Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 358 страниц)

Глава 18

В Хабаровск я вернулся в середине апреля.

Дорога обратно была легче дороги туда. Я ехал – с лёгким сердцем, по мере того, как поезд шёл к востоку. Каждая верста приближала меня домой, и это было в точном смысле слова: домой. Я уже даже не отмечал это с удивлением. У меня – был дом. У меня там – был мой кабинет, мой лев, моя Феодосия Сергеевна с её гречневой кашей и медовыми пряничками, моя тёплая прихожая с шинелью на гвозде. У меня там – был Соломин. И – Селиванов. И – Артемий, который меня встретит на вокзале с белой горячей рукой, помашет в воздухе, как будто я прибыл из-за океана, а не из Петербурга.

В купе у меня – Северцов. Он за месяц дороги заметно посветлел, отдохнул, выглядел бодрее. И в этом обратном пути – спокойнее. Он, я заметил, в Петербурге успел повидать – кого-то из своих орловских товарищей по корпусу, и эта встреча – его, видимо, освежила.

На пятый день обратной дороги, где-то под Иркутском, мы с ним сидели в купе вечером, и он мне сказал – не глядя в глаза, как у него обыкновенно бывало в важные моменты:

– Николай Иванович. Я с собой взял – те две тетради, что у меня были.

– Да, я помню.

– Я их за дорогу сюда – перечитал. И многое – записал заново, потому что в первый раз – я сам себя не понимал. А сейчас – понял.

– Что – поняли, Сергей Андреевич?

Северцов помолчал. Потом сказал – тихо:

– Я понял, что я с Вами – навсегда. Что я – буду при Вас, пока Вы будете в крае. И – после. Если Вы – переедете в Петербург, – я перееду с Вами. Если Вы – отойдёте от службы, – я тоже найду способ быть рядом. Я Вам – не нужен на службе как адъютант, у Вас есть Будберг, есть Селиванов, есть кто угодно. Но как – свидетель – я Вам, по-моему, нужен. И – мне самому это нужно.

Я долго смотрел в окно. За окном уже пошли – байкальские пейзажи, низкие горы, долгие тёмные хвойные леса, частые туннели.

– Сергей Андреевич, – сказал я наконец. – Это для меня – самое тёплое, что я за эту поездку услышал.

– Я понимаю, Николай Иванович.

– И – я Вам только одно скажу. Идите со мной – пока Вам это нужно. А не нужно – отходите. Я Вас не привязываю.

– Хорошо.

Помолчали. Северцов снова достал свою тетрадь, открыл, что-то там подправил пером. Я смотрел в окно. Поезд гудел, входя в очередной туннель.

В Хабаровск я прибыл двадцать восьмого апреля, в шестом часу вечера. На вокзале – меня встречали – все. Соломин, Селиванов, Будберг, Артемий, Кречетов (он специально пришёл, я этого не ожидал), и – на отдалении – Бачурин, в обыкновенном своём сером сюртуке, с быстрыми тёмными глазами. Все они стояли – на перроне, в апрельской тёплой пыли, под обычным хабаровским закатом. Я сошёл с подножки вагона, и Артемий – подбежал первым, схватил саквояж, и сразу заплакал – без всякого стеснения, утирая слёзы рукой.

– Ваше высокопревосходительство. С возвращением.

– Спасибо, голубчик. Не плачь – я ведь приехал.

– Простите, ваше высокопревосходительство. От радости.

Я ему похлопал по плечу. Подошёл – к Соломину, к Селиванову, к Будбергу. Со всеми пожал руки. С Кречетовым – обнял. С Бачуриным – тоже.

И мы пошли – все вместе, к коляскам, домой.

Май, июнь, июль я в Хабаровске работал – спокойно. После напряжения петербургской поездки нужна была – пауза. Я её – себе и устроил: рутинные служебные дела, переписка с округом, регулярные встречи с близким кругом, никаких рывков. Селиванов мне доложил, что в моё отсутствие – округ работал «как часы». Соломин – то же самое о канцелярии. Будберг – успел съездить в Никольск-Уссурийский, в Спасское и в Раздольное, в обыкновенном порядке инспекции; вернулся с короткими докладами, ничего тревожного.

Воронин по своему каналу прислал – два донесения. Одно – о Спасском (Клочков, оказывается, всё-таки получил агронома, я это организовал ещё в феврале, и колония шла в гору). Другое – о Раздольном (тяжелее: погибла часть скота от ящура, прилив новых переселенцев маленький, надо думать что-то особенное). Я Воронину – ответил, поручив ему – частным образом – съездить в Раздольное на месяц и составить отдельный план. Он – поехал.

В июне я съездил в Покровку – на годовщину школы для девочек. Это был – небольшой, тёплый, не парадный визит. Чубарь меня встречал на пристани – со своим обыкновенным степным достоинством, без фанфар. По дороге к школе – с ним поговорили о казачьих делах. Школа стояла – в двух шагах от станичного правления, в новом, специально выстроенном помещении, с тремя комнатами, с тремя окнами на улицу, с печкой посередине.

Учительница – оказалась действительно дочерью местного псаломщика. Двадцать три года, тонкая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, в очках в простой стальной оправе. Звали её – Антонина Сергеевна Воскресенская. Она встретила меня – у двери школы, поклонилась – не глубоко, по-учительски, и произнесла короткое приветствие – на удивление спокойно и без всякой нервозности. Я ей пожал руку.

– Антонина Сергеевна. Я Вам – благодарен, что Вы согласились.

– Ваше высокопревосходительство. Это – мне честь.

Внутри школы – сидели на скамейках двенадцать казачонков-девочек, в белых платочках, с чёрными косичками. Возраст – от восьми до двенадцати. Все – встали при моём входе, как Антонина Сергеевна их научила. Я кивнул – садитесь.

Сел сам, на ту же скамейку, что и они. Антонина Сергеевна провела короткий открытый урок – для меня, в стиле обыкновенного занятия. Они читали – какое-то простое стихотворение, потом считали в столбик до сотни, потом старшая девочка прочитала – короткую заметку из «Приамурских ведомостей» о событиях в крае. Все – спокойно, грамотно, без запинки.

Я слушал. Смотрел на их лица. И – думал, что вот это, в общем, и есть – что я сделал. Не в Маньчжурии, не в Благовещенске, не в Петербурге. А – здесь, в Покровке, в одной маленькой, специально выстроенной школе, в которой двенадцать казачонков-девочек учатся читать.

Через десять лет – они сами будут учить своих детей. Через двадцать – будут читать газеты не в строчку, а целиком. Через сорок – может быть, будут заведовать собственными школами, библиотеками, фельдшерскими пунктами.

Это – было то, ради чего я работал.

К концу урока я попросил Антонину Сергеевну – задержаться на минуту. Девочки ушли, остались мы с ней одни. Я ей сказал:

– Антонина Сергеевна. Я Вам хочу сделать предложение. Я знаю, что Вы – здесь по добровольному согласию, и что у Вас в Хабаровске остались родители. Если Вы – пожелаете остаться в Покровке постоянно, я Вам – выделю пожизненную казённую пенсию в размере годового жалованья. Когда Вы – закончите свою преподавательскую службу, эта пенсия Вам будет идти до конца жизни. Это – моё личное обещание.

Антонина Сергеевна – посмотрела на меня. У неё – глаза за очками вспыхнули.

– Ваше высокопревосходительство. Это – слишком много.

– Не слишком, Антонина Сергеевна. Это – нормальная плата за то, что Вы взялись за дело, которое раньше никто не брал.

Она наклонила голову.

– Я – постараюсь оправдать.

– Я не сомневаюсь.

Я вышел из школы. Чубарь стоял у крыльца, ждал.

– Лука Тарасович. Спасибо Вам за всё.

– Не за что, ваше высокопревосходительство. Это – наше общее.

Мы пожали руки. Я уехал.

Расширенный рескрипт пришёл – двенадцатого августа.

Это был – длинный документ, на пяти страницах, заверенный обеими подписями (государем и Куропаткиным как товарищем председателя Военного совета). Содержание сводилось к следующему: государь, изволив рассмотреть представленные ему доводы, повелевает оставить генерала от инфантерии Гродекова в должности приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа на новый срок до конца тысяча девятьсот седьмого года. К нынешним полномочиям добавляются – права самостоятельного решения по широкому кругу вопросов, касающихся обороны края, переселенческой политики, межведомственных согласований по морскому и сухопутному командованию, и сношений с пограничными провинциями Цинской империи. Особо оговаривался – приоритет генерал-губернатора в принятии решений по китайскому населению края. Особо оговаривалось – что любые предприятия, имеющие военный характер, на территории края или сопредельных областей, должны проводиться только с прямого согласия генерал-губернатора.

Этот последний пункт – был, по сути, формальным запретом на безобразовщину в моих пределах. Я его – прочитал – два раза. Это была – большая победа. Куропаткин и Витте – провели такую формулировку через государя. И – теперь всякий ход безобразовцев на территории моего округа – становился невозможным без моего согласия. А моего согласия – не будет.

Я положил рескрипт в папку, в верхний ящик. И – записал в тетради:

«12 августа 1902. Расширенный рескрипт. До 1907 года. Безобразовцам – заслон. Курс – мой».

К концу августа Селиванов мне сказал – как бы между прочим, в обыкновенном разговоре в его кабинете:

– Николай Иванович. У меня к Вам – частный вопрос.

– Слушаю, Андрей Николаевич.

– Министерство – мне предложило в этом году перевод. На начальника штаба Сибирского военного округа. Это – повышение, но это – Иркутск, без Вас. Я – могу принять, могу отказаться. Я перед тем, как ответить, – хочу с Вами посоветоваться.

Я посмотрел на него. Селиванов сидел – за столом, с обыкновенным своим сухим лицом, без особого выражения.

– Андрей Николаевич. Я Вас – никуда не отпускаю. Если хотите – я через Куропаткина устрою, чтоб Вас оставили здесь. С повышением – но здесь.

– А каким повышением, Николай Иванович?

– Командующий войсками округа – формально это я. Но я могу – выделить эту должность как отдельную, с прямым подчинением мне как генерал-губернатору. Вы – тогда получаете полную власть над войсковой частью округа, я отступаю в гражданскую и политическую. По сути – вы становитесь моим заместителем по военной части, с большими собственными полномочиями.

Селиванов помолчал.

– Это – не оскорбит Куропаткина?

– Думаю, нет. Я с ним – обсужу. Но – формально это в рамках расширенного рескрипта, я имею право на такое разделение полномочий.

– Тогда – я согласен.

– Решено.

Мы пожали руки. И – я через две недели – провёл это через Куропаткина, который – удивился, но не возразил. Селиванов стал – командующим войсками Приамурского военного округа, отдельной должностью, при мне как генерал-губернаторе.

В конце сентября я съездил во Владивосток – обыкновенный осенний осмотр, как у Гродекова повелось. С Чичаговым мы – провели неделю в плотной работе. Он мне – показал крепость (она к этому моменту была уже значительно укреплена за счёт средств из чрезвычайного фонда, который я выбил у Куропаткина). Профессор Позднеев – представил мне очередной сборник обзоров японских газет. У них – за этот год – стало чуть тревожнее: военный бюджет рос, флот строился, в военных училищах активно набирали курсантов.

– Николай Михайлович. Когда – у Вас по ощущению?

– Не раньше четвёртого, ваше высокопревосходительство. Не позже пятого. Год – сложно сказать. Но – не позже.

– Я того же мнения.

Мы – поговорили о подготовке. К весне четвёртого года – должны были иметь во Владивостоке боеспособный гарнизон, готовую крепостную артиллерию, налаженную связь с Маньчжурией. В Хабаровске и Благовещенске – то же самое, по плану Селиванова. У меня к этому моменту – было ровно полтора года. По моим расчётам – должно было хватить.

В декабре я приехал – обратно в Хабаровск. Уже шёл ранний сибирский снег, Амур замерзал. Дома – Артемий и Феодосия Сергеевна меня встречали с горячим супом и щами с грибами. Я ел – не торопясь, в столовой, за длинным столом. Лев на столе у меня в кабинете, я успел заметить, к этому году слегка покрылся царапинками от частого передвигания – Артемий его, видно, передвигал, когда вытирал пыль. Эти царапинки – придавали ему какой-то живой вид, как у старого, верного товарища, у которого тоже есть свои отметины.

Седьмого января девятьсот третьего года, в обыкновенный рабочий день, ко мне в кабинет принесли – телеграмму. От Чичагова, из Владивостока, шифрованную, срочной депешей.

Я её – расшифровал. Прочитал.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Имею честь сообщить – в течение прошедших трёх недель в район Цусимского пролива стянуты значительные силы японского флота. По донесениям наших негласных наблюдателей, у Сасебо стоят на якоре три крупных броненосных корабля, в том числе „Микаса“ – новый броненосец, спущенный на воду в Англии в прошлом году. Всего у Цусимы и в смежных акваториях сосредоточены силы, по оценкам, превышающие весь наш Тихоокеанский флот в четыре раза. Учения проводятся в режиме, соответствующем боевой подготовке к крупному морскому столкновению. Предлагаю – рассматривать это как серьёзный сигнал. С уважением, Чичагов».

Я перечитал. Положил на стол. Долго смотрел в окно.

За окном – шёл снег. Тихо. Тяжело. Хлопьями.

«Микаса» – спущен на воду. Я это имя – знал по моей советской памяти. «Микаса» – флагман японского флота при Цусиме. Корабль, с которого Того будет командовать боем, в котором погибнет наш Тихоокеанский флот. Этот корабль – уже стоит. И стоит – у Сасебо. И – учится.

У меня было – год до начала войны. Может быть – год и три месяца.

Я открыл ящик стола. Достал тетрадь. Открыл на новой странице.

Подержал перо.

Подумал.

Написал – медленно, ровно, без всякой спешки:

«7 января 1903. Чичагов телеграфирует – 'Микаса» у Сасебо, флот в боевой подготовке. Война – не позже весны 1904.

Подготовку – продолжать. Витте – поддержит. Куропаткин – мой. Государь – не помешает. Безобразовцам – заслон.

Свои – на местах. Селиванов – войска. Чичагов – флот и Корея. Зарубин – Благовещенск. Линевич – Маньчжурия. Соломин – канцелярия. Северцов – биограф. Будберг – поручения. Бачурин – этнография и народы. Кречетов и Воронин – переселенцы и каторжники. Чубарь – казаки. Хохо – нанайцы. Антонина Сергеевна – школа для девочек.

Всё – готово к тому, что – будет. Война – мы её – прошли в учебнике. Теперь – пройдём в новом издании. По уставу.

Татьяна Ивановна – со мной'.

Закрыл тетрадь.

Положил в ящик. Закрыл ключом.

Встал. Подошёл к окну.

Снег за окном – продолжал идти. Хабаровск – медленно, тихо, белел. Колокольня собора – едва видна была через пелену. Амур – стоял подо льдом, тёмная полоса вдалеке.

Я постоял у окна. Подумал. И – впервые за всё время моей нынешней жизни – сказал – не себе, и не льву, и не Татьяне Ивановне, и не Артемию за стеной, а – просто так, в воздух комнаты:

– Спасибо тебе, голубчик. Что ты мне это всё дал.

«Голубчик» – это могло относиться ко мне самому. К Гродекову. К государю. К жизни. К Богу, в которого я не верил, но который, по моим ощущениям последних трёх лет, иногда ко мне был – внимателен.

Я этого не уточнял. Просто сказал – и всё.

Лёг спать в обыкновенный час. Артемий принёс свечу, поставил у кровати. Я лежал в темноте.

И мне снилась – Татьяна Ивановна. Как обыкновенно. Только в этот раз – она не наливала чай. Она сидела на нашей подмосковной кухне, у окна, в синем халате, и смотрела на меня – спокойно, тепло, без слов.

Я ей – улыбнулся.

Она – тоже улыбнулась. Молча.

И – подняла руку, помахала. Как та девочка в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее.

Я проснулся под утро – спокойным.

День начинался обыкновенно. Артемий – стучал. Феодосия Сергеевна – звякала тарелками внизу. Лев на столе – ждал. Тетрадь – лежала в ящике. За окном – шёл свежий снег.

Я встал.

Война где-то собиралась идти к нам.

Я – был готов

Павел Смолин
Красный генерал Империи 2

Глава 1

Семнадцатого января было минус тридцать два.

Это я узнал утром от Артемия, который, ставя на стол поднос с чаем и прибором для бритья, отрапортовал по своей привычке, не спрошенный, по делу:

– Холодно, ваше высокопревосходительство. Тридцать два по Реомюру. На Амуре туман от полыньи у быков моста, ходить нельзя, ослепнешь.

– Спасибо, Артемий.

– И ещё. Соломин Григорий Афанасьевич уже в канцелярии. С шести часов.

– Это мы знаем. Он раньше нас всегда.

Артемий улыбнулся. Чай был крепкий, как я просил, с долькой лимона. Лимоны в Хабаровске зимой стоят дорого: их везут из Владивостока через Никольск-Уссурийский, и ко мне на стол они доходят зеленовато-желтоватыми, почти неузнаваемыми. Но Соломин где-то их находил. У него на это была своя сеть.

Я выпил полстакана горячим, поставил.

– Что в почте?

– Не знаю, ваше высокопревосходительство. Соломин ничего не сказал. Сказал только, телеграмма от Чичагова есть. И пакет от Бачурина, с какими-то картами.

– Карты подождут. Телеграмму сейчас.

Артемий вышел.

Я отодвинул поднос, накинул на плечи стёганый домашний халат, синий, с чёрной оторочкой, который Феодосия Сергеевна сшила мне ещё к Рождеству девятьсот первого, и который теперь начал вытираться на локтях. Менять не хотелось: вещь была обмятая, тёплая, своя. Подошёл к окну.

За окном стояла тяжёлая, неподвижная, синеватая зимняя темнота. Небо начинало едва светлеть на востоке, над сопками за Амуром, серовато-жёлтой полосой, без всякой розы. На Алексеевской уже видны были редкие фонари у губернаторского дома, у соборной площади, у штаба. Ниже, к реке, всё стояло в плотном пару. Я знал: это пар над полыньёй у мостовых быков. Видел его из этого окна все три зимы своей нынешней жизни.

Третья зима. Ровно три полных года, как я здесь.

Я поймал себя на этой мысли спокойно, без всякого внутреннего возмущения. Три года. И эти три года в моей теперешней голове стояли плотно, без зазоров. Я уже не делил жизнь на «до» и «после». Я её вёл одну, в двух телах, с двумя именами, на двух разных языках, в двух разных эпохах. И этот раздел во мне давно не болел.

Болело другое.

Десятого января, то есть семь дней назад, я получил от Соломина на стол сводку Чичагова за декабрь по корабельному составу японского флота. Сводка была сухая, в две страницы машинописного письма; Чичагов с прошлой осени стал готовить такие сводки в единой форме, помесячно, и присылать мне с курьером по тёплому каналу через Владивосток-Хабаровск. Это был наш с ним негласный документ, который не шёл через канцелярию военного министерства и не ложился в петербургские архивы.

Из сводки было видно: японцы вошли в финальную фазу.

«Микаса» у Сасебо в боевой подготовке, как и докладывал Чичагов седьмого. К нему «Асахи», «Сикисима», «Хатсусе», «Фудзи», «Ясима». Шесть линейных кораблей первого ранга, из них два английской постройки, спущенные на воду в девяносто девятом и тысяча девятисотом, с орудиями двенадцать дюймов. По крейсерам: «Идзумо», «Иватэ», «Адзума», «Якумо», «Токива», «Асама». Шесть броненосных. Дальше лёгкие крейсера, миноносцы, по которым счёт у меня в голове терялся.

Я этих имён не знал по моей советской памяти. Из имён Цусимы у меня в той голове остались «Микаса» и в общем «японский флот, который был сильнее». Подробностей я не помнил никогда. Но картина складывалась без подробностей. У японцев была первоклассная эскадра: готовая, обстрелянная, с английскими комендорами в обучении, с японским характером в исполнении.

У нас был Тихоокеанский флот в Порт-Артуре, формально сильный, фактически ослабленный распылением сил между Балтикой и Тихим океаном, с устаревшими образцами стрельбы, с командой, не приспособленной к войне в этом театре, и с Алексеевым в наместниках.

Алексеев был назначен наместником Дальнего Востока летом прошлого, тысяча девятьсот второго года. Это реальная история, которую я знал по мемуарам ещё в той, советской жизни. Государь учредил наместничество, выделив Дальний Восток в отдельную административную единицу с прямым подчинением Петербургу. Наместником стал Евгений Иванович Алексеев, в прошлом моряк, контр-адмирал, любимец двора, личный знакомый его величества. Человек не худой, но и не глубокий. Вокруг Алексеева стали кучковаться остатки безобразовского круга, полупридавленные, но не разогнанные. Через него снова пошли частные предприятия в Корее: лесные концессии, разведка месторождений, всякая деятельность, которой следовало бы не быть.

Я в этом был отстранённой стороной. Моё генерал-губернаторство Приамурского края наместничеству формально не подчинялось. У меня был отдельный рескрипт государя от августа прошлого года, продливший мои полномочия до тысяча девятьсот седьмого с расширением. Любые «предприятия военного характера» на территории края только через меня. Это был заслон, который я выстроил.

Но Корея была вне моего края. Маньчжурия формально тоже. И там Алексеев работал с безобразовцами свободно, и я его оттуда не выкуривал. Не успевал.

Я смотрел в темноту за окном и думал: годом раньше я бы на эту картину смотрел тяжелее. Сейчас спокойнее. Я знал: войну не остановишь. Японцы решили, в столицах, во дворцах, в министерствах, и их там никто не остановит. Они придут двадцать седьмого января тысяча девятьсот четвёртого. Может, чуть позже, с поправкой на то, что я уже немного ткань поменял, может, в марте. Но придут.

У меня оставался год. Не весь. Десять месяцев и десять дней до того срока, который я про себя назначил. К ноябрю всё должно стоять на местах, без зазоров. С декабря мы уже только ждём.

Я отошёл от окна. Сел к столу. Тряхнул колокольчик.

– Артемий. Я готов одеваться.

В кабинет я спустился к восьми.

Соломин ждал у двери, как всегда, с тонкой папкой в правой руке и со стопкой свежеотточенных перьев в нагрудном кармане кителя. Он за эти три года почти не изменился: та же ровная седина на висках, тот же мягкий взгляд водянисто-голубых глаз, та же манера стоять чуть в стороне от двери, не загораживая, дать пройти, поклониться сдержанно, без подобострастия.

– Доброе утро, Николай Иванович.

– Доброе, Григорий Афанасьевич. Что в почте?

– Телеграмма от Николая Михайловича. На столе.

– Так. Что ещё?

– Бачурин Иван Захарович привёз из поездки в Малышево карты нанайских стойбищ по Анюю, с переписью. Просит пятнадцать минут вашего времени, когда удобно. Он у меня в третьем кабинете, греется.

– После Селиванова. Селиванов во сколько?

– Условились на одиннадцать. Будет с планом по второму варианту.

– Хорошо. Что ещё?

– Северцов Сергей Андреевич с Ворониным Яковом Тимофеевичем. С шести часов работают в малом кабинете. Я их без беспокойства оставил.

Я посмотрел на Соломина внимательно.

– Они с шести часов?

– С шести, ваше высокопревосходительство. Северцов так попросил вчера. Сказал, у Якова Тимофеевича утренние часы самые ясные. Я приказал поставить им чай и не входить. Если позволите.

Я кивнул. Соломин на мгновение позволил себе тонкую улыбку, тут же её прибрал. Он очень хорошо понимал, что у меня в этом доме сейчас формируется. И он это поощрял своим тихим способом.

– Григорий Афанасьевич. Через полчаса зайду к ним сам. Пока телеграмма, и пока почту разберём.

– Слушаюсь.

Он положил тонкую папку на стол, аккуратно отодвинул чернильницу к моему правому локтю, поправил на углу стола маленького бронзового льва (гродековского, моего, лежащего в полутораполужизнью на подушечке из зелёного сукна), и вышел, прикрыв за собой дверь без всякого шума.

Я взял телеграмму.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, шестнадцатого января. Получено сообщение через консула в Нагасаки: пятнадцатого января из Сасебо вышла соединённая эскадра в составе шести броненосных и шести броненосных крейсеров с приданными миноносными дивизионами; учения проводятся западнее Цусимы, продолжительность объявлена две недели. Принимаются меры к получению дополнительных сведений. Подтвердить получение».

Я прочёл два раза.

Декабрьские учения у Сасебо переросли в январские учения западнее Цусимы. То есть у самого корейского пролива. То есть у точки выхода нашей балтийской эскадры, если таковую поведут.

Я взял перо. Написал ответ:

«Владивосток. Чичагову. Получено. Прошу продолжать наблюдение в обыкновенном порядке. Особо отслеживать выход и возврат соединений. Дополнительно прошу через консулов в Нагасаки и Хакодате собрать сведения о приёмке угля и боеприпасов в названный период. Доклад еженедельно. Гродеков».

Положил перо. Перечитал. Подержал.

Вызвал Артемия:

– На телеграф. Соломину пусть зашифруют по нашему ключу с Николаем Михайловичем.

Артемий молча принял лист, унёс.

Я остался один в кабинете.

Восемь утра. Темнота за окном начинала рассеиваться: серый, ватный, неподвижный зимний рассвет. На улице никого, только дым над печными трубами стоял прямо, как столбы. Слышно было, где-то далеко, в стороне Хабаровских высот, звякнул колокол ранней обедни.

Я подвинул к себе лежавшую на столе папку с обыкновенной утренней почтой (два прошения от вдов офицеров о пенсиях, представление от штаба Уссурийского казачьего войска о наградном списке за нижний девятьсот второй год, докладная от хабаровского полицмейстера о порядке в новогоднюю ночь: «происшествий значительных не было, кроме шести случаев бытовых драк и одного ножевого ранения у трактира Богомолова на Барановской») и принялся за работу.

Утро шло обыкновенно. По уставу. По кругу. Я уже знал каждый из этих жанров наизусть. Знал, какой формулой ответить на представление. Знал, какую резолюцию написать на прошение вдовы. Знал, как назначить расследование по ножевому, не назначив его шумно. У меня в голове за три года выстроилась машина, которая работала ровно, без сбоев, и в большую часть утра я работал почти не думая, просто пропуская через себя бумагу, как мельница пропускает зерно.

Это мне нравилось.

Это было то самое спокойствие, которое я в моей советской жизни знал в самые последние месяцы перед девяностым третьим годом, когда я ещё командовал частями и ещё знал, что я делаю и зачем. Спокойствие занятого человека. Спокойствие, у которого работа.

К десяти я был на половине стопки. Соломин принёс ещё чая. Я попросил передвинуть приём Бачурина на завтра: у меня после Селиванова шла Чичаговская сводка по флоту, и я не хотел рвать концентрацию. Соломин записал, ушёл.

Без четверти одиннадцать постучал Селиванов.

Селиванов за прошедший год стал командующим войсками Приамурского военного округа. Должность была выделена из моего генерал-губернаторства специально под него, после моего рескрипта. Он остался при мне не как начальник штаба, а как самостоятельный военачальник с особыми полномочиями. На бумаге это смотрелось некоторой странностью; на деле мы с ним работали ровно так же, как и раньше, только теперь у Селиванова был свой приказ за своей подписью, и он мог самостоятельно направлять подчинённые ему войска, не оглядываясь каждый раз на меня.

Это было большое облегчение для нас обоих. Я освобождался от чисто военных решений, оставляя за собой общее направление, политику, переписку с Петербургом. Селиванов освобождался от вечного двойного согласования и мог работать как командир, а не как штабист при ком-то.

Он вошёл в тёмно-зелёном кителе, с погонами генерал-лейтенанта (произведён по моему ходатайству в декабре девятьсот первого), с папкой под мышкой. Папка толстая, в коленкоровой обложке, перевязанная двойной верёвкой. На обложке крупно, моей рукой: «План III. Особый. К. В. О.». Это был наш план. Третий вариант, не из моих, а из самих военных штабов: «оборонительное развёртывание на Маньчжурском театре с упором на правое крыло и удержание Порт-Артура до подхода главных сил».

– Доброе утро, Николай Иванович.

– Доброе, Андрей Николаевич. Садитесь.

Мы последний год на «ты по имени» в кабинете уже не возвращались, кроме самых тёплых вечеров за рюмкой. По делу – «Николай Иванович», «Андрей Николаевич», и так удобнее.

Селиванов сел напротив, развязал верёвку, разложил передо мной три листа большого формата с красными и синими стрелками.

– Я у Вас тут окончательную сборку покажу. По Третьему плану. С учётом всего, что мы за лето и осень прошлого года прогнали через манёвры.

– Слушаю.

– Главная цифра – пропускная способность Транссиба. Она у меня сейчас, по обновлённым данным от Кругобайкальского управления, десять с половиной воинских поездов в сутки на восток. Это без разрыва на Байкале, по льду, в зимний сезон с использованием рельсового пути по льду. Летом, через паром, у нас будет восемь, не больше.

– Десять с половиной – это с учётом обхода?

– С учётом нового обхода через Слюдянку, да. Кругобайкальская дорога от Слюдянки до Кутула должна быть открыта по нашим расчётам не позже сентября четвёртого. До этого по льду или паромом.

– Значит, если война начнётся в январе или феврале, у нас в первый месяц десять поездов в сутки. Это сколько эшелонов на полную дивизию?

– Дивизию полностью, со всем тыловым хозяйством, около ста двадцати эшелонов. Десять в сутки – двенадцать дней на дивизию.

– То есть на пять дивизий два месяца минимум.

– Так точно.

– А японцы за два месяца что успеют?

Селиванов положил карандаш на стол. Поднял на меня глаза.

– Японцы за два месяца, Николай Иванович, могут высадить весь свой первый эшелон. Это три армии. Одна на Корею, две на Ляодун. Если они без сопротивления высаживают, они к концу второго месяца уже под Порт-Артуром.

– Значит, нам нужно держать там, что есть на месте.

– Так точно. И именно это Третий план предусматривает. Главные силы собираются за Ляояном. Вперёд выдвигается арьергард, удерживающий перевалы. Порт-Артур сидит сам, держит флот, мешает японцам разворачиваться. К концу третьего месяца у нас перевес, и мы переходим в наступление.

– Если Порт-Артур выдержит.

– Если Порт-Артур выдержит. У нас по этой линии есть свои расчёты. Кондратенко там сейчас по моему ходатайству начальником сухопутной обороны, с прошлой осени. Вы об этом знаете.

– Знаю. И благодарен Вам и за это.

Селиванов кивнул. Он за прошедший год взял мою установку на то, что Кондратенко наш человек в Артуре, и провёл его туда собственным ходатайством через Куропаткина, не светя меня. Это я ценил отдельно.

– Андрей Николаевич. Скажите мне две вещи.

– Слушаю.

– Первая. Если японцы внезапной атакой выводят из строя сразу часть Тихоокеанской эскадры в первые же сутки, это меняет план?

Селиванов посмотрел на меня внимательно. Он привык к моим вопросам, которые он называл «гипотетическими, но почему-то всегда сбывающимися». Он научился на них отвечать всерьёз.

– Меняет, Николай Иванович. Если флот выбит, японцы могут переправлять войска беспрепятственно. То есть высадка идёт быстрее, и в любых местах. У нас Корея становится открыта, Ляодун открыт, Сахалин открыт.

– Сахалин оставим. Если на нас потащут на Сахалин, это будет уже в самом конце войны, дело не первого года. А Корея и Ляодун – что мы можем сделать?

– На Ляодуне крепко стоять в Артуре. На Корее сейчас формально мы не можем войска держать. Но у нас за рекой Ялу, в Маньчжурии, можно собрать резерв тысячи в три-четыре человек, с пушками, и держать переправы. Если японцы пойдут через Корею, встретятся с этим резервом.