Текст книги ""Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Ник Фабер

Соавторы: Алексей Губарев,Евгений Юллем,Виктория Побединская,Александр Сорокин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 342 страниц)

***

Превратив свободные пару метров деревянного пола в студию, я разложил предметы по кругу. В металлической банке с подтеками краски стояли кисти. Горкой справа были свалены карандаши. Я поставил на пол ночник и, глядя на пустой лист, вздохнул, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Открыл банку с белилами, отставил в сторону. Покрутил кисточку между пальцев, поудобнее вкладывая в руку. Ощущение было не привычным, ведь я не рисовал с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.

– Ну хорошо, мам, – тихо прошептал я, – сейчас мы выясним, сколько себя ты в меня вложила.

Задрав голову, я распахнутыми глазами посмотрел сквозь окна на небо, пытаясь отыскать в голове самое яркое зимнее воспоминание. А потом закрыл глаза.

Мне снова десять. Холодные снежинки падают на лицо, и я пытаюсь поймать хоть пару из них ртом. Кто-то пронзительно визжит, а потом смеется. Наверняка, Джесс опять повалил Рози в сугроб.

Отец прикрикивает на них строго, хотя я знаю, сейчас он улыбнется, пошутит привычно, что брат таскается за ней, как глупый щенок, и мы пойдем играть в обещанный хоккей.

Я не заметил, как стал переносить свои ощущения на лист. Воспоминания растворилось в тишине комнаты и дыхании Ви, которая все еще крепко спала, положив под подушку локоть. Минуты, скользя сквозь пальцы, уплывали все быстрее, в то время как на бумаге появлялось все большее количество деталей, и впервые мне не хотелось останавливаться. Лишь когда последние штрихи были добавлены на картину, я бросил взгляд на часы и подумал, что они, наверное, сломались. Но посмотрев на то, что нарисовал, довольно улыбнулся. А потом потянулся к сваленным в кучу вещам, открыл блокнот Виолы и вывел внизу придуманную ей с утра фразу:

«Семейный пансионат «Хелдшир Рокс» приглашает вас влюбиться в это Рождество!»

Мой смешок разлетелся по комнате. Виола зашевелилась и приподнялась с кровати, разглядывая созданный на полу беспорядок.

– Краски? —спросила удивленно. – Откуда?

Она натянула мою футболку и осторожно соскользнула на пол.

– Решил помочь этому чахлому заведению с рекламой, – отмахнувшись, ответил я, хотя внутри бурлило такое количество эмоций, что я готов был разорваться от их избытка. – Знаю, это странно, но как-то само сложилось. Хозяин попросил, а я не смог отказаться. Хотя, может, это я предложил. Ох! Ностальгия, что ли… – затараторил я.

Ви притихла, по-видимому, не желая прерывать поток моего бессвязного бреда. Опустилась на колени, обняла со спины и осторожно поцеловала в плечо.

– Просто в нашей семье краски были чем-то настолько обыденным, что все детство я искренне удивлялся, когда, навещая друзей, не замечал расставленных по всему дому банок с кисточками. А тут увидел, и вдруг так захотелось. Не знаю, почему.

Пару секунд девушка молча изучала рисунок, а потом произнесла:

– Ник, это конечно красиво. Но… тебе не кажется, что ты несколько приукрасил?

Я убрал волосы с глаз и посмотрел на готовую картину. Пансионат действительно выглядел привлекательнее, чем в жизни. С рассохшихся окон не облезала краска, а несуществующие огни фонариков на фасаде только добавляли ему книжного очарования. Лес, что рос вокруг ограды, выглядел совсем не так, а ели, упирающиеся макушками в самые облака, были обсыпаны таким количеством снега, который не выпадал в Хелдшире, наверное… никогда.

Да что лукавить, на здешние места он был мало похож, но я бы никогда в этом не признался, поэтому хмыкнул:

– Это маркетинг, Морковь. Нарисуй я как есть, никто в здравом рассудке сюда бы даже не подумал приехать на праздники.

– А по-моему, это называется «обман».

– Эх, не зря тебя с факультета экономики попёрли, – пробормотал я и, засунув в зубы кисточку, закрутил банку с белилами, почти половину которой перевел, старательно накидывая на кончики деревьев шапки снега.

Виола толкнула в спину.

– Эй! Я сама ушла, наглый ты мошенник!

Обошла меня и забралась на колени, обхватив голыми ногами талию.

– Ви, – попытался запротестовать я, и с зажатой между зубов кисточки сорвалась капля и упала на ее голое бедро. – У меня ижжа тэбя вшя крашка рашмашетшя.

Виола смахнула каплю, испачкав два пальца, и нарисовала на моих щеках полоски, словно боевой раскрас перед наступлением.

– Эй, – выплюнул я изо рта кисточку. – Что ты творишь?

Ви довольно улыбалась. Спутанные локоны обрамляли ее лицо, и я заправил прядь ей за ухо. Подушечками пальцев пробежал по бедрам, поднялся выше, приподнимая футболку, и погладил живот большими пальцами.

– Поцелуй меня! – потребовала она. От недавней нерешительности не осталось и следа. Её пальцы обрисовали мои ключицы, грудь и спустились по животу к пряжке ремня, но я перехватил руку.

– Боюсь, тебе придется притормозить, потому что одними поцелуями я теперь не смогу ограничиться. – ответил я. – На первый раз хватит.

– А моего мнения ты, как обычно, не спрашиваешь?

– Не-а, – покачал я головой. Виола нахмурилась и взяла меня за подбородок:

– Тогда считай, что это приказ, лейтенант!

Я хмыкнул:

– Если забыла, я здесь командую.

В ее глазах загорелся огонек решимости, она наклонилась к моему лицу и, выдохнув в губы, произнесла:

– Уже нет…

И прошмыгнула в мое сердце, словно сквозняк в открытое окно.

***

Мы сидели в баре. Старик отвел плакат от глаз, пытаясь рассмотреть как следует, и когда он повернулся к свету, я заметил, что один из его зрачков полностью съеден катарактой. Несмотря на то, что болезнь мешала ему разглядеть детали, на морщинистом лице медленно расцветала улыбка. Она становилась все шире, а потом по щеке скатилась слеза, которую он тут же стер тыльной стороной ладони.

Я отвел взгляд, сделав вид, будто занят созерцанием утреннего света, пытающегося пробиться через витражное окно. Холл в столь ранний час пустовал, по-видимому, все постояльцы еще спали.

– Я покажу этот плакат сыну, теперешнему владельцу, – прервал молчание хозяин, сделав акцент на последнем слове, поясняя, что окончательное решение здесь давно принимает не он. – Было бы чудом в память о Мадлене снова возродить традицию и напечатать рекламу, как в старые времена. Спасибо, малыш.

– Не благодарите, сэр, – отмахнулся я.

– Святые угодники, перестань тыкать в меня этим жутким «сэр». Зови меня Айк.

Я улыбнулся и тихо добавил:

– Хорошо, Айк. Я рад, что смог снова взять в руки краски. Они напомнили мне дом, который я давным-давно потерял.

– А куда пропала твоя возлюбленная? – спросил хозяин гостиницы.

– Возлюбленная? – Я улыбнулся, потому что ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то из нынешнего века пользовался этим словом. – Почему вы вдруг спросили?

– Потому что ты сказал, что потерял свой дом, – удивленно пожал он плечами, – хотя я вижу, ты давно его нашел.

– Я вас не понимаю.

Айк наклонился и постучал узловатым пальцем по моей макушке. Один уголок его губ приподнялся в подобии улыбки, обнажая просвет в зубах. Я не смог не улыбнуться в ответ.

– Ник, – сказал он. – Дом – это не стены. Дом – это человек, рядом с которым ты чувствуешь себя собой, понимаешь? Это тепло объятий, тревоги и проблемы, вот что он за собой несет. Люди считают, что невозможно выжить без крыши над головой, еды или воды, но только имея все это, понимают: невозможно без человека, как растениям не выжить без…

– Солнца, – осторожно договорил я, и внутри вдруг стало так тепло, словно мой личный источник света вдруг засиял посреди морозной зимы.

– Верно, – тихо добавил он и поставил передо мной стакан с выпивкой. – А говорил, не понимаешь.

Оторвав от упаковки липкую ленту, старик принялся доставать бутылки с виски и аккуратно расставлять их на полках. Удивительно, но несмотря на плохое зрение, движения его были выверены в точности до миллиметра. Видно, всю жизнь здесь провел.

– Я, наверное, пойду, – сказал я и поднял оставшиеся пару коробок, чтобы ему не пришлось наклоняться, но Айк снова меня окликнул:

– Постой, у меня есть кое-что. Мадлена бы одобрила.

Он хлопнул себя по бедрам и, прошаркав в подсобку, принялся там усердно копаться.

Спустя пару минут раздался глухой хлопок о стойку. Я повернул голову и застыл, потому что передо мной стояла небольшая коробочка, в которой блестели два кольца.

Что за…

Вглядываясь в морщинистое лицо, я пытался отыскать там намек на то, что это шутка, но не находил.

– Зачем они мне? – осторожно спросил я.

– Оплата! Сегодня ты исполнил мою мечту, парень, вернул на много лет назад. Но ты это не только для меня сделал. Для Мадлены тоже, – добавил он. – Поэтому я хочу отдать их тебе.

– Вы что? Я не могу их взять, – подвинул я коробку обратно.

– Почему? Может, я не вижу какого цвета твои глаза, а через неделю позабуду даже этот разговор, но пытаюсь быть благодарным – так меня воспитывали.

– Шутите? – вскинулся я, но на его лице не было и следа веселья. – Ведь это все, что у вас от любимой женщины осталось? А как же память?

– Ник, – улыбнулся он, глядя куда-то в точку, поверх моей головы. – Память она ведь здесь, в сердце. Пожив не один десяток лет, понимаешь, что вещи – прах. Повседневность – вот из чего состоит наша жизнь. Вот что становится по-настоящему важным и дает тебе силы продолжать жить там, в мире за пределами твоего дома. Когда я собираю нашу старую пыльную елку, вешая на нее игрушки, что выбирала моя жена, или делаю наливку из смородины, то вспоминаю, как мы ее сажали, и понимаю: вот что делало каждый день бесценным. И все это здесь, – он коснулся дрожащей рукой груди. – У меня начальная стадия Альцгеймера, Ник. Я могу забыть по утру, где оставил свои ботинки, а через полгода, возможно, уже не вспомню, в каком году мы поженились, но память сердца, она не стирается. И я уверен, Мадлена бы порадовалась, что любовь, что мы пронесли с этими кольцами, будет жить дальше.

– Почему вы тогда не отдадите их своим детям?

Старик пожал плечами:

– Они им не нужны.

– Это, конечно, все великолепно: и елка, и смородина, – облокотившись на стойку, резко ответил я, принявшись гонять стакан из руки в руку. Исповедоваться перед незнакомцем – последнее, в чем я нуждался. – Но у нас все гораздо сложнее. Вы просто не знаете мою… возлюбленную. Она мечтает, чтоб все, как в книгах. Чтобы все правильно. Нормальные отношения, свидания в кафе и прогулки парках, знакомство с родителями, и белое платье, и цветы, и первый танец со своим мужем, и восторг в его глазах, когда он впервые увидит, как она будет медленно идти к алтарю. – Я опустил взгляд и тяжело вздохнул. – А я не могу ей этого дать. И вряд ли вообще когда-либо буду в состоянии.

– Но между тем ты принял решение быть с ней, раз вы сняли пентхаус. – Выражение лица Айка изменилось. Из добродушного превратившись в возмущенное. Казалось, ещё слово и он стукнет меня по голове своей клюкой. Его голос задребезжал. – Связать свою жизнь с кем-то – это не сиюминутная придурь, это решение. Решение научиться любить именно эту женщину. И что бы ни случилось, знать: ты справишься.

Я провел рукой по волосам, зачёсывая их назад, и тяжело вздохнул:

– Вы не понимаете. У меня работа, которая не позволяет вести нормальную жизнь, к тому же есть еще миллион причин против. Может, через пару лет, когда я наконец разберусь со всем дерьмом, что творится, я смогу задуматься над этим вопросом, но не сейчас. Вы были отличным мужем, но не я.

Старик покачав головой, хрипло рассмеялся.

– Может, так, а может, нет, – хитро улыбнулся он. – Проживешь столько же, сколько и я, поймешь, что не бывает однозначного ответа на этот вопрос. Всю нашу жизнь мы лавируем между любовью и желанием друг друга прибить.

– Но главное – сделать правильный выбор… – добавил я.

– Делать его каждый день, – поправил он, тяжело встал и, усмехнувшись, добавил: – Как закончишь, уберешь на место, если не нужны. Хотя кольца эти уже лет тридцать как на наши распухшие суставы не налезают.

Махнул рукой и вышел из комнаты.

– Сумасшедший дом, – подумал я, а потом все же взял одно из колец в руки и поднял вверх, к свету.

Винтажное, не от мира сего, как и сама Виола. Аккуратное и изящное, словно созданное для ее тонких пальцев. Присмотревшись, я заметил, что внутри выгравированы крылья и какие-то слова. «Все мы падаем…»

Перед глазами, словно нарезка из кинофильма, пролетели кадры: меня толкают с лестницы, и, поднявшись, я впервые вижу Виолу.

Я сижу на больничной койке с перемотанной спиной, а на ее скуле алеет огромный синяк. «Я упала. С лестницы», – тихо говорит она.

Я протянул руку ко второму кольцу, посмотреть, что там, и улыбнулся. Одно слово, которое меняет смысл всего предложения, превращая его во «Все мы влюбляемся».

Что это такое? Знак? Девушка, предназначенная мне Вселенной?

Я никогда в эту чушь не верил, даже не задумывался о том, как жил до появления Ви. А сейчас осознал, то все, что мог вспомнить – только одиночество, холод и пустоту. А еще ненависть. Внутри, в самом сердце. А сейчас она исчезла.

И я представил, как буду не жить, нет, всего лишь существовать без собственного солнца, без его тепла, рыжих веснушек по всему телу, стянутых в пучок волос и кружек чая, оставленных на каждой горизонтальной поверхности.

И кажется, я действительно падал.

– Все мы падаем… – тихо повторил я.

– Все мы влюбляемся… – поправил внутренний голос шепотом…

…Когда я вернулся в номер, уже полностью рассвело. Виола, по-турецки сложив ноги, сидела на постели, и что-то записывала.

– А я уже собиралась поисковый отряд собирать, – не поднимая глаз, сказала она. – Да, и я принесла кофе. Ты знал, что внизу есть автомат?

Я покачал головой. Ви в ответ улыбнулась: «Не благодари». Каждый раз, проявляя мимолетную заботу, она занимала в моей жизни чуть больше пространства. Чуть больше, чем закинутая в карман пара перчаток, хотя они мне никогда не требовались. Чуть больше, чем стакан горячего кофе после ночного дежурства или привычный телефонный звонок по вечерам.

Опустившись на постель, я сложил руки за голову, глядя сквозь окна в крыше на проплывающие облака, и подумал о том, что старик оказался прав. Как же глупо было искать свой дом среди холодных серых зданий города. Он всегда был ближе, чем казалось, – руку протяни.

Виола легла рядом. Закрыв глаза, я притянул ее к груди, а в кармане, издав тихий «дзынь», ударились друг о дружку два кольца…

…Вечером этого дня, стоя под потоками теплой воды, я думал о проведенных в Хелдшире выходных. Ощущения от прикосновений Виолы все еще горели под кожей. Выходные изменили меня. Теперь я хотел каждый день просыпаться с ней рядом. Хотел споров, мелких ссор и примирительного секса. Хотел, чтоб она в одной рубашке готовила завтрак, пусть даже получается это у нее отвратительно.

– Дом – это не место, – тихо повторил я, закрывая воду. – Мой дом – это Ви.

Достал телефон и написал Джейсону сообщение на личный, неизвестный Кораксу номер: «Мне нужны четыре американских паспорта, причем такие, чтоб не подкопаться» и – нажал отправить.

Глава 14. Побег

«Жилой комплекс Кросс Вилладж», – написал Шон. Чертыхнувшись про себя, я убрал телефон обратно в карман.

– Одна спальня, эркер в гостиной, а солнце встает…

Тяжело вздохнув, я запустил ладонь в волосы, откинул их назад и ответил:

– Не подходит. Давайте следующую, – а потом потащил Виолу вниз по лестнице, игнорируя ошеломленный взгляд риелтора, который, словно статуя, застыл с ключами в руках у все еще закрытой двери.

– Может, мы для приличия хоть внутрь заходить будем? – прошипела Ви, чересчур крепко сжав мою руку. – Все-таки это восьмая уже.

Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: у нас нет времени соблюдать приличия. Мы не влюбленная пара, с дотошной прагматичностью выбирающая себе любовное гнездышко. В нашем случае решение принимал не я, а браслеты на моих запястьях. Я не мог регулярно появляться по одному и тому же адресу, не вызывая в Кораксе подозрений. И как бы не любил Ви, не смог сдержаться и не бросить в ответ:

– Ты же знаешь, мы ищем не дом.

После возвращения из Хелдшира я готов был сорваться к ней в любое время дня и ночи, пусть даже ради одного единственного поцелуя под лестницей общежития. Я знал – мы рискуем. Виола тоже это понимала. Несколько раз мы пытались установить какие-то ограничения и правила, но тут же с превеликим удовольствием их нарушали.

Проехав в гробовом молчании еще два квартала, – кажется, агент по недвижимости уже начал меня побаиваться, – мы остановились у старого трёхэтажного дома и, пока поднимались по лестнице, я набрал Шона. С помощью установленной на ноутбуке программы он отслеживал мои перемещения по городу.

– Я уже даже не знаю, есть ли необходимость говорить, что из окна открывается вид на центральную площадь, – произнес риелтор, настороженно глядя на Виолу, словно опасаясь, что каждое новое сказанное слово сработает тем самым детонатором, вызывающим у клиентов отказ.

– Показывает спортбар «У Старого Джо», – сказал Шон.

Виола подняла на меня умоляющий взгляд. Широко улыбнувшись, я ей подмигнул и ответил в трубку:

– Паб на первом этаже. Прямо под нашими ногами, – потом, обернувшись к риэлтору, добавил: – Открывайте. – И коллективный вздох облегчения разнесся по лестничной клетке.

Квартира встретила нас полуденным солнечным светом. И хотя начали поиски мы ранним утром, закончили на удивление быстро. Всего четыре часа, благо не тратили время на заранее провальные варианты.

С довольной улыбкой Виола обвила мой торс руками.

– Кроме платы за первый месяц необходимо внести депозит, равный сумме аренды, – кашлянув в кулак, чтобы привлечь наше внимание, произнес агент.

– Я внесу, – одновременно ответили мы с Ви.

– Ты надо мной издеваешься, что ли? – отодвинулся я и посмотрел на нее взглядом «этот вопрос больше не обсуждается», потому что мы еще даже не нашли подходящую квартиру, а уже успели поругаться, кто будет за нее платить. Виола утверждала, что раз жить там будет она, то обязана платить хотя бы часть.

– Ви, ты не феминистка. Ты – принцесса, а принцессы сами за себя не платят, – сказал я. – Все еще хочешь делить аренду поровну – валяй. Только потом не дуйся, что я не буду носить тебя на руках. Борцы за равноправие ходят пешком. Так что я предупредил.

Ответом мне послужил полный негодования взгляд. На что я наклонился и, сжав ее щеки пальцами, чмокнул в губы, а потом на ухо прошептал:

– На этом разговор окончен.

Да, мы все еще ссоримся. Но есть в этих моментах то, что мне невероятно нравится: после того, как наорались друг на друга, выдохнуть, сгрести эту наглую засранку в охапку, завалить на кровать и пересчитать губами каждую веснушку на груди, ребрах и ключицах, пока она не прекратит отбиваться. А потом, целуясь до одури, оставлять на ее бедрах свои отпечатки, выстраивая мерный ритм. Вот таков наш шаткий мир.

Я знаю, что внутренние шрамы во мне не затянутся никогда, но они становятся светлее. Пустота вытесняется из моей души с каждой новой разбросанной вещью в коридоре, ароматом ее духов, впитавшихся в воротник моей рубашки или тремя жалкими кактусами, стоящими на кухонном окне, которым Ви все-таки имена придумала. Я сотню раз грозился от них избавиться. Но продолжал старательно поливать.

Оставалась лишь одна проблема: кто мог сказать, что ждет меня завтра? О пяти годах и речи быть не могло.

Я не мог обещать, что меня не пристрелят, что я не поеду рассудком через пару безумных экспериментов. Все, что у меня оставалось для Виолы, – сегодня. Но эта девушка не заслуживала так мало.

Держаться от нее как можно дальше – лучшее, что я мог сделать ради ее блага, и единственное, чего сделать не смог. И ни к какой логике мою тягу к этому рыжему чуду было не свести.

Поэтому в моей голове созрел план. И в его осуществлении неожиданно помогла Рейвен. Единственный человек, ненавидящий Коракс настолько же сильно, как я сам.

Она оказалась за стенами третьей лаборатории в четырнадцать и больше их не покидала. Ее браслет был настроен только на территорию комплекса. И хотя он и раскинулся на многие мили, девушка давно мечтала покинуть его ворота.

Почему ее держали взаперти, почему не разрешали, как нам, выходить в город, я не знал. Рей не рассказывала, а я никогда не спрашивал. В моем шкафу за сотней чугунных замков хватало своих скелетов.

Наша сделка была проста: я вытаскиваю ее – она обеспечивает меня и парней железобетонным прикрытием. Данными, которые станут гарантом нашей свободы.

Личные дела. Задания. Адреса. Лабораторные тесты. Счета в банках, на которые переводились деньги за миссии, о существовании которых министерство обороны даже не подозревало. Заказные убийства, кража информации и многое другое, чем агенты занимались под прикрытием. Чем занимался я.

Не то, чтобы я специально просил Рей помочь, в нашу последнюю встречу она сама предложила мне эту информацию в обмен на собственную свободу. И я согласился.

А между тем время мчалось. Оно неслось галопом, и ему было совершенно до лампочки, что каждый день, глядя на календарь, рука на моем горле сжималась все сильней, потому что я понимал: назад дороги не будет.

Моя жизнь превратилась в счет.

Шестьдесят четыре дня до побега.

Двенадцать дверей с электро-магнитным кодовым замком.

Три лаборанта и восемь вооруженных охранников.

Два километра коридоров лаборатории.

Все эти цифры я выучил слишком хорошо.

Скачивая личные дела каждого агента, когда-либо проходившего через ворота Коракса, я не стал заглядывать внутрь. Подумал только, что напрасно. Почти все парни уже мертвы. Откинув сожаления в сторону, я заботился о тех, кому в скором времени предстоит пополнить ряды имен среди сотен файлов. Они важнее.

Когда на экране начала копироваться папка с именем Тайлер Ламм, я несколько секунд сверлил взглядом заголовок его личного дела, а затем все-таки закрыл ноутбук. Каждый раз, когда я был рядом с Ви, то думал, что на моем месте должен был быть Тай. Это убивало.

Я знал, что мне надо найти способ отпустить его, избавиться хотя бы частично от чувства вины за его смерть, но не делал этого. Не желал, чтобы та часть меня, что он успел занять, заросла чем-то незначительным и мелким, не хотел забывать, что благодаря ему был все еще жив. Именно в тот момент я вспомнил про дерево, которое являлось символом Хелдшира. Города, в котором он погиб. Города, в котором я ожил. Этот бук как будто был мной. Половина уничтожена, но вторая все ещё тянется к небу. В тот же вечер я зарисовал его по фотографии, и на следующее утро татуировщик перенес рисунок на мою кожу. С тех пор прошла неделя, но я так и не смог рассказать Ви.

Прозвучал сигнал домофона, оповещая о ее приходе, и я устало потер глаза. До побега оставалось сорок пять дней.

Скинув ботинки и куртку, она подошла сзади и, обняв меня, уперлась подбородком в плечо. На экране последняя папка заняла свое место в общем хранилище. Повисла тишина. Мысли вернулись к грядущей миссии, и я понял, что так до сих пор не решился задать ей главный вопрос.

Тонкая ладонь невесомо коснулась моей щеки, и я закрыл глаза, чтобы раствориться в этом ласковом чувстве. Прикосновения Виолы всегда были такими тёплыми, мягкими, искренними.

Глядя мне в глаза, она спросила тихо:

– О чем ты опять задумался?

Это был самый подходящий момент, чтобы наконец признаться, но Виола, не дожидаясь ответа, села ко мне на колени и, двумя руками убрав с моего лица волосы, поцеловала. Я не понимал, почему она так действует на меня, но стоило моим губам раздвинуть ее губы, как все планы летели в тартарары.

А может, разговоры могут подождать? Подумаешь, еще одна неудачная попытка в армии проваленных шансов. Их за последнюю неделю уже было столько, что пополнения в рядах никто не заметит.

Одной рукой комкая мою кофту, второй Ви мягко притягивала меня ближе, зарываясь рукой в отросшие на затылке волосы. Ее руки потянулись, чтобы снять с меня свитер, и тут я вспомнил про татуировку, перехватил запястье, но вышло слишком резко.

Виола замерла на вдохе, пристально глядя мне в глаза.

– Что-то не так? – недоверчиво спросила она. Я покачал головой, медленно отстраняясь, но Виола не поверила. – Тебя что, опять на тренировке избили до полусмерти? Все бока в синяках?

– Я сейчас объясню, – выставив перед собой руки, ответил я, но Ви уже подскочила с дивана и одним резким движением задрала мой свитер.

Виола застыла, а я смотрел, как ее корежит.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, она прикрыла глаза и принялась мерить гостиную шагами. Судя по выражению лица, держа себя в руках из последних сил.

– Я могу объяснить. – Я подошел к ней, протянул руку, но тут же опустил ее, так и не прикоснувшись.

– Прекрасно, – сухо выдала Ви, нервно поправив на себе одежду, и отвернулась, уставившись в окно.

– Брось, я что, по лицу твоему не вижу? – засунув руки в карманы, ответил я. – Говори уже все, что думаешь.

Этот разговор назревал давно, просто я отгородился, скрывая правду. И теперь она возводила между нами стену непонимания, нарочно не глядя мне в глаза. Но я успел заметить, насколько сильная в них мелькнула обида. Внутри все парализовало от плохого предчувствия.

– У меня только один вопрос, Ник, – сказала девушка. – Почему?

– Что именно? – неожиданно для себя произнес я слишком громко. Внутри завертелась сотня вопросов. Почему я татуировку сделал? Почему не рассказал ей? Разрешения не спросил? Почему я, а не Тай, в конце концов? Но озвучил я лишь один единственный: – Почему что?

Сложив на груди руки, словно отгораживаясь этим жестом, Виола горько усмехнулась:

– Знаешь, я всегда говорила, что не из тех, кто судит книгу по обложке. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? – Она нарочно не смотрела в мою сторону, зациклившись на одной точке. А я продолжал стоять, не в силах сделать даже шаг. – Скажи, неужели я такая наивная? Или вселенная мне мстит, потому что я сама не могу ответить на вопрос: почему из всех парней выбрала единственного, кто меньше всего мне подходит? Самого несносного, упрямого идиота, который вечно сам себе на уме. Может, ты мне ответишь, а, Ник?

Резко приблизившись к ней, я развернул ее к себе и обхватив ладонями лицо, выдохнул в самые губы:

– Потому что я люблю тебя! – А потом добавил тихо: – А ты любишь меня.

Наступила тяжелая тишина, пока мы упрямо глядели друг на друга.

– Что ты сказал?

– Потому что я люблю тебя, – повторил я и взял ее ладонь в свою. – Я хочу уехать, Ви. Сбежать из Коракса, начать все с начала в другой стране, и прошу тебя поехать со мной.

Я достал из кармана то самое кольцо, что так долго ждало своего часа. Глаза Виолы широко распахнулись.

– Это не предложение выйти за меня. Пока что.

Наконец настал час, чтобы собрать всю волю и произнести запланированную речь, но вдруг я понял, что все заготовленные слова не сработают. Несмотря на ее фанатическую любовь к красивым выражениям, они ей никогда не были нужны. Значение имели лишь поступки. Поэтому мне оставалось только озвучить правду:

– Я знаю, как тяжело меня любить. И характер у меня не подарок. Но я хочу, чтобы ты знала, если согласишься, я готов всю свою жизнь доказывать, что ты не ошиблась.

Я никогда не представлял рядом с собой другого человека. Да, мне нравились девушки, я нравился им, чем неоднократно пользовался, но ни одну из них я не видел в своем будущем. До этого момента.

– Я хочу тебя, – сказал я на этот раз предельно серьезно. Виола попыталась открыть рот, но я не дал ей сказать ни слова, прикладывая палец к губам. – Не в том смысле. Хотя и в том тоже, но сейчас не об этом. Я хочу дом, – бережно накрыв ее руки своими ладонями, тихо пояснил я. – И елку на Рождество, и… Что там ещё полагается? Хочу продолжать бесконечно спорить с тобой из-за всяких глупостей и, рассердившись, целовать, чтобы доказать свою правоту, ведь только так можно заставить тебя замолчать. Я хочу быть с тобой, Морковка.

Ее нижняя губа задрожала. Одна слезинка скатилась по щеке, и я поймал ее большим пальцем.

– Эй, ну ты что?

Глядя на ее улыбку, пробивающуюся сквозь слезы, я понял, насколько зависим. О том, что Виола – моя главная слабость, я знал с самого первого дня, когда поцеловал ее. И полностью смирился. Но только сейчас, держа в руках ее ладонь, а в столе коробку с паспортами, в полной мере осознал, что она моя сила. И надежда на будущее.

– У нас получится, Ви! – пообещал я.

Она коснулась моего лица кончиками пальцев и кивнула.

– Это означает «да»? Ты согласна?

– Да, – подтвердила она, начав смеяться. Виола обняла меня за шею и прижалась губами к моим. – Но как же я все равно злюсь на тебя, идиот, – прошептала она, оставляя на губах несколько коротких, спешных поцелуев. Зарываясь руками в волосы, сжимая и не позволяя отстраниться ни на секунду. Углубляя поцелуй, я кивнул, оторвавшись, успел ответить только «Я знаю», и мы снова одновременно подались навстречу друг другу, встречаясь губами, запечатывая этот момент в памяти так, чтобы никогда не забыть.

В тот вечер я надел Ви кольцо на палец, а свое повесил на цепочку к двум медальонам. Моему собственному и Тайлера. И хотя мне не суждено было надеть его до тех пор, пока оковы с моих рук не падут, я знал, что оно со мной, близко к сердцу.

***

Побег был назначен на середину декабря.

Оставалась лишь одна проблема – мои браслеты, и избавиться от них я мог только одним способом – пройти загрузку вместе с парнями. Последние несколько дней я искал любой способ избежать этого, но не нашел. Процедура Эхо была единственной, во время которой требовались абсолютно чистые запястья.

Парни пока не до конца понимали, что их ждет. Арт отшучивался, что чем меньше помнишь, тем чище совесть. Шон сохранял мрачное спокойствие. А я, неоднократно смотревший в опустевшие пыльные чердаки собственной памяти, чувствовал только одно – безысходность. Потому что теперь у меня были воспоминания, которые я боялся потерять.

Мы готовились долго и тщательно. За всю свою жизнь я не проделывал такого количества работы, пытаясь предусмотреть все возможные варианты развития событий.

Основная надежда, как и прежде, возлагалась на Виолу. Чуть меньше часа мы будем оставаться в полной памяти. Этого хватит, чтобы сбежать из лаборатории и затаиться на время. За несколько дней с помощью дневников, хранящихся у моей девушки, мы восстановим воспоминания и вытащим Рей. Дальше нас ждут спрятанные в Хэлдшире паспорта и диск с информацией, которую предоставила Рейвен – гарант нашей безопасности в обмен на свободу.

Но беспокойство все равно жужжало в голове назойливой мухой. Страх не за себя, всегда только об одном, что из-за моих просчетов пострадают парни или Ви.

Поэтому на случай, если что-то пойдет не так, я оставил себе подсказки. Кольца, татуировку и жетон Тайлера. Вещи, которые всегда будут со мной. Детали, на которые не обратит внимание Коракс, если я провалюсь, но которые рано или поздно приведут меня к спрятанной информации.