Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 358 страниц)

Шварц молчал.

– Иван Семёнович. Я понимаю, что Вы рискуете службой. Но Вы рискуете службой и без меня, потому что эти два каземата стоят, как они стоят, и при первом серьёзном обстреле кто-то умрёт. Если этот кто-то будет, например, Кондратенко, у Вас потом в голове это будет лежать камнем. Я Вам предлагаю снять этот камень заранее.

Шварц поднял глаза.

– Ваше высокопревосходительство. Я приду. По первому Вашему слову.

– Спасибо, Иван Семёнович.

Мы пожали руки. Я его проводил до двери.

Когда он ушёл, я сел в кресло у печки и долго смотрел в огонь. Северцов в смежной комнатке тихо переставлял саквояжи, готовя нас к завтрашнему отъезду. Я думал, что сегодня вечером у меня без всякого предчувствия, по простому случайному соседству за ужином в мукденской столовой, решился вопрос форта номер два.

Это, голубчик, бывает так. Ты три месяца думаешь над задачей, выписываешь варианты, перебираешь подходы, и заранее знаешь, что любой из них рискованный. А потом ты приходишь в обыкновенную столовую обедать, и тебе через зал кланяется человек, которому через час ты задаёшь один вопрос, и он на этот вопрос отвечает, и задача решается. Без всякого пророчества. Без всякого «я из будущего». Через обыкновенного русского инженера, который три года носил в себе знание о двух плохих казематах и не знал, кому об этом сказать.

Я записал в тетради короткой строкой: «Мукден. Шварц. Форт номер два по двум казематам – недостаточная прочность. С Шварцем согласовано: при разговоре с Кондратенко».

Закрыл тетрадь. Лёг.

И впервые за дорогу заснул легко.

Двенадцатого утром мы выехали из Мукдена.

От Мукдена до Артура шли сутки с лишним. Дорога становилась всё круче спускаться к Ляодуну, лес становился реже, появлялись скалистые сопки, синие в утреннем свете. Снег с полей сошёл; на южных склонах уже виднелась пожухлая прошлогодняя трава. Воздух за окном пах не так, как в Маньчжурии, – солонее, морем, хотя море было ещё далеко.

К полудню тринадцатого мы подходили к Дальнему. Дальний я видел из окна вагона, не заезжая: молодой город на берегу залива, с длинными прямыми улицами, с европейскими каменными домами, с двумя или тремя торчащими новыми трубами, с большой бухтой, в которой стояли два парохода. Это был витте-городок, его любимое детище, гражданский порт, построенный за пять лет в чистом поле. У меня к Дальнему было сложное чувство. Он был построен хорошо, добротно, с размахом. И он был построен напрасно, потому что от него до Артура было сорок вёрст, и японцы, как я знал, в мае возьмут Дальний без боя, и Артур окажется отрезан от него же. Витте об этом не знал. И этого я Витте сказать никогда не мог.

После Дальнего поезд пошёл на юг, по узкой ветке, проложенной по краю залива. Слева, за окном, открылось море. Серое, тяжёлое, с медленными волнами, бьющимися о низкий каменистый берег. На горизонте виднелось несколько чёрных точек – наши миноносцы, дежурившие у входа в Талиенванский залив.

Я стоял у окна и смотрел.

Это было моё первое в этой жизни море. В прошлой жизни я море знал – Чёрное, Балтийское, ходил по Каспию на учениях в семьдесят четвёртом. Здесь у Гродекова – я подумал – за всю его жизнь моря, кажется, было только Балтика, и то проездом из Петербурга. Дальневосточное море этому телу было новое. И мне через это тело – новое.

Я смотрел на серую воду, на низкие облака над ней, и думал, что вот, голубчик, ты приехал. Это та вода, по которой через двенадцать дней пойдёт «Петропавловск». Это тот воздух, который наполнит лёгкие моряков в их последний раз. Это то небо, под которым через год с лишним пойдёт ко дну вся Тихоокеанская эскадра, целиком, до последнего судна.

И я к этому морю еду со своим планом. Со своим маленьким, частным, никому не заявленным планом – сохранить из всей этой будущей катастрофы одного человека. Не флот. Не Артур. Одного человека. Кондратенко.

«Это и есть твоё ремесло, голубчик, – подумал я. – Ты сорок лет в одной форме, сорок лет в другой. Ты на больших масштабах учился действовать в советской армии: дивизия, корпус, округ. А в этом масштабе – спасти одного человека ради будущего – ты раньше не работал. Тут другой счёт. Тут не „выполнено-не выполнено“. Тут или этот человек живёт, и тогда у тебя в шестом году есть рука на флоте, или он не живёт, и ты идёшь дальше с дырой».

Я постоял у окна ещё минуту. Потом сел.

Северцов посмотрел на меня. Не спросил. У него за последние дни появилась привычка не спрашивать. Я ему был за это благодарен.

К вечеру тринадцатого мы подошли к Артуру.

Артур издали выглядел иначе, чем я по фотографиям представлял. Я представлял большую крепость, ясно видимую от железной дороги. На самом деле от станции крепости почти не было видно. Виден был портовый посёлок, длинный, серый, с черепичными китайскими крышами вперемешку с европейскими; за ним низкие сопки, поросшие редким кустарником; за сопками – небо. Сама крепость, её форты и бастионы, пряталась за этими сопками, не показывая себя поезду.

Это был Старый Город Артура – китайская его часть, в которой жили и работали тысячи китайских торговцев, грузчиков, ремесленников, банщиков, прачек. Дальше, за поворотом дороги, начинался Новый Город – русская часть, выстроенная за пять лет на голом месте, с прямыми улицами, с электрическим освещением, с собором, с морским офицерским собранием. Я этого ничего ещё не видел; я знал по карте.

На вокзале меня встречали трое.

Первый – флигель-адъютант Стесселя, молодой капитан в чёрной шинели, со скуластым красноватым лицом, по фамилии, как я узнал позже, Водяга. Второй – представитель Кондратенко, штабс-капитан Лопатухин, тот самый помощник Шварца, среднего роста, в очках, с худым внимательным лицом. И третий – Шварц, который ехал в моём же поезде в соседнем вагоне; мы с ним условились в Мукдене встречаться по прибытии, чтобы не показывать связи.

Водяга вышел вперёд, козырнул.

– Ваше высокопревосходительство. Генерал-лейтенант Стессель просит Вас откушать у него сегодня вечером. В семь часов. Извозчики Вас доставят сначала в Дом проезжающих, где Вам приготовлены апартаменты.

– Спасибо, капитан. Передайте Анатолию Михайловичу, что я благодарю и буду.

– Слушаюсь.

Я повернулся к Лопатухину.

– Штабс-капитан. Передайте Роману Исидоровичу мой поклон. Я к нему просил бы быть завтра утром, в десять часов, в его служебном кабинете. По частному делу, без свидетелей. Если удобно.

Лопатухин чётко кивнул.

– Удобно, Ваше высокопревосходительство. Я доложу. Если будут возражения, телеграфирую в Дом проезжающих сегодня вечером.

– Спасибо.

Шварца я приветствовал коротко, как обыкновенного знакомого; он мне ответил тем же. Никто из встречавших не показал, что между нами есть особая связь.

Дом проезжающих стоял в Новом Городе, в трёх кварталах от собора. Это было двухэтажное каменное здание с высокими окнами, выкрашенное в светло-серое, с парадным крыльцом под белым козырьком. Внутри было тепло, чисто, по-европейски: красные ковры на полу, газовые лампы на стенах, тяжёлая мебель красного дерева. Мне выделили двухкомнатный номер на втором этаже с видом на улицу. Северцов получил соседнюю комнатку поменьше.

Я разделся, умылся, переоделся в чистый мундир. Часы показывали половину шестого. До Стесселя оставалось полтора часа.

Я подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари – один за другим, по цепочке. Извозчик стоял у крыльца, ждал. Двое русских офицеров шли по тротуару в сторону собора, оживлённо разговаривая. У соседнего дома китайский мальчишка лет десяти продавал газеты, выкрикивая что-то тонким голосом. Жизнь шла своим чередом, не зная, что через две недели здесь начнётся.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло.

И подумал: вот, голубчик, ты здесь. Ты три года готовился к этой минуте. Ты приехал. Завтра в десять у Кондратенко. Сегодня в семь у Стесселя. Между ними одна ночь.

Эта ночь у меня будет короткая.

К Стесселю я приехал ровно в семь.

Дом коменданта крепости стоял на возвышении, над портом, в окружении небольшого казённого сада с белыми скамейками вдоль дорожек. Это был большой одноэтажный особняк с колоннами по фасаду, выкрашенный в густо-жёлтый цвет, с зелёной крышей. У подъезда стояли два часовых в полной форме. Меня встретили на крыльце; провели в большую гостиную с тяжёлыми портьерами, с люстрой в три яруса, с роялем у окна.

В гостиной собирались гости.

Я насчитал около пятнадцати человек. Сам Стессель – генерал-лейтенант, начальник Квантунского укреплённого района, среднего роста, плотный, с круглым красным лицом, с длинными седыми усами; его жена Вера Алексеевна – высокая, полная, в тёмно-зелёном бархатном платье, с большим бриллиантовым крестом на груди; контр-адмирал Витгефт, временно командующий эскадрой после Старка, худой, длинноносый, в чёрной парадной форме; полковник Рейс, начальник штаба крепости, маленький, юркий, с быстрыми глазами; ещё несколько штаб-офицеров, ещё двое моряков, две дамы, видимо, жёны кого-то из них. Кондратенко не было.

Стессель шагнул ко мне навстречу с распростёртыми объятиями.

– Николай Иванович! Дорогой! С приездом в нашу провинциальную глушь!

Я наклонил голову, пожал ему руку.

– Анатолий Михайлович. Благодарю за приглашение.

– Бросьте, бросьте. Какие там благодарения. Мы Вас ждали, и Вы приехали, и это всё, что нам нужно. Прошу к столу, господа.

Сели за стол. Меня посадили справа от Стесселя, Вера Алексеевна – слева от него, Витгефт – справа от меня. Прислуживало шестеро вестовых в белых перчатках. Подавали хорошо: устрицы из Шанхая (привозили льдом, специально), белый рыбный суп, фазанов, шампанское двух сортов. У Стесселя стол держался по-петербургски.

Разговор за столом шёл общий, рассеянный. Говорили о петербургских новостях (Вера Алексеевна получала газеты с запозданием в две недели и делилась с дамами), о морозах (январь в Артуре был холоднее обыкновенного), о японцах. По японцам говорили обтекаемо. Стессель повторял две фразы: «мы их шапками закидаем» и «они до нас не доберутся, у нас тут не Сахалин». Витгефт молчал; на «шапками закидаем» он один раз чуть заметно поморщился. Этот морщительный поморщил его в моих глазах поднял.

Часа полтора шёл лёгкий пустой разговор. Я отвечал коротко, не споря и не возражая. Я знал, что Стессель ждёт от меня обращения по важному, и я этого обращения не сделаю – потому что мне с ним обращаться по важному незачем. Я к нему приехал из вежливости. Завтра в десять я буду у Кондратенко, и там начнётся настоящее.

К десерту Стессель, видимо, понял, что важного я не выкажу. Он перегнулся ко мне и сказал тише:

– Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос. Если позволите.

– Прошу, Анатолий Михайлович.

– Скажите, голубчик. У Вас в крае с китайским населением как? Лояльно?

– Лояльно, Анатолий Михайлович. Совершенно. У меня в Хабаровске и Благовещенске за последние два года никаких эксцессов с китайцами не было. Они работают, торгуют, платят казённые пошлины. Их старшины приходят ко мне с поклонами на Рождество и на Пасху. Это люди обыкновенные, мирные. Я их в случае войны рассматриваю не как угрозу, а как опору.

Стессель помолчал.

– А у нас тут, в Артуре, у меня к ним некоторое недоверие. Я их подозреваю в шпионаже. Я Вере Алексеевне, – он на жену кивнул, – уже три раза предлагал выслать всех китайцев из Нового Города и из Старого. Чтобы был чистый русский тыл.

– И что Вы их пока не выслали?

– Витте препятствует. Он мне через своего человека в Дальнем передал, что выселение китайцев нанесёт удар по торговле, а торговля у нас тут, как Вы понимаете, держится на них. Я Витте обыкновенно слушаюсь, потому что он у государя в фаворе. Но если японцы высадятся, я их выселю одним росчерком.

Я наклонил голову.

– Анатолий Михайлович. Я Вам по своему опыту скажу одно. Я в девятисотом году в Благовещенске видел, как выселение китайцев в военной обстановке оборачивается. Это была одна из самых тяжёлых страниц моей жизни. У меня перед глазами стоят дети в холодной воде. Я Вам не советую. Я Вам очень прошу не советую. Если у Вас под Артуром появится японский разведчик, поймайте его и повесьте. По одному. Это понятно и нужно. А две-три тысячи мирных китайских торговцев и грузчиков высылать всех под одно подозрение – это поставит Вас в обстановку, в которой у Вас за спиной будут не подозрения, а реальные враги. Сейчас они Ваши соседи. Не делайте их Вашими врагами.

Стессель посмотрел на меня. У него на красном лице появилось что-то непонимающее. Он привык, что генералы, приезжающие к нему в Артур, либо молчат, либо хвалят. Что я ему буду возражать по конкретному вопросу, причём с реальным опытом за спиной, он не ожидал.

– Гм, – сказал он. – Ну, Николай Иванович. Я Вас услышал. Я подумаю.

– Спасибо, Анатолий Михайлович.

Витгефт справа от меня тихо постучал ложечкой по чашке. Я повернулся к нему.

– Вильгельм Карлович. Что?

– Простите, Николай Иванович. Я хотел только сказать, что разделяю Вашу точку зрения. По флоту у меня среди матросов есть несколько китайцев-кочегаров и кок-китаец на «Цесаревиче». Они на эскадре служат третий год, лояльны, в деле проверены. Снять их в самое горячее время по общему подозрению – это значит ослабить экипажи и оскорбить людей.

Стессель уже начал багроветь. Но к Витгефту он не мог так же огрызнуться, как ко мне; Витгефт был контр-адмирал и в данный момент исполнял командующего эскадрой.

– Вильгельм Карлович, Николай Иванович, – Стессель махнул рукой, – я Вас обоих услышал. Я ничего ещё не решил. И не решу до поры. Дамы и господа, – он повысил голос, – прошу в гостиную. Кофе.

Все встали. Я подошёл к Витгефту.

– Вильгельм Карлович. Благодарю.

– Не за что, Николай Иванович. Это очевидное.

– У меня к Вам частная просьба. Завтра я буду занят с Кондратенко. Если у Вас послезавтра найдётся для меня полчаса, я бы хотел зайти к Вам на эскадру. Без свиты, без объявления. Просто поговорить.

Витгефт посмотрел на меня внимательно.

– Найдётся. В одиннадцать утра удобно?

– Удобно.

– Я Вас буду ждать на «Аскольде». Я там сейчас держу флаг.

– Спасибо.

Мы простились. Я выпил с дамами одну чашку кофе, посидел ещё четверть часа в гостиной, поблагодарил Стесселя и Веру Алексеевну, и уехал в Дом проезжающих.

В номере я разделся, лёг. Северцов в смежной комнатке уже спал.

Я лежал в темноте и думал.

Стессель был тем, чем я его и ожидал увидеть: тщеславный, ограниченный, с короткой памятью и с убеждением, что его место в крепости обеспечено его связями в Петербурге, а не его службой. Под его командой Артур не выживет. Это я знал по учебнику. И сегодня, посидев у него за столом полтора часа, я понял, что учебник прав.

Но рядом со Стесселем стояли двое других. Кондратенко, к которому я завтра пойду. И Витгефт, которого я сегодня впервые увидел и который мне понравился.

Витгефт был тоже не образцовый. По учебнику моей советской памяти он стал командующим эскадрой после Макарова и в августе вышел на бой с японцами в Жёлтое море, в котором был убит снарядом на мостике, и после которого эскадра рассеялась и проиграла. Он был не Макаров. Он был осторожный, академический, с моряцкой репутацией скорее штабной, чем боевой. Но в нём, я сегодня увидел, было то, чего не было у Стесселя: способность говорить правду, даже когда это неудобно. По коку-китайцу на «Цесаревиче» он сказал то, что думал, при коменданте крепости, не понижая голоса. Это было не пустяк.

«Витгефт», – записал я в голове. «Поговорить особо. Может быть, перевести в дело – раньше, чем по учебнику».

И с этой мыслью заснул.

Завтра в десять – Кондратенко.

Глава 7

К Кондратенко я приехал ровно в десять.

Кабинет начальника сухопутной обороны крепости стоял не в Старом и не в Новом Городе, а на отдельной скалистой высотке у северо-восточного края гавани, в небольшом каменном здании, построенном два года назад нарочно для штаба сухопутного отдела. Здание было простое, одноэтажное, без всяких украшений, с двумя окнами по фасаду и с тяжёлой дубовой дверью. У двери стоял часовой, обыкновенный солдат Двадцать пятого Восточно-Сибирского полка. Он отдал честь, не моргнув глазом, как будто к нему каждый день приезжали приамурские генерал-губернаторы.

Лопатухин встретил меня на крыльце. Провёл по узкому коридору в кабинет. В кабинете было тепло, пахло табачным дымом и сосновой смолой от свежеоструганной мебели. Кондратенко стоял у окна, спиной к двери. Когда мы вошли, он повернулся.

Кондратенко был не такой, каким я его себе представлял.

По моей советской памяти я ждал увидеть человека плотного, с круглой бородой, в кителе с орденами, как на портрете в учебнике. На самом деле передо мной стоял худощавый человек среднего роста, с очень прямой спиной, в простом тёмно-зелёном кителе без всяких знаков, с короткой тёмной бородкой, тронутой ранней сединой. Лицо у него было узкое, с высоким лбом, с тонкими губами; глаза серые, внимательные, не быстрые, а долго смотрящие. Возраст – лет сорок шесть, сорок семь. Это был учёный человек в военном мундире. В нём от первой минуты чувствовалось что-то университетское.

Я подошёл. Мы пожали руки.

– Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

– Роман Исидорович. Это я Вам должен сказать спасибо. За то, что приняли меня без формальностей.

– Бросьте. Какие могут быть формальности.

Голос у него был тихий, чуть глуховатый. Он не повышал его и, видно, в обыкновенной службе не повышал. У него люди должны были слушаться от того, что молчали, чтобы расслышать.

Лопатухин остался у двери.

– Роман Исидорович, я Вам утром говорил, штабс-капитан мне нужен будет позже. Он может пока?

– Конечно. Степан Васильевич, ступай. Через час будь поблизости.

Лопатухин козырнул, вышел. Мы остались вдвоём.

Кондратенко указал на кресло у окна. Я сел. Он сел напротив, не за стол, а в такое же кресло. Между нами стоял низкий столик с чайным прибором.

– Чая хотите?

– Хочу.

Он налил сам. Не позвал вестового. Это я тоже отметил.

Я отпил. Чай был обыкновенный, крепкий, без всяких изысков. У Кондратенко, я понял, дома было устроено просто.

– Роман Исидорович. Я Вам скажу сразу, прежде чем мы пойдём к серьёзному. Я приехал к Вам не как старший по чину. Я приехал как товарищ. У меня к Вам есть несколько частных вопросов, и у меня есть несколько частных предложений. Если Вам что-то из них покажется неприемлемым, скажите. Я не обижусь.

Кондратенко чуть наклонил голову.

– Слушаю, Николай Иванович.

– Прежде всего. Я Вам полтора года назад устроил Ваше назначение сюда. Без шума, через Селиванова и Куропаткина. Я Вам этого никогда не говорил, потому что не считал нужным. И сейчас говорю не для того, чтобы записать на свой счёт. А для того, чтобы Вы знали: я Вас здесь хотел. Я считал, что Вы единственный человек, кто сухопутную оборону Артура поднимет до того, до чего её надо поднять. Я в Вас был уверен полтора года назад. Я в Вас уверен и сейчас. Я Вам это говорю.

Кондратенко долго молчал. Потом отпил чая.

– Николай Иванович. Я об этом догадывался. Куропаткин мне в письме при назначении написал одну строчку, которой я тогда не понял. Он написал: «Роман Исидорович, это назначение Вы отбываете в Артур не от меня одного». Я тогда долго думал, от кого ещё. У меня в Петербурге своих покровителей нет. Я понял, что это либо Витте, либо Вы. Витте мне в строительстве в Артуре скорее мешал, чем помогал. Значит, Вы.

– Значит, я.

– Спасибо, Николай Иванович. Я Вам это говорю сейчас, потому что Вы это сказали первый.

Мы оба помолчали. Я отпил ещё чая. У меня в этот момент в груди слегка сжалось – не от стенокардии, а от того тяжёлого тёплого чувства, какое бывает у старого человека, когда он находит молодого товарища, в которого можно вложить силу.

– Роман Исидорович. Теперь по серьёзному. У меня к Вам три вопроса и одно предложение. Можно по порядку?

– По порядку.

– Первый вопрос. У Вас по сухопутной обороне крепости что главное на сегодня?

Кондратенко поставил чашку. Подумал.

– Главное у меня сегодня одно. Незавершённость работ. По проекту инженер-генерала Кононовича-Горбацкого крепость на сухопутной стороне должна была быть закончена к январю девятьсот четвёртого. К этому январю должны были стоять девять фортов первого пояса, шесть промежуточных литер, два редута, тридцать с лишним батарей разного назначения. На самом деле к нынешнему дню у меня готовы пять фортов из девяти, четыре литеры из шести, один редут, и батарей около половины. Это первый ряд. Второй ряд, который должен был только начинаться, не начат вовсе. То есть у меня на сухопутном фронте – крепость наполовину. И на эту наполовину я должен буду опираться, когда японцы подойдут.

– Сколько времени Вам нужно до полного исполнения проекта?

– По мирному графику – полтора года. По форсированному – восемь месяцев. Если из Петербурга пришлют деньги и материал сразу.

– Из Петербурга пришлют деньги и материал?

Кондратенко чуть усмехнулся.

– Из Петербурга я последние шесть месяцев получаю в ответ на свои запросы письма с подписью «по рассмотрении вопроса». Это значит «нет». На моих представлениях лежат пометки Стесселя «поддерживаю», но к ним лежат пометки Алексеева «по существу не возражаю, однако в нынешнюю смету не вписывается». То есть нет.

Я кивнул.

– Роман Исидорович. Я Вам по этому вопросу могу помочь в одном. У меня в окружной казне на чрезвычайные расходы есть фонд, из которого я могу выделить Вам сто пятьдесят тысяч рублей через моих подрядчиков в Хабаровске и Владивостоке. Не на форты – фортов из Хабаровска не достроишь. А на материалы: цемент, рельсы для бронепоездов, колючую проволоку, лесоматериал для блиндажей. Из Владивостока на пароходе до Артура десять дней, я этот канал держу.

Кондратенко выпрямился в кресле.

– Николай Иванович. Это очень большие деньги. И это – минуя Алексеева?

– Минуя Алексеева. Алексеев в моих фондах не распорядитель. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно для любых нужд края и сопредельных областей в обстановке угрозы войны. Юридически безупречно.

– Это меня выручит. Очень.

– Условие одно. Деньги пойдут через Селиванова, который вышлет их моим именем по обыкновенным накладным как «материалы для строительных работ в Приамурском округе». Дальше – через подрядчика во Владивостоке, который их получит, и в обмен на эти деньги доставит Вам материалы по тем спискам, какие Вы пришлёте. Подрядчик во Владивостоке мой, он Вам не задаст ни одного вопроса. Все накладные оформляются на укрепления Владивостокской крепости и в последний момент переадресуются Вам.

Кондратенко смотрел на меня. У него на лице впервые за разговор появилось что-то живое.

– Николай Иванович. Я этим в три месяца достроил бы то, что иначе достраивал бы год.

– Достраивайте. Списки присылайте сегодня же. Я их Селиванову переправлю с курьером.

– Слушаюсь.

Я помолчал. Сделал ещё глоток чая.

– Второй вопрос. У Вас на восточном фронте обороны, на форте номер два, по моим сведениям, есть строительная проблема. Не вся, а по двум казематам. Я Вам об этом сейчас скажу не как доказанное, а как предположение, требующее проверки.

Кондратенко чуть нахмурился.

– Какое именно?

– По недостаче цемента в строительные сезоны прошлого и позапрошлого года верхние перекрытия двух казематов форта номер два построены с прочностью на тридцать процентов ниже проектной. Это значит, что под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза, тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают по два-три. У меня в Хабаровске сложились по этому поводу подозрения через одного из моих корреспондентов. Я бы хотел эти подозрения проверить с Вами и, если они окажутся справедливыми, обсудить, что мы по этому поводу сейчас можем сделать.

Кондратенко молчал секунд пятнадцать.

– Николай Иванович. Кто Ваш корреспондент?

– Я Вам имени называть не хочу. Я ему дал слово.

– Это работающий здесь?

– Это работающий здесь.

– Шварц?

Я посмотрел на Кондратенко прямо.

– Роман Исидорович. Я предпочёл бы не отвечать на этот вопрос.

– Не отвечайте. Значит, Шварц.

Я чуть улыбнулся.

– Я этого не сказал.

– И не надо. Я Шварца знаю. Он единственный во всей нашей строительной части, кто не врёт и кто молчит, когда нельзя сказать. Если он Вам это передал, значит, это так.

– Я бы хотел, чтобы мы его сейчас вызвали, и чтобы он Вам это доложил лично. С документами, какие у него есть.

– Вызывайте.

– Лопатухина попросите?

Кондратенко позвонил в маленький бронзовый колокольчик на столике. Через минуту в дверь заглянул Лопатухин.

– Степан Васильевич. Шварца сюда. Срочно.

– Слушаюсь.

Лопатухин исчез. Мы с Кондратенко остались сидеть, не говоря. Я думал – он, может быть, рассержен. На меня – за то, что я через его голову вёл частный разговор с его подчинённым. На Шварца – за то, что тот молчал три года, не доложил по службе. На самого себя – за то, что не углядел. Я сидел и ждал, как он это в себе будет разбирать.

Через секунд тридцать Кондратенко сказал тихо:

– Николай Иванович. Я Вам должен сказать одно. Я этой истории не знал. Если бы знал, разобрал бы давно. Но я Вас не упрекаю за то, что Вы её мне принесли через Шварца, а не открыто. Я понимаю почему. Шварц сидит здесь полтора года. Если бы он по службе пошёл наверх с этим донесением, ему бы крепостная канцелярия за месяц устроила невыносимое положение и выжила бы. А если бы он пришёл к Стесселю напрямую, минуя меня, я бы его тоже не простил. Через Вас – это единственный вариант, при котором всё доходит куда нужно, и никто из служивших здесь не страдает. Это умный ход. Не его, а Ваш.

– Спасибо, Роман Исидорович.

– Не за что.

Через двенадцать минут Шварц вошёл в кабинет.

Он был в обыкновенном офицерском кителе, в очках, с тонкой папкой под мышкой. Поклонился.

– Ваше высокопревосходительство. Господин начальник сухопутной обороны.

– Иван Семёнович, – сказал Кондратенко спокойно. – Николай Иванович мне передал содержание Вашего вчерашнего разговора в Мукдене. Прошу Вас сесть и доложить мне с документами всё, что у Вас по двум казематам форта номер два.

Шварц посмотрел на Кондратенко. У него на лице появилось то, чего я в Мукдене у него не видел: облегчение. Он, видно, очень не хотел, чтобы этот разговор шёл через мою голову, не доходя до Кондратенко. Он хотел, чтобы Кондратенко знал.

– Слушаюсь, Роман Исидорович.

Он сел в третье кресло у столика. Положил папку на колени. Открыл.

И докладывал двадцать минут.

Доклад был обстоятельный. Шварц поднял из своей папки три накладных за лето тысяча девятьсот второго года; своё рабочее донесение на имя начальника крепостной канцелярии от двадцать первого июля того же года, в котором он указывал на недостачу цемента и испрашивал распоряжения; копию устного распоряжения, записанного им же на полях этого донесения почерком: «Из крепостной канцелярии 23.07.02 ответ: продолжать с имеющимся, добавляя песку. Полковник Григорович (адъютант) на словах». И три собственных расчёта по прочности перекрытия, выполненных по обыкновенным инженерным формулам, с указанием, что два каземата на форте номер два – на бастионе номер два и на бастионе номер три – имеют расчётную прочность от номинальной семьдесят и шестьдесят восемь процентов соответственно.

Кондратенко слушал не перебивая. Когда Шварц закончил, он отложил папку и долго смотрел в окно.

Потом сказал:

– Иван Семёнович. Спасибо, что Вы это сделали сейчас. Поздно, но не слишком поздно. У нас впереди ещё несколько месяцев до возможной осады. Что мы можем сделать с этими двумя казематами?

– Роман Исидорович, по этим двум казематам у меня два варианта. Первый: разобрать перекрытия и переложить. Это работы на четыре месяца при полном содействии и при наличии цемента. Это, в нынешних обстоятельствах, нереально. Второй вариант: сверху на существующее перекрытие положить дополнительный слой бетона толщиной три четверти аршина с обыкновенным цементом и с арматурой из железнодорожных рельсов, которых у нас в Артуре сейчас лежит запас на сорок саженей пути. Этот вариант увеличит толщину защиты не до проектной, а выше проектной, потому что прибавляется уже к существующему. Это работы на полтора-два месяца. Цемент нужен в количестве сорока бочек. Рельсы у нас есть.

– Сорок бочек цемента. Это сколько денег?

– Восемь тысяч рублей.

Я наклонился вперёд.

– Роман Исидорович. Из моих ста пятидесяти тысяч это входит без всякого затруднения. Я выделю отдельной строкой. Восемь тысяч на цемент для казематных перекрытий. Через два дня цемент пойдёт из Владивостока. Через двенадцать дней он будет у Вас.

Кондратенко повернулся к Шварцу.

– Иван Семёнович. Готовьте проект усиления. Сегодня же. Завтра утром мы с Вами его рассмотрим у меня. Послезавтра я подписываю распоряжение, и Вы начинаете работы. К началу апреля казематы должны быть переделаны.

– Слушаюсь.

– И ещё одно. Я завтра отдам распоряжение по всему восточному фронту: общая инспекция инженером Шварцем всех казематов на предмет соответствия перекрытий проектным толщинам. Если ещё где-нибудь обнаружится подобное, мы это будем переделывать одним порядком. Я не хочу удивляться второй раз.

– Слушаюсь, Роман Исидорович.

– Идите.

Шварц встал, поклонился, вышел.

Мы с Кондратенко снова остались вдвоём.

Кондратенко долго молчал. Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Это была половина моей крепости, которая могла рассыпаться от первого попадания, и я об этом не знал. Если бы Вы сюда не приехали, я бы об этом узнал в августе или сентябре, когда японцы начали бы пристрелку. И тогда было бы поздно. Я Вам этого никогда не забуду.

– Не нужно забывать. Достаточно достроить.

– Достроим.

Я помолчал. Потом сказал:

– Третий вопрос. У Вас в крепости с морским начальством согласовано или нет?

Кондратенко покривил губы.

– Витгефт со мной согласовывает. Стессель с морским начальством грызётся. Алексеев в Мукдене вообще не в курсе. Старк до конца января не выходил из своей каюты по болезни и не делал ничего. Сейчас Витгефт за командующего, и с Витгефтом я говорю по два раза в неделю. У нас с ним обыкновенный человеческий контакт. По существу.

– Это хорошо. С Витгефтом я завтра увижусь, в одиннадцать.

– Передайте ему, что я ему благодарен за прошлую неделю. Он мне передал бумагу о береговых батареях, которую я три месяца просил у Старка. Без Витгефта я бы её не получил.

– Передам.

Мы помолчали. Я допил чай.

– Роман Исидорович. И теперь предложение. Это не просьба и не приказ. Это предложение, которое Вы можете принять или отклонить, не объясняя.

– Слушаю.

– Я к Вам приехал не только ради сегодняшнего разговора. Я к Вам приехал, потому что считаю Вас человеком, который мне нужен не только в Артуре и не только в эту войну. Я считаю, что в России в ближайшие десять-пятнадцать лет будет совершён крупный передел всего государственного устройства. Не один, может быть, а несколько. Я хочу, чтобы в этих переделах рядом со мной стояли несколько человек, которым я доверяю. По военной части, по строительной, по морской. Вы один из этих людей. Я Вас прошу: после Артура, какой бы Артур ни вышел, оставаться со мной в связи. Не служебной, а частной. По обыкновенной почте, через моих курьеров, по особому шифру, который мы с Селивановым отдадим Вам сегодня же. Что бы со мной ни случилось, что бы ни случилось со страной, я хочу знать, что у меня есть Вы. И я хочу, чтобы Вы знали, что у Вас есть я.