Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 358 страниц)

Глава 17

Вызов в Петербург пришёл в начале февраля тысяча девятьсот второго года.

К этому времени я в Хабаровске прожил уже почти два года, и это были – такие два года, каких я в моей советской жизни не переживал. Я в них – построил округ, спас Благовещенск, прошёл Маньчжурию, пережил безобразовскую провокацию, обзавёлся кругом людей, которые мне верили лично. Я к январю девятьсот второго чувствовал себя в Хабаровске – у себя. Не в маске, не в гостях. У себя.

И тут – вызов.

«Многоуважаемый Николай Иванович. По высочайшему повелению Государя Императора прошу Вас прибыть в Санкт-Петербург не позднее середины марта сего года для доклада о положении вверенного Вам округа и для участия в особом совещании по делам Дальнего Востока. Срок Вашего пребывания в столице – по обыкновенному порядку – до полутора месяцев. На время Вашего отсутствия временным исполнением обязанностей возложить на генерал-лейтенанта Селиванова. С искренним уважением, А. Куропаткин».

Я к этому письму был в общих чертах готов – Куропаткин ещё в декабре намекнул через частное письмо, что меня могут вызвать. Но конкретный срок и формулировка – пришли только сейчас.

Я положил письмо на стол и вызвал Соломина.

– Аркадий Васильевич. Я еду в Петербург. На полтора месяца. С первого марта – в дороге, к середине марта – в столице. Вы – остаётесь как обыкновенно. Селиванов – формально исполняет обязанности.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– И – голубчик. Если в моё отсутствие – кто-то из господ, к нам обыкновенно недружественных, попытается через канцелярию что-нибудь прозондировать или передать – Вы знаете, как.

– Знаю, ваше высокопревосходительство.

Соломин кивнул, ушёл. Я остался в кабинете.

Подумал. Поездка в Петербург – была не просто служебная. Это был – мой первый личный выход на ту арену, где сидели и решали все. Куропаткин, Витте, Безобразов, Алексеев, государь. Я их всех – пока знал только по бумагам и по почерку. Сейчас – увижу лично. Поговорю. И, что важнее, – они меня увидят. Не как «генерал-губернатора, который написал письмо», а как живого человека.

Это – было серьёзно. От этого – зависело будущее моей нынешней работы – и, через неё, – будущее того, что я задумал на десять лет вперёд.

Я взял лист бумаги. Стал писать – список того, кому в Петербурге надо нанести визит, и в каком порядке. Сначала – формальные визиты по службе: Куропаткин, начальник Главного штаба, командующий Гвардейским корпусом (как обыкновенно положено генералу от инфантерии в отпуске). Потом – частные визиты по личной важности: Витте – обязательно, лично, не через приёмную. Безобразов – нет, ни в коем случае. С Алексеевым – посмотрим, по обстановке. И – главное – государь.

С государем я хотел – поговорить не служебно, а если получится – частно. У него такой разговор был – не редкость, для близких генерал-губернаторов. Я через Куропаткина об этом – попрошу.

Под конец списка я приписал – отдельно, без имени:

«Найти своих людей. Социал-демократов. Не разоблачаясь. Через Воронина – узнать имена. Через Кречетова – связи. Тонко, без огласки».

Это было – то, что я не мог делать в Хабаровске. В Хабаровске я – приамурский генерал-губернатор, на виду. В Петербурге я – частное лицо в отпуске, прибывшее на доклад. У меня там – есть две недели простой жизни, в которых я могу – без подозрений – сходить в гости, поужинать у частного человека, попасть на собрание, поговорить с тем, кто мне будет интересен. Это – окно, которое я не могу позволить себе закрыть.

Я сложил список и убрал в портфель.

Сборы заняли неделю. Двадцать пятого февраля Артемий уже укладывал саквояжи, Феодосия Сергеевна провожала меня – со слезами на глазах (я её просил – не плакать, она плакала всё равно, и я не мог на неё сердиться, потому что она плакала от того, что любила). Перед отъездом я попрощался с близким кругом – Селиванов и Северцов проводили на вокзал, Будберг и Соломин – в кабинете в день отъезда. Северцова я с собой брал – как личного адъютанта; Будберга оставил в Хабаровске на всё время отсутствия, чтобы у Селиванова был под рукой надёжный разъездной офицер.

Транссиб в феврале – это, голубчик, отдельное переживание. От Хабаровска до Иркутска – поезд шёл девять дней. От Иркутска до Москвы – ещё неделю. До Петербурга – пятнадцать дней общим счётом. Это, конечно, по сравнению с моим советским хабаровско-московским самолётом – вечность. Но в купе у меня было – стол для бумаг, койка, окно с зимней сибирской панорамой. Я в дороге – много читал и много думал. Со мной были – несколько книг (специально привезённые из библиотеки Бачурина – две по истории Маньчжурии, одна по политической экономии Витте, одна – по агрономии переселенческих колоний), все материалы, которые я готовил к докладу, – и тетрадь, в которой я записывал свои мысли по поводу того, что мне в столице нужно сделать.

Северцов в дороге сидел – обыкновенно молча, читал, иногда подходил к окну, иногда что-то писал в своей собственной тетради. Я заметил, что у него последние полгода тоже завелась тетрадь – я не спрашивал, что он в ней пишет, но видел, что пишет регулярно.

На седьмой день дороги, где-то под Канском, мы с ним сидели в купе вечером, и я ему сказал – между прочим, как бы вскользь:

– Сергей Андреевич. У Вас – тетрадь.

Он чуть удивился.

– Так точно, Николай Иванович.

– Простите за нескромный вопрос. Что Вы в неё пишете?

Северцов помолчал.

– Записываю обыкновенно – что слышу за день. Что вижу. Что – думаю. Это у меня – давно, ещё с училища.

– Дневник?

– Не совсем. Записи – без дат, без последовательности. Просто – то, что хочу запомнить.

Я кивнул.

– А последний год – больше пишете?

– Да, Николай Иванович. Намного больше.

– Можно полюбопытствовать – что больше всего записываете?

Северцов посмотрел на меня. У него – на лице – было то самое внимание, которое я у него уже знал по Маньчжурии. Серьёзное.

– Николай Иванович. Я пишу – про Вас. И про то, что Вы мне говорите. И про то, что Вы – делаете.

Я подержал паузу.

– Это, Сергей Андреевич, может быть – опасно для Вас.

– Я знаю. Поэтому – пишу не на службе, и не дома у себя на квартире. У меня – тайник в одном месте, я его никому не показывал.

– Зачем Вы это делаете?

Северцов помолчал.

– Николай Иванович. У меня в голове – есть мысль. Может быть, дерзкая, простите. Я думаю, что то, что Вы сейчас делаете в крае, – будет потом – частью истории России. Не в военном смысле, а – в общественном. И я хочу – чтобы об этом – потом – было – записано. Не казённой канцелярской бумагой, а – живым свидетелем.

Он сказал это – спокойно, без всякого пафоса, как излагают служебный план.

Я долго смотрел в окно. За окном проходил – зимний сибирский лес, в синеватой темноте, с одинокими избушками станций.

– Сергей Андреевич. Спасибо.

– Не за что, Николай Иванович.

– Я Вам – буду помогать. Всё, что Вы у меня видите, – пишите. Всё, что Вы у меня слышите – записывайте. Это – Ваше право, и это – Ваш – труд. Я только об одном попрошу: если что-то узнаете обо мне – внутреннего, личного, не для других, – Вы это тоже можете записать, но – пометьте отдельно, и не публикуйте, пока я жив. После меня – пускай. До меня – нет.

– Слушаюсь, Николай Иванович.

Он наклонил голову.

Я отвернулся к окну. Подумал – ну вот, голубчик. У тебя – биограф появился. По собственному, тихому, никем не предложенному решению. Это – не маленькое.

В Петербурге я был утром четырнадцатого марта.

Город встретил меня – холодным мокрым ветром с Невы, серыми небесами, ранним снегом. На вокзале меня встречал – адъютант Куропаткина, молодой штаб-капитан в фуражке с белым кантом. Он меня – узнал по фотографии, поклонился, проводил к экипажу. До гостиницы «Европейской» на Михайловской – четверть часа езды. Я смотрел в окно – на знакомую и одновременно абсолютно чужую столицу. Знакомую – потому что я её видел в моей советской жизни (я в Ленинграде последний раз был в восемьдесят шестом году, на конференции в Военно-морской академии). Чужую – потому что ленинградская и санкт-петербургская – это разные города, накладывающиеся друг на друга через сто лет, и я сейчас был в одном, а помнил другой.

У «Европейской» – меня встретил швейцар в красной ливрее, с золотыми галунами, занёс саквояжи. Северцов нес мой портфель сам. Номер – у меня был хороший, с видом на Михайловскую площадь, с двумя комнатами, со столом, с креслом, с большим зеркалом. Артемия я с собой не взял – он остался в Хабаровске; в Петербурге у меня обслуга – гостиничная.

На столе – лежал пакет. От Куропаткина. Вскрыл.

«Многоуважаемый Николай Иванович. С прибытием. Ожидаю Вас завтра, пятнадцатого, к одиннадцати утра у меня в министерстве. После – обед у меня дома, в тесном кругу. С. У., А. Куропаткин».

Хорошо. Я переоделся, отдохнул час. Северцов – был в соседнем номере. Вечером я попросил Северцова – пойти к Кречетову (у Кречетова в Петербурге был старый товарищ ещё по каторге, который держал аптеку на Литейном; я Кречетова попросил – заочно – этого человека о моём приезде уведомить). Северцов ушёл. Я остался один.

И – пошёл гулять.

Это была – первая моя самостоятельная прогулка по Петербургу. Я надел простое пальто (купленное в Хабаровске специально, без знаков) и шляпу, без всяких знаков военного звания. В таком виде я был – пожилой господин в обыкновенной городской одежде, не привлекающий внимания. Прошёл по Михайловской, по Невскому, постоял у Казанского собора, у Адмиралтейства. Смотрел на здания, на людей.

Город был – живой, в обыкновенной столичной суете. Извозчики, конки, господа в шинелях, дамы в шляпках, мальчишки-разносчики с газетами. На углу Невского и Литейного я купил – «Биржевые ведомости» и «Новое Время», просто посмотреть, что у них тут пишут. Зашёл в чайную, заказал чай и пирожное. Пил, читал, слушал разговоры за соседними столиками. Тут говорили – о последнем балете, о новой повести Чехова, о слухах с Дальнего Востока (кто-то рассказывал – что генерал Гродеков, мол, прибыл в столицу, и что у него с Государем будет серьёзный разговор по корейскому вопросу). Я слушал – не подавая виду – и улыбался себе в усы. Слухи в Петербурге – ходили быстро.

К вечеру я вернулся в гостиницу. Северцов – уже был в номере, ждал.

– Николай Иванович. Я был у Гольдмана. Он Вас ждёт.

– Гольдман – это аптекарь?

– Так точно. Хаим Аронович Гольдман, аптекарь на Литейном. Он сказал – что Вы можете прийти к нему – в любой день, после семи вечера. Он – живёт при аптеке, на втором этаже.

– Спасибо, Сергей Андреевич.

– И ещё. Он – Вам передал на словах – следующее: «Дмитрий Львович написал мне о Вас как о человеке, которому можно доверять. Я готов с Вами говорить. Если Вы хотите – узнать о людях, которых сейчас в столице нет на виду, – я Вас познакомлю».

Я кивнул.

– Спасибо, Сергей Андреевич. К Гольдману – пойду через день-два, после Куропаткина. Сейчас – отдыхайте.

Северцов наклонил голову, ушёл.

Я остался один. И – впервые с момента приезда в Петербург – подумал: ну вот, голубчик. Поехало. Завтра – Куропаткин. Через день – Гольдман. Через неделю – государь. Каждый разговор – будет на счёт. Не оступись.

Утром пятнадцатого марта в одиннадцать я был у Куропаткина, в Военном министерстве.

Министерство – стояло на Большой Морской, в большом сером здании с колоннадой, со швейцаром у входа, с парадной лестницей до второго этажа. Адъютант – тот самый, что меня встречал на вокзале – провёл меня сразу в приёмную министра. В приёмной – я просидел три минуты. Куропаткин – вышел сам, навстречу.

Куропаткин был – лет пятидесяти, среднего роста, плотный, с короткой бородой, с густыми седеющими усами, с умными серыми глазами, в полной парадной форме генерал-лейтенанта. Лицо у него было – рабочее, без всякого военного шарма, такое, какое бывает у штабистов, которые много пишут и мало стреляют. Я к нему – за два года переписки – привык, как к человеку, с которым связан сложными нитями. Сейчас – увидел в первый раз вживую. И – был приятно удивлён. Куропаткин – лично – оказался теплее, проще, человечнее, чем по бумаге. Он ко мне – вышел не как министр, а как – старший товарищ, который ждал младшего и давно хотел с ним поговорить.

– Николай Иванович! Наконец-то. Заходите, заходите.

Мы прошли в его кабинет. Кабинет – большой, с двумя окнами на Большую Морскую, с тяжёлым письменным столом, со столиком для совещаний, со шкафами с книгами по стенам. Над столом – портрет государя в полный рост.

– Алексей Николаевич. Спасибо за приглашение. И – за всё.

– Не за что, Николай Иванович. Это – наша обыкновенная работа. Садитесь.

Мы сели – он за стол, я в кресло напротив.

– Расскажите, как доехали.

– Хорошо. Поезд – обыкновенный, без приключений. В Иркутске простоял шесть часов на пересадке, успел повидаться с командующим Сибирского округа.

– С Сухомлиновым. Понимаю.

– Да. Вкратце доложил ему о положении.

– Это правильно.

Поговорили о пустяках – десять минут. Куропаткин расспросил меня о Хабаровске, о моём здоровье (я заметил, что он при упоминании Кречетова улыбнулся – он, оказывается, лично знал Кречетова в семидесятых, в Самарканде, на службе у Скобелева; это было – для меня – открытие). Спросил – как Селиванов. Я рассказал. Он одобрительно кивнул.

Потом – перешёл к делу.

– Николай Иванович. Государь хочет Вас видеть. Аудиенция назначена на двадцатое марта, в Гатчине. Я Вас провожу, как обыкновенно генерал-губернаторов сопровождают. Это – не строгая официальная аудиенция, а – приватный приём с чаем. Государь хочет – поговорить с Вами по существу. О Дальнем Востоке. Об округе. О Вашем мнении о японцах.

– Понимаю.

– У Вас – будет час, может быть, полтора. Не больше. Государь – не любит длинных разговоров, но если Вы – его зацепите, может – задержать.

– Постараюсь, Алексей Николаевич.

– Я Вам – подскажу, что Государю интересно, чтоб Вы упустили вступления и шли по существу. Государь – любит конкретность. Не любит – широких обобщений и, простите, философских размышлений. С ним надо – фактами, цифрами, людьми. Имена – ему помогают, абстракции – нет. Если хотите, чтобы Государь Ваше предложение поддержал, – назовите ему конкретного человека, который это предложение будет проводить, и опишите этого человека за полминуты, чтобы Государь увидел – кто это.

– Понимаю.

– И ещё. По Корее. У нас с Вами – единая позиция, у Витте – единая. У Государя – позиция плавающая. Безобразов и его круг с прошлого года к Государю стали ходить чаще, чем мы. Если Вам Государь задаст вопрос про Корею – отвечайте – спокойно, но твёрдо. Не обвиняйте Безобразова. Не критикуйте круг. Просто – изложите свою позицию через сухие факты. Японцы – готовятся к войне. Их флот – растёт быстрее нашего. Наша основная задача – выиграть три-четыре года. В Корее – у нас сейчас интересы коммерческого порядка, охранные части там – провокация, ведущая к войне ранее срока, к которому мы готовы.

Я кивнул.

– Алексей Николаевич. Я именно так и собирался говорить.

– Вот и говорите. И – третье. После аудиенции у Государя – у Вас будет особое совещание, в Зимнем, послезавтра аудиенции. Состав – я, Вы, Витте, Ламсдорф, Алексеев (он в столице сейчас), Безобразов, Абаза. Совещание – по дальневосточному вопросу. Будет – горячо. Вам надо будет – держаться. Я Вас в обиду не дам.

– Спасибо.

Помолчали. Куропаткин – посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. У меня к Вам – частный вопрос.

– Прошу, Алексей Николаевич.

– Государь Вас – вызвал, чтобы посмотреть. Не для того, чтобы решить. Решит – после. Если Государь Вам сделает – особое предложение по службе – что Вы предпочтёте?

– Что значит – особое?

– Например – перевод в столицу с назначением на какое-нибудь крупное место. Я Вас не агитирую – я Вас спрашиваю, чтобы заранее знать, какой у нас сценарий.

Я подумал.

– Алексей Николаевич. Я бы – на нынешний момент – отказался. Я в крае – нужнее. У меня там – система начала работать, и если я её сейчас брошу – она встанет. Через два-три года, когда она – устоится без меня, – я буду готов перейти. Но нынче – рано.

– Хорошо. Я Государю – это передам. По возможности – представлю Ваш отказ как добровольную службу краю.

– Спасибо.

Мы посидели ещё полчаса. Договорились – о расписании на ближайшие дни, о визитах, об обедах. К концу беседы Куропаткин – встал, пожал мне руку.

– Николай Иванович. До завтра. Я – Вас в опор не дам. Но и Вы – себя в Петербурге держите как обыкновенно. Без сюрпризов.

– Без сюрпризов, Алексей Николаевич.

Я вышел.

В тот же вечер я – пошёл к Гольдману.

Аптека Гольдмана стояла на Литейном, в первом этаже большого доходного дома, между шляпной мастерской и часовщиком. Над входом висела вывеска со старинной эмблемой – змея, обвивающая чашу. Я вошёл – в обыкновенном пальто, без всяких знаков – в приёмный час; в аптеке стояло несколько посетителей. Я подождал, пока они уйдут. Потом – подошёл к прилавку.

За прилавком стоял – высокий, худой, лет пятидесяти пяти, с длинной седой бородой и с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо – печальное, с глубокими морщинами вокруг рта. На нём был – белый аптекарский халат поверх серого сюртука.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал он тихо, не поднимая голоса. – Дмитрий Львович мне Вас заочно описал. Прошу – пройдите.

Он провёл меня – через узкую дверь за прилавком, по короткому коридору, наверх по тёмной лестнице, в небольшую квартиру на втором этаже. В квартире – две комнаты, простая мебель, книжные полки до потолка, в углу – пианино с пожелтевшими клавишами. Жены или детей – не было видно; видимо, Гольдман был – одинок.

Мы сели – за круглый стол в гостиной. Гольдман – налил чай из самовара. Я отпил.

– Хаим Аронович. Спасибо, что приняли.

– Не за что, ваше высокопревосходительство.

– Зовите меня – Николай Иванович. Я тут – частное лицо.

– Хорошо, Николай Иванович.

Гольдман отпил. Помолчал.

– Дмитрий Львович написал – что Вы человек, которому можно доверять. Дмитрий Львович – мой старый товарищ, тридцать лет дружбы, и я его слову верю как своему. Поэтому – я с Вами буду говорить откровенно. Что Вы хотите узнать?

Я подержал паузу. Я к этому разговору готовился – но всё равно – сказать первое слово было трудно.

– Хаим Аронович. Я хочу узнать – как нынче – устроена в столице – другая жизнь. Та, которая – не на виду.

Гольдман посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. Это – большой вопрос. И – простите за прямоту – необычный для генерал-губернатора. Я Вам – отвечу, но прежде – позвольте мне самому спросить. Зачем Вам это знать?

Я подумал.

– Хаим Аронович. Простой ответ – я не дам. Сложный – следующий. Я считаю, что Россия – на пороге больших событий. Через несколько лет – будет война с Японией, через десять-пятнадцать – большая революция. К революции – я не хочу подходить, ничего об этой стороне жизни не зная. Я – генерал, мне положено – знать только моих солдат. Но я – хочу знать больше. Не для того, чтобы – донести. Не для того, чтобы – преследовать. А для того, чтобы – когда придёт время – суметь принимать решения с пониманием.

Гольдман – долго смотрел на меня. В его маленьких карих глазах – за очками – было что-то – оценивающее, без всякой враждебности, очень внимательное.

– Николай Иванович. Это – очень странное для меня заявление. Я в моей жизни – не слышал, чтобы генерал говорил мне такое. Это – новый для меня тип человека.

– Я – старался быть правдивым, Хаим Аронович.

– Я Вам – верю. Знаете почему?

– Почему?

– Потому что – если бы Вы лгали, Вы бы говорили – иначе. Я по тридцати годам подполья – научился отличать лжецов от не-лжецов. Это уже – почти профессия.

Я усмехнулся.

– Хорошо. Значит – Вы мне ответите?

– Отвечу. Не сегодня. Сегодня – я Вам только опишу – общую картину. О людях – поговорим в следующий раз. Если Вы – придёте.

– Я приду. Сколько Вы готовы со мной встречаться?

– До отъезда Вашего из столицы – я Вас приму ещё дважды. По вечерам, не раньше восьми. Каждый раз – по двум-трём вопросам. Приходите – без свиты. Без адъютанта. Один.

– Договорились.

Гольдман – налил мне ещё чая. И – стал говорить.

Он говорил – два часа. Я слушал.

Он мне рассказал – что в Петербурге сейчас существуют – несколько социалистических групп, разной степени – серьёзности, организованности и численности. Самая старая – Группа «Освобождение труда» Плеханова, в эмиграции; в столице их ученики действуют через журнал «Заря». Самая активная – в последний год – кружок Ленина и Мартова, тоже частично в эмиграции, в Лондоне; их журнал – «Искра». В Петербурге – есть прямые контакты, через рабочие кружки и через несколько интеллигентов. Кроме них – много мелких групп, разрозненных, без единого центра. Эсеры – отдельно, сильнее в провинции, в столице – слабее; их основной упор – на террор. Анархисты – мельче, в основном среди молодежи и эмигрантов.

– Николай Иванович, – сказал он под конец. – Я Вам – это всё рассказываю в общих чертах. Подробности – в следующий раз, когда Вы определитесь, что именно Вас интересует. Но я хочу – Вам высказать ещё одну мысль, которую – Вы, может быть, не ожидаете услышать.

– Прошу.

– Вы – человек военный. У Вас в голове – структура. Вам – наш мир может казаться – упорядоченным, как штаб с отделами. Поверьте мне – это не так. У нас – нет единого плана, нет центрального командования, нет общей цели. У нас – разные люди, с разными взглядами, иногда друг друга ненавидящие сильнее, чем государя. Если Вы – придёте к нам с мыслью «я с социалистами договариваюсь о будущей России», – Вы – никого не договоритесь. Потому что договариваться – не с кем. Социалистов – много, и они – друг с другом несогласны.

Я кивнул.

– Я это – учту, Хаим Аронович.

– И – последнее, Николай Иванович. Я Вам – буду помогать, потому что – Дмитрий Львович меня просил. Но – у Вас – должна быть ясность, что я Вас – не вербую. Я Вам – не предлагаю – стать одним из нас. Я – даю информацию, по уважению к Вашему личному характеру и к Вашему другу. Не более.

– Спасибо, Хаим Аронович.

Я встал. Простился. Спустился по тёмной лестнице, вышел через аптеку (она к этому часу была закрыта, Гольдман сам мне открыл и затем запер).

На Литейном – стояла мокрая мартовская ночь, фонари бросали жёлтые круги на снег. Я шёл – медленно, к гостинице. Пешком, без извозчика. Хотел – успеть подумать.

И думал – я следующее. Гольдман – нашёл правильную ноту. Он мне – не предлагает быть «партнёром», не зовёт в подполье. Он – просто видит во мне – нового типа человека, и из любопытства – и из дружбы с Кречетовым – готов мне приоткрыть свою сторону. Это – лучше, чем я надеялся.

И я – впервые с момента приезда в столицу – подумал: может быть, я тут найду – своих.

Не Ленина – нет. Лениными у нас в моей советской памяти – назывались, в общем, разные люди, одни – герои, другие – критикуемые. Я к Ленину – относился сложно. Сложнее, чем к Сталину, к которому относился – однозначно отрицательно, и сложнее, чем к Хрущёву, к которому – положительно. Ленин – был у меня в советском воспитании – основоположник, и это – было бесспорно. Но сейчас, со стороны империи тысяча девятьсот второго года, я – впервые увидел его – не как основоположника, а как одного из двадцати человек, которые в Лондоне в эмиграции пытаются делать одно дело, перессорившись по дороге.

Это было – для меня – новое.

Аудиенция у государя в Гатчине двадцатого марта прошла – лучше, чем я ожидал.

Государь – оказался моложе, чем я по фотографиям представлял, и – гораздо внимательнее. Он был – невысокий, худощавый, с короткой каштановой бородой, в полной сухопутной полковой форме, с орденами. Глаза – серо-голубые, очень спокойные, с длинными ресницами. Лицо – обыкновенное, не царское, без всякой высокомерности или, напротив, харизмы. Я входил в его кабинет – тяжело, я при всей моей советской решительности – был при этой первой встрече с государем взволнован больше, чем при разговоре с Куропаткиным. Это – было невольное.

Государь меня встретил – стоя, у окна. Подошёл, протянул руку. Я её – пожал, поклонился.

– Ваше Императорское Величество.

– Здравствуйте, Николай Иванович. Садитесь.

Мы сели – у небольшого стола, где стоял самовар. Государь сам налил мне чая, без всяких церемоний. Это – было неожиданно.

– Государь.

– Без церемоний, Николай Иванович. У меня к Вам – много вопросов, и я хочу – их Вам задать без формальностей. Согласны?

– Конечно, государь.

И мы – поговорили. Государь – расспросил меня – о Хабаровске (я рассказал), о городе (рассказал), о людях (рассказал – не выдавая своих тонко поставленных каналов), о Маньчжурии (рассказал, сухо, по фактам), о казаках (рассказал – про Чубаря, про школу для девочек в Покровке; государь – слушал особенно внимательно и спросил подробнее), о китайском населении в Благовещенске (рассказал), о Чжаогоу и Редкошапке (рассказал – без утайки, и государь – на этом помолчал, посмотрел в окно, потом сказал тихо: «Это – неизбежно. Я понимаю. Не вините себя, Николай Иванович»). И – о японцах. О японцах я говорил – больше всего, и государь – слушал внимательно, переспрашивал, делал в маленькой записной книжке короткие пометки.

К концу нашего часа с лишним государь – встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

– Николай Иванович. Я Вас – благодарю.

– Государь.

– У меня сейчас – есть мысль. Может быть – несвоевременная. Я хочу её Вам – сказать.

– Прошу.

– Я думал – предложить Вам – место в правительстве. Большее, чем нынешнее. Я – слышал от Куропаткина, что Вы – отказались бы. Это – Ваше право. Но я хочу – чтоб Вы знали: дверь – открыта. Когда – посчитаете нужным – приходите. Я Вас – приму.

Я встал. Поклонился – глубже, чем обыкновенно.

– Государь. Я благодарю Вас. И – обещаю – что когда придёт время, я приду.

Государь – кивнул. Подошёл, протянул руку. Я её пожал – на этот раз дольше.

– До свидания, Николай Иванович. Помоги Вам Бог.

– И Вам, Государь.

Я вышел.

На пороге кабинета – остановился. Куропаткин стоял – у дальнего окна приёмной, ждал меня. Подошёл.

– Ну как?

– Хорошо, Алексей Николаевич. Очень хорошо.

– Я по Вашему лицу вижу. Идёмте.

Мы вышли.

Особое совещание двадцать второго марта – прошло – тяжело. Я там видел – всех. Куропаткин – рядом со мной. Витте – с другой стороны стола. Ламсдорф – рядом с Витте. Алексеев – в полной адмиральской форме, с холодным лицом, с усами по-нерусски подстриженными. И – Безобразов с Абазой. Безобразов – крупный, грузный, с седой гривой, с громким голосом. Абаза – наоборот, невысокий, тонкий, в строгом синем сюртуке.

Совещание шло – три часа. Я в нём – выступил один раз, на полчаса. Изложил позицию по округу, по Маньчжурии, по Корее. Безобразов – пытался меня прервать дважды. Государь меня – поддержал, не лично, через Куропаткина. Витте – выступил вслед за мной, ещё жёстче. Ламсдорф – поддержал. Алексеев – отмалчивался, его позиция была – сложная, и он, видимо, не хотел показывать себя ни на чьей стороне до решения государя.

К концу совещания решения – принято не было. Это, в общем, был – обыкновенный исход при таких равновесиях. Решение – перенесли, для дальнейшего обсуждения.

Я вышел – уставшим, но довольным. Мы – не выиграли. Но – мы и не проиграли. Безобразов – не получил санкции на свои охранные части. Это, на ближайшие месяцы, – наша победа.

К Гольдману я съездил ещё дважды – двадцать пятого и тридцатого марта. Он мне – назвал имена. Несколько фамилий, несколько адресов, несколько краеугольных принципов. Я записал – в свой особый дневник, не в служебный. Я с этими людьми – пока не встречался. Но – получил карту.

Это – было всё, что мне в эту поездку нужно.

Пятого апреля я отбыл из Петербурга. Государь – на прощание – прислал мне через Куропаткина – особое письмо, которое я открыл уже в поезде. В нём была – короткая приписка от руки:

«Николай Иванович. Берегите себя. Россия Вас будет нуждаться. Н.»

Я положил письмо в нагрудный карман, рядом с паспортом и тетрадью.

И – поехал домой.

В Хабаровск.