Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

С искренним и личным уважением, А. Куропаткин'.

Я перечитал записку дважды.

Витте читал моё письмо к нему через стол Куропаткина. Это значит, что моё письмо, отправленное двадцать дней назад почтой, дошло до Министерства финансов уже несколько дней как. И – Витте на нём оставил пометку. И – пометка эта вышла за пределы Министерства финансов, и о ней узнал Куропаткин. То есть Куропаткин и Витте – действительно объединились по моему делу. Это был тот канал, который я хотел открыть. И он открылся – без всяких моих повторных ходов, естественным течением событий.

«Безобразов в последние недели весьма активизировался» – так писал министр. Это значит, что в Петербурге уже идёт настоящая борьба, и эта борьба идёт не позади моей спины, а с моим участием. Я в Хабаровске за тысячи вёрст, и я в этой борьбе уже был – на стороне Куропаткина и Витте, и они оба это знают.

«Соблюдать осторожность в той части, где может касаться корейского направления». То есть Куропаткин меня предупреждает: безобразовцы будут вас прощупывать. Через Алексеева, через консулов, через какие-нибудь частные письма. Не клюйте.

Я кивнул сам себе. Это я и так знал. Но хорошо, что Куропаткин мне это подтвердил частной запиской, без печати. Это значит, что он мне теперь доверяет настолько, что без печати позволяет себе писать. А это, в министерстве военном, дорогого стоит.

Я положил записку в боковой карман кителя, рядом с другой запиской – от Кречетова с порошками. Эту я сожгу вечером, в камине, чтобы ни одна копия не осталась. Так у нас в советских штабах поступали с письмами особой важности – и я этому не разучился.

Затем я взял основное письмо Куропаткина и дочитал.

Куропаткин писал по-генеральски: рассыпался в благодарностях за обстоятельность донесения, передавал привет Селиванову, выражал надежду на «самые плодотворные плоды Вашей энергии». Под конец просил представлять отчёт об исполнении два раза в месяц – пятого и двадцатого числа, шифрованной телеграммой. Это была – формальность, которую я ожидал.

Я свернул всё, положил обратно в коричневый пакет. Запер пакет в верхний ящик стола. Ключ положил во внутренний карман.

И – впервые за месяц – улыбнулся.

Не радостной улыбкой, не победной – а тихой, длинной, для самого себя. Я подумал: вот, голубчик, и вышел один акт. Я с вторым мая жил, не зная, что у меня получится из писем в Петербург, из Селиванова, из Грибского, из Линевича, из всей той сети, которую я тянул из своего кабинета. И вот – двадцать четвёртого мая – у меня на столе государь сам пишет «помоги Вам Бог». Я прошёл этот круг.

Что не значит – что прошёл всю работу. Работа только начинается. Через тридцать с лишним дней – Благовещенск. Через пятьдесят – поход за Амур. Через год – переговоры. Через четыре – Цусима. Через пять – пятый год, который я обязан переиграть ровнее.

А пока – у меня было разрешение государя императора.

Я встал, прошёл по кабинету. Подошёл к окну. Открыл его. Снаружи дул лёгкий тёплый ветерок, пахло цветущими каштанами и где-то – далёкой едой из соседнего двора. Жарили рыбу, я думаю.

Где-то внизу, на улице, прошёл с тележкой китайский торговец, кричал на ломаном русском:

– Капу-у-уста кита-айская! Огур-р-рцы маринова-а-аные! Покупа-айте!

Я посмотрел на него с балкона. Маленький, в синей курте, в широкой соломенной шляпе, с длинной косой за спиной. Тащил тележку с овощами. Лицо у него было обыкновенное, трудовое, с морщинами. Лет ему было под пятьдесят, может, под шестьдесят. Жил он, видимо, на восточной окраине, в китайском квартале.

Я постоял у окна. Подумал: ну вот. Вот за тебя, голубчик, я нынче и поставил подпись государя императора. Чтоб тебя летом, на третий день июля, никто не загнал в воду в Благовещенске. Чтоб ты огурцы маринованные дальше развозил по Хабаровску, и чтоб тебе их у тебя в лавке никакой казак не разнёс по приказу никакого военного губернатора. Ты, голубчик, об этом не знаешь. И знать не должен. Но это, в общем, и есть моя сегодняшняя работа.

Закрыл окно. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги.

Пора было писать Витте.

В прошлый раз – три недели назад – я ему писал короткое, формальное, под предлогом КВЖД. Это письмо было – приглашение к разговору. На него он отозвался – пометкой через стол Куропаткина. То есть – отозвался положительно, но косвенно, без прямого ответа. Это, я понимал, было нормально для него: министр финансов не может писать командующему окраинного округа напрямую – это нарушение служебной субординации, на которое в Петербурге всегда найдутся доносчики. Витте мне написал бы – но не мог.

Значит, мне нужно – продолжать ему писать. Без ожидания ответов. С таким расчётом, чтобы каждое моё письмо лежало у него на столе, и чтобы он каждое читал. И – со временем – делал ещё пометки, которые до меня доходят через Куропаткина или ещё через кого. Это и есть канал.

Я взял перо.

'Многоуважаемый Сергей Юльевич, милостивый государь.

Имею честь сообщить Вам, что ныне получен мной высочайший рескрипт, разрешающий мне принять подготовительные меры по укреплению вверенного мне округа. Я начинаю исполнение немедленно. По получении распоряжения позволю себе сообщить Вам следующее, что относится к интересам строительства Восточно-Китайской железной дороги.

В настоящее время по линии работ Общества в полосе её отчуждения сложилось положение, при коем главной угрозой для целостности дороги представляются не регулярные цинские войска, а так называемые «боксёрские» отряды, проникающие в Маньчжурию из Чжили. Эти отряды, насколько возможно судить по донесениям наших консулов, не имеют единого командования и слабо вооружены – но многочисленны и пользуются поддержкой части местного населения. Нападения с их стороны, по моим прогнозам, наиболее вероятны в июне-июле сего года, в полосе между Харбином и Цицикаром, особенно на железнодорожных мостах и небольших станциях.

Имею честь предложить Вам, ваше высокопревосходительство, рассмотреть со своей стороны вопрос о возможном усилении охранной стражи Общества на этом участке. Считаю своим долгом отметить, что помощь, оказываемая русскими войсками, при всём её военном значении, может оказаться в политическом отношении чувствительной – присутствие большого числа русских регулярных войск на территории Цинской империи, даже в полосе отчуждения, способно вызвать дипломатические осложнения. Усиление же гражданской охраны Общества – не вызывает.

Если Вы найдёте возможным со своей стороны увеличить число штыков в охранной страже к концу июня сего года хотя бы на пятьсот человек – со своей стороны я готов оказать со своими полномочиями полное содействие в их вооружении, обмундировании и обучении на территории моего округа, что позволит избежать необходимости перевозить в Маньчжурию людей, до того не служивших, и сократит время на подготовку.

Засим, ваше высокопревосходительство, остаюсь с искренним и почтительным уважением,

готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

Хабаровск, 24 мая 1900 года'.

Перечитал. Подумал.

Хорошо. На этот раз – конкретное предложение. Не общая благожелательность, а реальная сделка: я тебе помогу набрать пятьсот человек охраны, а ты у себя в Министерстве это санкционируешь. Это, во-первых, реальная польза для КВЖД. Во-вторых, реальная возможность для меня иметь под рукой ещё пятьсот штыков, которые формально подчиняются Витте, но фактически тренируются на моей территории, у моих офицеров. В-третьих – это первый шаг к настоящему сотрудничеству, с конкретным результатом, на который можно ссылаться в дальнейших разговорах.

Я подписал. Свернул. Запечатал.

– Артемий!

– Здесь, ваше высокопревосходительство.

– Это к Соломину. Скажи: лично министру финансов, заказным с уведомлением, как и в прошлый раз. Не телеграфом.

– Слушаюсь.

Артемий взял пакет, ушёл.

Я остался в кабинете. Постоял у окна. Уже начинался полдень. На пристани разгружали ещё одну баржу – на этот раз с лесом, длинные брёвна катились по сходням, грохотали по дощатому настилу.

Я сел в кресло. Достал из ящика тетрадь. Открыл на чистой странице. Подержал перо.

Подумал.

И записал – коротко, как всегда:

«День двенадцатый. Рескрипт получен – шесть из шести. „Помоги Вам Бог“. Витте дал пометку: „единственный трезвый“. Куропаткин – мой союзник, в частной переписке. Безобразов – активизировался, осторожность. Витте – второе письмо ушло, с предложением о пятистах штыках охранной стражи. Время до Благовещенска: 38 дней».

Закрыл. Сунул в ящик.

И подумал – глядя на льва, который смотрел на меня уже совсем по-человечески: ну вот, голубчик. Часть вторая – закрыта. У нас есть круг, есть план, есть деньги, есть рескрипт. Дальше – гроза.

Гроза, я знал, начнётся через месяц с небольшим. У меня было на подготовку – ещё пять, может быть, шесть недель. И за эти недели – нужно было собрать всё, что у меня есть, в один кулак. Чтобы первого июля, когда с того берега полетят снаряды, у меня в Благовещенске стояло не то, что было в моём учебнике истории, а то, что я сам туда, по крупице, по неделе, по решению, выстроил.

Чичагов – седьмого июня. Это первая большая встреча. С ним – нужно говорить долго и подробно. Селиванов – уже мой. Зарубин – уже мой. Грибский – под подпиской. Линевич – за плечом. Куропаткин – поддерживает. Витте – заинтересован.

Если у меня всё это сложится – у меня в июле будет другая страна, чем была в учебнике.

Я встал из кресла. Прошёлся по кабинету. У окна остановился. Хабаровск за окном жил своей обыкновенной жизнью. Соборная площадь, набережная, лавки, телеги, мальчишки с удочками, китайский торговец с тележкой капусты. Город спал и просыпался, не подозревая, что у его генерал-губернатора в верхнем ящике стола лежит пакет с собственноручной припиской государя.

«Помоги Вам Бог».

– Помоги, голубчик, – сказал я тихо. – Я постараюсь.

И пошёл вниз – обедать. У меня сегодня впервые за месяц было ровно по уставу.

Глава 10

Две недели прошли быстро.

Это, в общем, главное, что я могу сказать про последний отрезок мая и первую неделю июня тысяча девятисотого года. Я работал по двенадцать часов в сутки, иногда по четырнадцать, и ложился спать с одной мыслью – что не успел сделать сегодня всего, что должен был. Утром вставал с другой – что и сегодня не успею. Между ними – день, заполненный донесениями, телеграммами, совещаниями, поездками в штаб, инспекциями складов и каких-то ангаров на пристани. Иногда я под вечер сидел в кабинете и думал, что у меня в голове – каша. Из приказов, из имён, из цифр, из расписаний поездов от Иркутска. Я её разгребал по ночам, в тетрадке, которая у меня уже подходила к концу – пора было заводить вторую.

К седьмому июня – дню, на который я ждал Чичагова – у меня по округу было сделано следующее.

Запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске и Никольск-Уссурийском доведены до полной нормы. В Благовещенске Зарубин телеграфировал, что у него к десятому числу будет тоже норма – последняя баржа с патронами шла к нему по Амуру, должна была прибыть на днях. Орудия – два полевых трёхдюймовых и одно шестидюймовое – уже стояли на батареях, под расчётом унтер-офицера Пирогова, обученного при моём начальнике артиллерии полковнике Кодинцове за две недели интенсивных занятий. Кодинцов докладывал мне, что Пирогов – действительно золото, и что расчёты уже стреляют не хуже, чем стрельбой с двухлетней выучки. У меня по этому поводу было приятно на сердце.

Пароходный флот Амурско-Уссурийской флотилии – приведён в готовность. Все семь имеющихся пароходов прошли осмотр механиков, заправлены углем по полной, экипажи на местах. Капитан Замятин с моего «Великого Князя Владимира Александровича» – на нынешнее время был неофициально привлечён к работам по флотилии, как опытный речной судоводитель. Я ему, помимо обыкновенного жалованья, обещал вне очереди представление к чину капитана первого ранга, если он согласится оставаться в Хабаровске на лето. Он согласился.

Пограничные караулы на Амуре и Уссури – удвоены, без объявления. Это сделал лично Селиванов – с минимумом бумажной возни, под видом обыкновенной летней практики казачьих сотен.

Дополнительные помещения для войск – в Хабаровске мы освободили два больших склада на пристани, провели в них элементарное обустройство (нары, печки), и теперь у меня была дополнительная казарменная ёмкость на полк. В Благовещенске – Грибский, по моему запросу, договорился с городской управой о временном переоборудовании двух гимназий и одного купеческого особняка – на случай, если придётся срочно размещать прибывающие части.

Летние сборы казачьих сотен – объявлены, под обыкновенным предлогом, и идут плавно. У Линевича в Никольск-Уссурийском – две сотни уже на сборе, с двадцать пятого мая. У атамана Уссурийского войска – три сотни. На Амуре, у атамана Покровского округа войскового старшины Чубаря – две сотни. Чубарь, между прочим, прислал мне частное письмо, в котором сообщал, что школа для девочек в Покровке начинается осенью, в особом помещении, выделенном местным купцом по имени Громов. Учительница нашлась – выпускница хабаровской женской прогимназии, по фамилии, не буду в скобках, дочь местного псаломщика, готова приехать в августе. Это, по справедливости, в моих делах за две недели было – не самое крупное, но самое тёплое. Я положил Чубаря Луку Тарасовича в особый список, в голове, под пометкой «свой человек по делу».

Оперативный план Селиванова – переписан набело со всеми моими и его поправками, прошит, подписан мной и Селивановым, лежит в железном шкафу штаба под двумя замками. Копия – у меня в кабинете, в верхнем ящике стола, рядом с пакетом Куропаткина.

Чичагов в этом списке имел отдельную важность. Чичагов был – недостающим звеном по моей южной – морской – части. Все мои предыдущие приготовления касались Маньчжурии, Амура, Уссури. Никольск-Уссурийского, Благовещенска, Хабаровска. Это было – не вся карта. Вторая половина карты – Владивосток, Уссурийский залив, Корея – у меня была сейчас почти не охвачена. И эту часть мог закрыть только Чичагов.

Поэтому я ждал его с особенным вниманием.

Восьмого июня – седьмого, как Чичагов писал, не получилось, его задержал шторм в Татарском проливе на пути из Владивостока в Хабаровск – вечером в восьмом часу к моему дому подъехал тарантас, и в гостиной у меня появился человек, какого я ещё не видел.

Чичагов был – высокий, худощавый, очень прямой в осанке, лет под пятьдесят. Лицо у него было – узкое, благородное, с тонким орлиным носом, с серо-голубыми, очень внимательными глазами, с короткой, аккуратно подстриженной русой бородой. Военный мундир сидел на нём – как у людей Пажеского корпуса, с особенной выправкой, без всякой мужицкой грубости. Голос – мягкий, спокойный, с лёгкой петербургской интонацией. Если у Селиванова было – лицо служаки-кадровика, у Зарубина – кадровика-полковника, у Грибского – лицо военно-административной выправки, у Линевича – простое лицо старого приятеля, то у Чичагова было лицо – петербургского интеллигента, по случайности оказавшегося военным.

Я к нему вышел в гостиную в обыкновенном будничном кителе, без шпаги. Чичагов поклонился мне ровно так, как офицеру старшему в чине положено, но по-человечески, без подобострастия.

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Простите, что задержался.

– Здравствуйте, Николай Михайлович. Шторм в проливе – не ваша вина.

– Совершенно верно. Однако я ехал и волновался, что заставляю Вас ждать.

Я хохотнул. Он улыбнулся мне – короткой, скромной улыбкой человека, привыкшего обмениваться вежливостями без всякого внутреннего напряжения.

– Прошу к столу. Артемий, принимай гостя.

За ужином – простой, рисовый суп, рябчики на гарнире, варенье с белым хлебом – мы разговаривали о пустяках. О дороге, о владивостокском обществе, о том, что в Татарском проливе в первой декаде июня обыкновенно случаются последние весенние шторма, после чего открывается лето. О профессоре Позднееве из Восточного института – он, оказывается, недавно вернулся из поездки в Японию, привёз новые материалы, и Чичагов с ним лично виделся накануне отъезда. О моём здоровье – Чичагов ненавязчиво осведомился, я ему столь же ненавязчиво ответил, что чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад. Всё это было – обыкновенный светский разговор, в котором мы оба прощупывали друг друга.

После ужина я предложил перейти в кабинет. Артемий принёс туда чай и тонкие сухарики – ничего больше. Мы сели в кресла друг напротив друга. Чичагов отказался от папиросы, я её не предлагал. Он пил чай, я пил чай. Между нами стояла лампа под зелёным абажуром.

– Николай Михайлович, – начал я. – Я Вас вытащил из Владивостока для серьёзного разговора. Не для отчёта.

– Я это понял из Вашего письма, ваше высокопревосходительство.

– Тогда – позвольте, я Вам изложу положение.

И я ему изложил – по существу, без предисловий. Что я ожидаю в ближайшие недели крупных событий в Чжили. Что эти события отзовутся в Маньчжурии, и что Маньчжурия – это уже почти моя территория. Что я в течение последнего месяца провёл подготовку округа к этим событиям. Что у меня есть высочайший рескрипт. Что Куропаткин и Витте – мои союзники в Петербурге. Что у меня в Благовещенске стоит Зарубин, у меня в Никольск-Уссурийском стоит Линевич, у меня в Хабаровске стоит Селиванов. И что у меня нет – на сегодняшний день – человека, который у меня стоял бы во Владивостоке.

Чичагов слушал меня молча. У него на лице за всё время моего изложения – а я говорил минут пятнадцать, без перерыва, – не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на меня. Очень внимательно.

Когда я закончил, он минуту помолчал. Потом сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Я Вам признателен за откровенность. И – позвольте мне ответить с такой же откровенностью.

– Прошу.

– Я с Вами полностью.

Я выдохнул. Внутренне.

– Поясните, Николай Михайлович.

– Поясню. Я сам, ваше высокопревосходительство, последние полгода живу с этим ощущением – что мы тут, на Тихом океане, на пороге большого дела. У меня во Владивостоке есть свои сведения, и сведения эти – нехорошие. Японский военно-морской флот в последний год расширяется не по шагам мирного развития, а по шагам подготовки. У меня в порту стоят их корабли – три, четыре в неделю, – и я, простите за прямоту, наблюдаю за их офицерами. Эти офицеры – ведут себя, как люди, готовящиеся к войне. Они скупают карты, они изучают подходы к Владивостоку, они в купеческих лавках расспрашивают о нашей крепости. Это я вижу – и это мои информаторы видят, и об этом у меня лежат донесения, по большей части не отосланные в Петербург, потому что Петербург обыкновенно эти донесения у меня не любит читать.

– Не любит?

– Не любит, ваше высокопревосходительство. По двум причинам. Первая – что в Петербурге считают, что японцы – это азиаты, и серьёзной угрозой быть не могут, особенно для нашего флота. Вторая – что у нас в крае есть круг лиц, который находит в моих донесениях непрямую критику их собственной политики на Тихом океане.

– Безобразовцы?

Чичагов посмотрел на меня внимательно.

– И они, ваше высокопревосходительство. Я этих людей не люблю. И не доверяю им.

Я кивнул.

– Я тоже, Николай Михайлович.

Помолчали. Чичагов отпил чая.

– Тогда – что Вы предлагаете, ваше высокопревосходительство? Я, со своей стороны, в полном Вашем распоряжении.

Я наклонился вперёд.

– Николай Михайлович. У меня к Вам три просьбы. Первая – формальная. Я хочу, чтобы у нас с Вами был налажен регулярный частный канал. Не телеграфный, не служебный – частный. Раз в неделю – Вы мне пишете о том, что видите во Владивостоке. Без всякой казёнщины. Просто – что слышно. Что заметили. Что Вас тревожит. Я Вам отвечаю – тоже частно, тоже без казёнщины. Этот канал – для нас двоих. Он должен работать независимо от служебной переписки.

– Принимаю, ваше высокопревосходительство.

– Вторая просьба. Восточный институт. Я хочу, чтобы профессор Позднеев – и через него весь институт – работал на нас. Я понимаю, что институт – гражданское учреждение, и формально мне не подчиняется. Но у Позднеева под рукой – лучшие на Дальнем Востоке знатоки японского языка, и я хочу через них получать обзоры японских газет. Не только токийских – провинциальных. Особенно – тех, которые выходят в Хиросиме, в Сасебо, в Куре. Это морские базы. То, что в этих газетах – пишется, и то, что в них – не пишется, нам с Вами скажет о настроении в Японии больше, чем все донесения консулов. Возьмётесь?

– Возьмусь. Профессор Позднеев – мой добрый знакомый. И, насколько я понимаю его убеждения, он сам с радостью сделает эту работу. Может быть, даже бесплатно.

– Бесплатно – не надо. Я ему положу за это особое жалованье из округа. Двести рублей в месяц, лично ему. На обозреватели – пускай нанимает, кого считает нужным, и платит из этой суммы.

– Принимаю, ваше высокопревосходительство.

– И третья просьба. Самая тонкая.

Я помолчал. Чичагов смотрел на меня.

– Николай Михайлович. У меня есть основания полагать, что в ближайшие недели в Корею – на территорию концессии Безобразова и компании на реке Ялу – может быть направлена частная охрана. Не казачья, не регулярная, а частная – из числа отставных нижних чинов, найма по подложным документам, и так далее. Это будет – вне моего разрешения. И это будет – прямой шаг к тому, чего нам с Вами нужно избежать любой ценой: к военному присутствию в Корее, которое спровоцирует Японию.

– Понимаю.

– Я хочу, чтобы Вы во Владивостоке за этим – следили. Внимательно. У Вас в порту корабли заходят постоянно, у Вас в городе – все эти господа из концессии. Если Вы заметите, что подобный набор идёт – телеграфируете мне немедленно. Шифром. Без свидетелей. Я приму меры.

– Принимаю, ваше высокопревосходительство.

– Спасибо, Николай Михайлович.

Мы помолчали. У меня внутри было – облегчение. Чичагов оказался – лучше, чем я смел надеяться. Я ожидал петербургского аристократа, который будет подыгрывать всем сторонам понемножку. А получил – человека, у которого собственное понимание положения и собственная нелюбовь к безобразовцам, и который этими своими убеждениями со мной поделился сразу, без обиняков.

Это, голубчик, был – последний камень в моей кладке.

– Николай Михайлович, – сказал я. – Раз Вы у меня сегодня – позвольте, я Вас задержу на пару дней. Завтра – я Вас представлю Селиванову, послезавтра – мы с Вами втроём посидим над оперативным планом. Кодинцов мне рассказал кое-что про орудия для Владивостока – нужно с Вами обсудить, что прислать в крепость в течение лета. И, разумеется, – я Вас приглашаю на обед к себе, без церемоний.

– С удовольствием, ваше высокопревосходительство.

Он поклонился. Я встал, проводил его до двери.

В коридоре, у самого порога, он обернулся.

– Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

– Прошу.

– Я ехал к Вам с большим интересом. Слышал Ваше имя последний месяц много раз – и в связи с Вашим письмом военному министру, и в связи с разговорами в Петербурге. И я ехал, чтобы понять, какой Вы. Понять – стоит ли поставить, по совести говоря, на эту лошадь.

Я улыбнулся.

– И что – поставите?

Чичагов чуть улыбнулся тоже. Скромно, как всегда у него выходило.

– Поставлю, ваше высокопревосходительство. Уже поставил.

Он наклонил голову и вышел.

Я закрыл за ним дверь. Постоял минуту. Потом – пошёл обратно в кабинет. Сел в кресло. Налил себе ещё чая.

И подумал: ну вот, голубчик. Вот и закрыта вся карта. Селиванов, Зарубин, Линевич – у меня по сухопутной части. Чичагов – по морской и южной. Соломин – в канцелярии. Северцов – в адъютантах. Будберг – в разъездах. Куропаткин и Витте – в Петербурге. Государь – лично. Всё, что я мог собрать в свою колоду за месяц, я в эту колоду собрал. Дальше будет – карта.

Я лёг спать после полуночи. Снова – ровно, без снов.

На следующий день мы с Чичаговым ездили к Селиванову – в штаб, в кабинет с большой картой во всю стену. Селиванов был в полной будничной форме, ждал нас. Чичагова он, как и я, видел в первый раз – Чичагов служил в штабе округа до девяносто восьмого года, ещё при Духовском, и они с Селивановым лично не пересекались.

Это была короткая, плотная встреча. Я их представил, мы сели за круглый стол в углу кабинета. Селиванов изложил Чичагову суть оперативного плана – за двадцать минут, по карте, с цифрами. Чичагов слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы. По ходу рассказа выяснилось, что у него по Владивостокской крепости есть ряд предложений, о которых он три года не мог достучаться до прежнего начальника штаба округа. Селиванов записал. К концу совещания у нас на столе лежало семь добавочных пунктов к оперативному плану – все по морской и южной части, все за подписью Чичагова и Селиванова.

После штаба мы поехали ко мне обедать. Артемий накрыл в столовой на троих – Чичагов, я и Северцов, которого я попросил быть. За столом – был жареный осётр, грибы, варенье с белым хлебом. Чичагов ел немного, говорил чуть свободнее, чем накануне. Видимо, он окончательно убедился, что ему здесь ничего не угрожает.

Северцов, который Чичагова видел тоже впервые, сидел сначала молча, наблюдая. К середине обеда Чичагов с ним заговорил – спросил о его службе, о родителях, о том, как он попал на Дальний Восток. Северцов отвечал короткими, точными ответами, без подобострастия, без неловкости. Я смотрел на них обоих и думал: вот, голубчик. Вот они, твои люди. Северцов – двадцать восемь лет, Чичагов – сорок восемь. Между ними – двадцать лет. И при этом они говорят – как ровесники по делу. Это, в общем, и есть та культура, которую мне нужно вокруг себя выращивать. Не подобострастие, не панибратство, а ровный человеческий разговор по существу. Вот это – основа, на которой мы построим всё, что я задумал на ближайшие десять лет.

После обеда Чичагов мне сказал, что ему пора в гостиницу – ему ещё нужно было разобрать привезённые с собой бумаги. Я его проводил. У крыльца, прощаясь, он мне пожал руку – на этот раз крепче и дольше, чем накануне.

– До завтра, Николай Иванович.

«Николай Иванович». Без «вашего высокопревосходительства». Это, у Чичагова, было – знаком, что он перешёл со мной на дружеский регистр. Я ему ответил тем же:

– До завтра, Николай Михайлович.

И – в первый раз после переноса – я назвал кого-то по имени-отчеству, и это получилось – не как у Гродекова, а как у меня самого. У меня на языке сидело – «Николай Михайлович», и это было – моё. Я его так уже думал. Не ради службы, не для маски, а потому, что человек мне нравился и я его уважал.

Это было – маленькое, но очень хорошее открытие.

Утром понедельника, одиннадцатого июня, я стоял в кабинете у окна, смотрел на Амур. Чичагов уехал накануне ночью обратно во Владивосток – у него там было своё хозяйство, и он не мог в Хабаровске долго. Мы расстались, в общем, как друзья. Я ему обещал – приехать к нему во Владивосток в начале июля, посмотреть крепость и восточный институт. Он мне обещал – слать донесения раз в неделю, в собственные руки.

Я стоял и думал, что у меня в кабинете на этот понедельник – рутинный день. Селиванов придёт через час с отчётом. Соломин принесёт текущие бумаги. Всё, в общем, по уставу.

Тут постучали. Не Артемий – по стуку я слышал, что не он. Стук был – резкий, тревожный, неровный.

– Войдите.

Дверь отлетела. Вошёл Северцов. У него лицо было – белое.

– Ваше высокопревосходительство. Срочная депеша. Из Петербурга.

– Кто?

– Военное министерство. Шифровальщик уже расшифровал – он стоит за дверью. Дело срочное.

Я выпрямился. У меня внутри – сжалось.

– Зовите.

Шифровальщик – молодой, с тонким, бледным лицом, с большим количеством веснушек, как у Артемия – вошёл, поклонился. В руке у него лежал лист с расшифровкой. Я взял.

Текст был короткий. По-военно-канцелярски сухой. Но я его – после первой строки – читал уже совсем иначе.

'Командующему войсками Приамурского военного округа.

Спешу сообщить, что 11–13 июня сего года, по сведениям наших консулов в Тяньцзине и Чифу, в провинции Чжили произошло массовое выступление общества «И-хэ-туань». Союзный отряд иностранных держав в составе примерно двух тысяч человек, отправленный из Тяньцзиня в Пекин для защиты посольств, остановлен боксёрами на станции Лофа в семидесяти верстах от столицы. Связь с посольским кварталом в Пекине прервана 13 июня сего года.

Государь Император, на докладе моём 14 числа, изволил повелеть всем командующим войсками сопредельных округов привести вверенные им части в состояние полной боевой готовности.

Согласно высочайшему повелению, прошу Вас немедленно объявить по всем гарнизонам Приамурского военного округа повышенную боевую готовность, привести флот Амурской казачьей флотилии в полную готовность к выходу, и подготовить округ к возможным военным действиям. О ходе исполнения донесите шифрованной депешей в течение двух суток.

Куропаткин, Военный министр. 14 июня 1900 г.'.

Я перечитал.

Я выпустил воздух из лёгких – медленно, через зубы. У меня внутри – ничего больше не было. Ни страха, ни торжества, ни даже того тяжёлого холода, который у меня был в Михайло-Семёновской. Ничего. Только – короткая, ясная, простая, как отчёт о готовности, мысль:

Началось.

Я положил лист на стол. Посмотрел на Северцова.

– Сергей Андреевич. Поднимайте Селиванова. Через час – общее совещание в штабе. Соломина – сюда, через десять минут. Будберг – пускай немедленно седлается, поедет с пакетом в Никольск-Уссурийский к Линевичу. Зарубину в Благовещенск – отправить телеграмму немедленно, шифром: повышенная готовность по плану. Чичагову во Владивосток – то же самое.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– И – Сергей Андреевич. Спокойно. Без суеты. Всё уже готово. Мы только сейчас открываем шкаф, в котором у нас лежит всё, что мы туда сложили.

Северцов кивнул. Лицо у него – стало менее белым. В глазах – появилось то самое внимание, которое я у него уже видел.

Он повернулся к двери.

И тут я добавил – последнее, для самого себя, не для него:

– Спокойно. По уставу.

Он вышел. Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Сел в кресло. Посмотрел на льва.

Лев смотрел на меня. И – впервые с начала мая – в его выражении не было ни укоризны, ни одобрения. В нём было – серьёзное.

Я ему ничего не сказал. Только – кивнул.

И встал – идти работать.