопреки голосу разума и рациональности.

За восемнадцать лет совместной жизни в нашем доме скопилось такое количество разбитой посуды, что хватило бы на целый французский сервант моей бабушки. Родители просто не умели иначе – жить не на крайней точке кипения. Парадокс, но при этом их отношения никогда не трещали по швам.

Покачав головой, я ухмыльнулся. Яркое «тогда» все еще плясало перед мысленным взором разноцветным ворохом, когда необратимо приближающееся «завтра» уже маячило на горизонте. Еще никогда раньше я так отчаянно не мечтал остановить время вместо того, чтобы шагать с ним в ногу.

Я окинул взглядом комнату, пытаясь найти хоть одну вещь, которую мог забрать с собой как напоминание о доме, но увы. Отец решил, что от прошлого нужно избавляться сразу и без сожалений. Потому что так легче. Застегнул полупустую сумку, швырнул в угол, а потом свалился на кровать прямо в одежде, прикрыв глаза рукой от света. До сих пор не привык, что дом этот в редкостном запустении, и даже выключатель здесь приделан в прихожей. Но сил встать и вырубить свет уже не было.

Кровать была скрипучей и неудобной. В комнате было слишком жарко, к тому же я до сих пор не привык к ее запаху, но усталость взяла свое. Растеклась по телу, и я вместе с ней по постели. Но когда сон уже практически унес меня в свои глубины, раздался тихий голос:

– Джесс... Джесс…

Я с трудом разлепил уже успевшие привыкнуть к темноте под веками глаза и сощурился.

– Можно я сегодня в твоей комнате посплю?

Нет!

Нет и нет.

Господи, нет!

Я покачал головой. Потому что это становится его дурной привычкой.

Разозлился почему-то. На него, на себя.

Я уже знал, что стоит мне посмотреть в его лицо, и я пропаду, потому что Ник мог заставить меня сделать для него все, что угодно. Вот только как объяснить этому парню, что к слабости быстро привыкаешь? Неужели он не понимает, что завтра его будет некому жалеть?

«Малыш, – кричало все внутри меня. – Сталь закаляется огнем и ударами, только так металл становится тверже. Невозможно выиграть бой, не выходя на ринг. Нельзя стать победителем, не подняв перчаток».

А Ник… он всегда был слишком хрупким, слишком… невинным, Господи. Только мир вокруг погряз в войне, и как выбраться из него победителем, если ты далеко не воин?

– Бро, ты уже взрослый пацан. Давай сам, а? – стараясь, чтобы голос звучал насколько возможно ровно, ответил я, но вместо того, чтоб уйти, Ник присел на край моей кровати.

Я обреченно вздохнул. Даже не говоря ни слова, этот мелкий засранец умел вертеть мной так, как никому не позволено.

– Мне опять снился огонь, – произнес он, обхватив тонкими пальцами свои воробьиные плечи. Такие же, как у матери. Отец часто шутил, что об углы ее тела можно порезаться. Теперь ее "острота" досталась Нику. – А если я не успею, Джесс? Вдруг я не смогу, как в тот раз, проснуться, и мы все сгорим?

Он заглянул мне в глаза своими невинными, как у брошенного щенка, и чувство вины тут же вспыхнуло внутри, огнем пробежав по нервам.

Прости, что приходится оставить тебя.

Прости.

Прости.

Ник смотрел на меня, не ожидая ответа, а потом подошел к столу, взял в руки перчатки и положил их сверху на сумку.

– Это же счастливые, – объяснил он и медленно развернулся, чтобы уйти.

Боже...

Дети определенно понимают больше, чем мы, идиоты взрослые.

На секунду я обреченно прикрыл глаза, чувствуя, как в них остро режет. Потому что Ник – последнее светлое, что у меня осталось. Причина, которая, как плот, все еще держала меня на плаву среди океана проблем.

Отодвинувшись к стенке, я надавил на переносицу и крикнул:

– Топай сюда. Только подушку свою захвати.

Глава 5. Рейвен

Театр ночью – непроходимый лабиринт. А без фонаря еще и травмоопасный. Ступать приходится осторожно, чтобы не провалиться в щель или не пораниться о валяющиеся вокруг обломки стекла и мусора. Здесь нет ни нормальной уборной, ни кухни, ни даже подобия спальни. Стены от пола до потолка в трещинах и сколах, а проходы завалены сломанными стульями, театральным реквизитом, мусором и пылью. Со стороны это место похоже на огромный шкаф, в который запихали ненужный хлам. Так, что кажется, откроешь двери, и он с грохотом на тебя повалится.

Осторожно переступая через гипсовый бюст не то Шекспира не то Медузы-Горгоны, я втискиваюсь в узкий проход, хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах, и оглядываюсь. Комната похожа на репетиционный зал, потому что одну стену занимает большое зеркало, местами разбитое. В центре на полу – почерневшая печка на дровах, в которой уже горит огонь, и два матраса. Сосредоточенно глядя перед собой, Шон достает из сумки мужскую футболку и запихивает туда собственную куртку, сооружая подобие подушки.

Что-то внутри подсказывает, что от одной лишь мысли о подобной ночевке прежняя Виола грохнулась бы в обморок, но сейчас, когда меня трясет от холода, тошнит от того, что сутки во рту не было ни крошки, а усталость едва не сбивает с ног, становится настолько все равно, что как только я опускаюсь на постель, сразу засыпаю. Прежде, чем разрешаю себе подумать, насколько грязное надо мной одеяло.

Первое, что я вижу, открыв глаза, – гипсовые изгибы лепнины. Она заполняет весь потолок, изгибаясь в причудливых узорах. Местами совсем целых, местами расколотых паутинами серых трещин. Лепесток штукатурки отстаёт от потолка, видимо, решив, что он лист, оторвавшийся от дерева, и медленно кружась в воздухе, опускается мне на голову. Я сметаю его ладонью.

– Короли и Восьмерки! – восклицает незнакомый женский голос.

– Да быть этого не может!

Я поворачиваюсь и вижу копну торчащих к верху белых волос. Арт сидит на широком подоконнике, одну ногу согнув в колене, а вторую свесив вниз. Длинные пальцы сжимают карточный веер.

На другом конце импровизированной скамьи сидит девушка. И я понимаю, это Рейвен.

Вьющиеся волосы цвета крепкого кофе едва достают до острых плеч. Рубашка на них мужская. Волнами собирается на спине, слегка выбиваясь из-под ремня на брюках. На ее ногах тяжелые ботинки, как у парней. Только совсем маленькие. Как и их хозяйка. И кажется, будто я уже видела ее где-то, только не помню где. А может, с кем-то путаю.

– Смирись уже и займись делом. Принеси обществу пользу, – раздается голос Шона. Пустота зала эхом отражает его низкий тембр. Я поднимаюсь, опираясь на локоть, чтобы увидеть, где он.

Сидя у противоположной стены, ровными и отточенными движениями Шон чистит оружие, раскладывая детали в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга, словно пасьянс.

– Учитывая, что Ник разгреб гараж до нашего приезда, осталось вычистить не так много комнат, – продолжает он. – Только время зря убиваете. К тому же неспроста твоей партнерше так везёт…

Незнакомка глухо фыркает:

– А ты, оказывается, говорить умеешь. – Она поднимает взгляд и, ухмыляясь, сгребает с подоконника колоду. – Я уж подумала, что картонный. Как те парни из каталога Аберкромби.

Шон хмурится, едва поворачивая гладкий подбородок в крошечных порезах от бритья в ее сторону. Меня так и подмывает спросить, чем он умудрился побриться.

– Эй! – взмахивает руками Арт. – Моих друзей не обижать! Не подкалывать и не смеяться. Здесь это позволено только мне.

– Ты о том, что я назвала его картонным? – Рей по примеру Шона тоже принимается за пасьянс. Карты рядами ложатся на белый подоконник, и каждый следующий удар рубашки о бетон сопровождается резким шлепком. – Так он и сам об этом знает, поверь.

– Вообще-то у меня имя есть, – обиженно говорит Шон.

– Я помню, Рид, прекрасно помню, – отвечает Рэйвен. – Вопрос только в том, помнишь ли ты мое?

Она выпрямляется, подняв взгляд. Арт замирает, словно сурикат, готовый впитывать каждое слово, но Шон не отвечает. Тянется к вороту и застегивает верхнюю пуговицу. Все это мелочи, но именно из них состоит тот самый Шон, которого я знаю. И в данную минуту он ото всех закрывается.

Только сейчас я замечаю, что Джесс тоже здесь, но в разговоре не участвует. Сидит, прислонившись спиной к стене, и глядит в потолок, как будто его там что-то притягивает. Я неосознанно поднимаю взгляд, но кроме потрескавшейся штукатурки ничего интересного не вижу. Его китель небрежно валяется рядом, словно что-то ненужное, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

– Джесс, – осторожно зову я, и он поворачивает в мою сторону голову. Свой вопрос я не озвучиваю в детской надежде, пока плохое не сказано вслух, оно не случится, и Джесс неожиданно меня понимает.

«Пока не очнулся», – качает он головой, а потом вытаскивает из кармана пачку сигарет и закуривает, чем сильно удивляет. Я думала, никто из парней вредных привычек не имеет. Тем более Джесс.

– Не думала, что ты куришь, – вторит моим мыслям Рэйвен.

Джесс непонимающе пожимает плечами:

– То есть?

– Не лезь к парню. Дай ему оплакать собственную жизнь, – переводит Артур и затягивает жутко заунывную песню про то, что дом наш теперь дорога да тюрьма. Я уверена на все сто, делает это специально.

Ветер звенит оконными рамами. Артур тянет грустный припев. Судя по взгляду, Джесс готов обложить его первоклассным матом, но продолжает молчать. Шон, притихший и затаившийся, собирает детали на место. Я откидываю одеяло и приподнимаюсь. Волосы на руках тут же встают дыбом от холода, и я пониже натягиваю рукава.

– С пробуждением, – Арт наконец замечает меня и спрыгнув с подоконника, шагает навстречу, раскинув руки. – Как ты, маленький шпион? Смотрю, неплохо втянулась в жизнь беглеца.

Я вымученно улыбаюсь:

– У меня были отличные учителя.

Рейвен бросает на меня настороженный взгляд и возвращается к своему занятию.

Хотя я понимаю, что теперь её присутствие в моей жизни неминуемо, все равно не могу избавиться от чувства, что что-то здесь не так. То, что она отдала Нику информацию, разоблачающую Коракс, не купит моего расположения и доверия. Возможно, я просто ревную, глядя на то, как легко она влилась в нашу компанию, но исключительно с благими намерениями. С такими, как Рей, надо держать ухо в остро.

Присев на корточки, Арт кладет руку мне на лоб, точно как мамы делают со своими детьми.      – С тобой точно все в порядке?

Я киваю.

– Уверена? А то по твоему лицу не скажешь.

Я трогаю переносицу кончиками пальцев и морщусь. Хотя болит гораздо меньше, чем вчера. По крайней мере я снова могу дышать. Это ли не счастье?

Артур возвращается обратно и принимается постукивать ногой в такт своей песни. А я слушаю. Внимательно впитываю его интонации, пытаясь ухватить, чему он не выспавшийся, наверняка голодный и замерзший, как, впрочем, все мы, так радуется.

– И только пыль дорог в товарищи…

– Ты играешь или нет? – Рэйвен сдаёт карты по одной и, подняв тонкие черные брови, выжидающе смотрит на напарника, пока тот выпевает им же придуманный куплет.

– Слушай, ты умеешь молчать? – деланное спокойствие Джесса выдувает в трубу.

– А что? У тебя проблемы? – отвечает Арт, даже не оборачиваясь в его сторону, и поднимает в руки карты, словно веер. – Можешь завтра меня уволить.

– Арт… – упрекает его Шон с другого конца комнаты.

– А чё он сидит с таким похоронным видом? Тут и так холод собачий, еще и на его унылую мину любоваться. За детство по горло насмотрелись. Все-таки справедливость штука забавная, правда? Раньше ты нас изводил, а теперь я могу делать это одним лишь пением. Ну разве не прелестно? – ухмыляется Артур. – Предлагаю забить на субординацию, Джесс, раз уж ты все равно похерил карьеру.

Джесс молчит, не позволяя себе лишних эмоций. Глаза его как серый лед. Может быть, кто-то сумеет растопить этой айсберг однажды, но сейчас он явно дает понять, что переживания по поводу чужого мнения для него – бесполезная трата времени.

– Пропускаю, – Рэйвен слегка постукивает сложенными в стопку картами по подоконнику.

– Если уж я тебя даже в свой дневник записал, то это что-то да значит, – продолжает свою речь Арт, видимо, решив выплеснуть все, что накопилось. – Очень ты меня любил своими «Кавано опять...» А там нужное слово не сложно подставить. Хотя сдаётся, ты так относишься ко всем, кто близок Нику. Больше, чем ты, – уточняет он. – Что же не спас его единственный раз, когда был действительно нужен? До того, пока Максфилд всю душу из него не вытряс, а?

Джесс сосредоточенно затягивается и выдыхает сизый дым. Вдруг мне становится его даже жаль, несмотря на то, что доля правды в словах Арта все же имеется.

– Был на похоронах. Не успел вернуться.

– Хоронил свои разбившиеся надежды? – язвит Арт.

– Хоронил своего отца, – отвечает Джесс громким шепотом и тушит окурок прямо о бетонную стену.

Шум комнаты растворяется в воздухе, словно сигаретный дым. Самая страшная тишина – когда все замолкают одновременно.

Арт отворачивается в сторону, едва слышно ругнувшись. Но несмотря на ситуацию, Джесс не выглядит рассерженным. Разбитым, потерянным, но не разозленным. Он смотрит перед собой, делая вид, что ничего не случилось, но я знаю, это только фасад. Братья уже потеряли маму, а теперь еще и отец. Я пытаюсь представить, что они чувствуют, но не могу. Внутри странная нелепая пустота, как будто эмоции кончились.

А потом Джесс поднимается и молча покидает комнату, будто хлопнув несуществующей дверью. До конца дня мы с ним не разговариваем.

Под вечер Арт вместе с Шоном привозят еду и чистые теплые вещи. Кое-как вымыв волосы, я переодеваюсь в джинсы и мужскую толстовку защитного цвета. Вид в разбитом зеркале уже не так пугает. Привыкла. Отек с носа постепенно сходит, а круги под глазами начинают менять цвет, из палитры фиолетовых плавно перетекая в зелено-коричневые.

Ник так и не просыпается. Джесс по-прежнему дежурит в его комнате, поднимаясь наверх лишь поесть и поскорей вернуться обратно – никому из нас он не доверяет.

– Я просто хочу быть уверен, что, если понадобится, рядом будет человек, способный оказать помощь.

– Ты не сможешь дежурить возле него сутками, – упираюсь я. – Отдохни, а если что понадобится, кто-нибудь из нас тут же тебя разбудит.

– Посплю внизу. – Вот и все аргументы.

Я поняла, что с Джессом не существует иных вариантов. Ты можешь изливать на него всё красноречие, умолять, падая на колени, хоть головой об стенку биться – если решение им принято, то пересмотру оно не подлежит.

Рейвен, судя по тому, как настороженно наблюдает за всеми, тоже еще не решила, правильно ли поступила, сбежав. И, признаться, я ее понимаю. Эмалированный таз вместо отделанной кафелем ванной, пыльные матрасы вместо уютной постели, еда на вынос из придорожной закусочной вместо привычного завтрака, обеда и ужина. Здесь есть по чему тосковать, кто ж поспорит. Только золотая клетка не перестаёт быть клеткой. Вероятно, поэтому она молчит.

Ночью я просыпаюсь от привычного кошмара. Резко вздрогнув, хватаюсь за одеяло и натягиваю его по самое горло. Пульс колотится, и на секунду становится так страшно, еще немного и завою.

– Глубоко вдохни, – слышу я тихий голос. Спокойный и уверенный. – Сосчитай до трех. А теперь медленно выдыхай.

Опираясь на локоть и глядя на меня блестящими темными глазами, девушка методично повторяет команды. Я их послушно выполняю, и спустя десяток вдохов пульс начинает успокаиваться.

– Ну как? Лучше?

– Да, – шепчу я, понимая, что в ее присутствии действительно спокойнее. – Спасибо.

Рейвен удовлетворенно кивает, ложится на спину, заложив руки за голову, и молча смотрит в потолок. Глаза уже привыкли к темноте, так что я могу четко разглядеть ее аккуратный профиль, снова поймав себя на мысли, что кого-то она мне очень напоминает.

– Прости, что разбудила, – оправдываюсь я. – Эти сны когда-нибудь меня доконают.

 – Это Эхо, – поясняет она едва слышно. – Программа усиливает в голове функции, отвечающие за зрительные образы. Оттуда и кошмары. Со временем проходит, если не обращать внимание. Правда, ты обладаешь самым странным Эхо из всех, что я видела. Не уверена, что оно вообще у тебя есть.

– А я уверена, – заявляю я, вспоминая, как видела мир глазами Ника. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я его не слышу, – отвечает Рейвен, поворачивая голову, чтобы рассмотреть выражение моего лица. Я подтягиваю одеяло до самого подбородка, пытаясь отгородиться им, словно щитом. – Там, в Третьей Лаборатории, вас выдало Эхо, – продолжает она. – Не тебя, парней. Они как маленькие дети, что заполучили сломанное радио и тут же принялись крутить его, разбрасываясь шипящими обрывками в разные стороны. Артур самый шумный, когда нервничает. А Шон, – она кивает на спящего парня, – даже во сне такой же молчаливый, но иногда его броня все же падает, и я его слышу. А тебя нет.

Я съёживаюсь от одной лишь вероятности, что кто-то без ведома мог бы прокрасться в чужую голову. Законно ли это вообще?

– Я думала, Эхо позволяет видеть лишь то, что мы сами готовы показать.

– Так и есть, просто надо уметь управлять им. Твой рот ведь не извергает весь поток мыслей в ту самую минуту, как они приходят в голову. Так же и Эхо. Его надо контролировать.

– Откуда ты это знаешь? – теперь уже я привстаю с постели, чтобы лучше её видеть.

– Доктор Хейз, – коротко отвечает она. – Руководитель Третьей Лаборатории.

– Вы с ним ладили?

– Он был мне... как отец. Хотя им и не являлся. Он для меня семья. Дом.

Осознание того, с какой тоской, но при этом теплотой она говорит об этом, пугает и одновременно очаровывает. Я с трудом понимаю, как можно скучать по людям, что держали тебя взаперти столько лет. Хуже человека, который, прикрываясь благими намерениями, ранит других людей, только тот, кто оправдывает его действия.

– Прости, но я не понимаю, как можно тосковать по этому месту, – в голове снова мелькает комплекс серых зданий, спрятанный от мира на краю города. Холодных и бездушных. Идеальный санаторий для посторонних глаз. «Идеальная клетка для того, кто попал туда однажды». – Те люди держали тебя взаперти…

Сдержанное недовольство мелькает в ее взгляде.

– Тебе надо учиться отделять зерна от плевел. Не все, кто стоят на стороне зла, являются злом, Виола.

– А кто является? Разве тебя не поместили туда силой?

– Допрос исчерпан, – отвечает Рейвен. Душа, которую она на мгновение приоткрыла, снова захлопывается. – На диске тоже можешь не искать. Информации обо мне там нет.

– Я бы не стала.

Рейвен оборачивается, секунду глядя в мои глаза, будто негласно ухмыляясь: «Брось, кого ты обманываешь?», а потом снова возвращается взглядом к потолку. В комнату прошмыгивает сквозняк, видимо, кто-то открыл снизу дверь, и вместе с холодом меня внезапно прошибает волна стыда. А ведь она права, и мне как-то придётся признаться Нику, что я читала его дневник. Я делаю глубокий вдох.

– Ви…

Из-за дверей выглядывает Арт, жестом показывая мне подойти. Рей поднимает голову, глядя то на меня, то на Арта, а затем отворачивается и, устраиваясь поудобнее, кулаком подбивает подушку.

В коридоре ничуть не теплее, чем на улице, и я накидываю капюшон. Сквозь окна без стекол внутрь крадется ветер.

– Что-то случилось? – шепчу я, семеня следом за Артуром, пока он не останавливается и, резко развернувшись, обхватывает мои предплечья руками.

– Он пришел в себя!

– Что?

– Ник пришел в себя, – повторяет Арт, бледный, как полотно.

– С ним всё в порядке? – спрашиваю я, стараюсь не думать о том, почему сердце так бьется и рвется в занавешенную тяжелыми шторами комнату.

– А сама как думаешь?

– Сильно плохо?

Арт молчит. И тут я понимаю, что мне нужно увидеть Ника, несмотря ни на какие отговорки и протесты Джесса. Чтобы просто убедиться, что все будет в порядке. Потому что наша история должна быть дописана. Пусть из нее и вырвана по меньшей мере половина страниц, она заслуживает того, чтобы в ней появились новые главы. На этот раз полные надежды на светлое будущее.

– Где Джесс? – спрашиваю я, решая не рассказывать о нашем разговоре, хотя отлично помню его слова, холодный взгляд, готовый уничтожить, и колющие ноты в голосе: «Я не позволю сломать ему жизнь».

– Он уехал. Нужны какие-то серьезные лекарства. Попросил покараулить, пока его не будет.