Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 358 страниц)

– Иосиф Маркович.

– Слушаю, Николай Иванович.

– Если после совещания мне нужно будет Вас увидеть ещё раз, Вы будете здесь?

– Я здесь буду всегда. Пока жив.

Я поклонился. Вышел.

На Литейном была белая ночь, в самом её позднем часе. По Литейному шёл пустой одинокий извозчик. Я сел.

– На Михайловскую.

– Слушаюсь, барин.

Извозчик щёлкнул кнутом. Пара лошадей затрусила.

Я смотрел в светлую ночь за окном пролётки. У меня во внутреннем кармане лежали двое: серый конверт и пепел двадцати восьми имён по пяти городам.

И у меня внутри было спокойно.

Не от того, что я стал социал-демократом. Я им не стал и не стану. Я был старый коммунист, советский генерал в отставке, по случаю вживший в чужое тело в чужой империи. Но у меня теперь была нитка туда, куда у Гродекова настоящего никогда нитки не было.

Это было то, ради чего я сюда приехал.

Двенадцатого июля было Особое совещание.

Совещание состоялось в Зимнем дворце, в Малахитовом зале, по особому плану. Присутствовали: государь, председатель Комитета министров, Витте, Куропаткин, Ламздорф, Плеве, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович (дядя государя), Алексеев, который приехал из Артура нарочно, в адмиральской белой парадной форме, маленький, плотный, с тёмными вкрадчивыми глазами, на меня взглянул с любопытством, без всякой враждебности (он был добродушнее, чем я ожидал), Безобразов, Абаза, и я.

Я сидел на стороне Витте и Куропаткина. Безобразов на противоположной. Алексеев посередине, у государя справа.

Государь открыл заседание короткой речью. Я в неё не вслушивался. Государь говорил мягко, вежливо, обтекаемо, как умел. Смысл сводился к тому, что на Дальнем Востоке устройство нынешнее несовершенно, и необходимо выслушать мнения заинтересованных лиц для выработки решения.

Слово взял Безобразов.

Безобразов за этот год почти не изменился. Седой, с круглыми тёмными глазами, с короткой бородкой, с быстрым горячим темпом речи. Он говорил двадцать минут. Изложил необходимость концентрации власти. Указал на разногласия между ведомствами. Привёл пример лесных концессий в Корее (как проблему, вызванную несогласованностью; о том, что концессии его собственные, он не упомянул). Закончил призывом учредить наместничество с широчайшими полномочиями в одни руки.

Кому, он не сказал. Все поняли кому. Алексееву.

Государь кивнул. Сказал:

– Сергей Юльевич. Прошу Вас.

Витте встал. Поправил сюртук. Заговорил медленно, веско, с той интонацией, которая у Витте у меня в первом томе моей здешней жизни оставила сильнейшее впечатление.

– Ваше императорское величество. Господа.

(Пауза.)

– То, что изложил Александр Михайлович, заслуживает внимания. Действительно, устройство на Дальнем Востоке несовершенно. Действительно, несогласованность между ведомствами есть.

(Пауза.)

– Но выход, который Александр Михайлович предлагает, есть путь к войне.

Государь едва заметно поморщился. Безобразов резко выпрямился.

– Сергей Юльевич! Я этого слова не допускаю.

– Александр Михайлович, – Витте повернулся к нему всем туловищем, – Вы допускаете это слово каждый день в Ваших записках на высочайшее имя. Вы лично, в декабре прошлого года, в записке от двадцать седьмого, открыто писали о необходимости «занять Корею до наступления японцев». То есть о необходимости войны на наших, а не на их условиях. У меня копия этой записки в столе. Если Его Величество изволит, я могу прислать.

Государь посмотрел на Безобразова. Безобразов побледнел. Молчал.

Витте продолжил.

– Я прошу Особое совещание рассмотреть наместничество не как способ концентрации власти для войны, а как способ координации администрации для мира. Если наместник нужен, он нужен фигурой церемониальной, председательствующей, а не управляющей. Управляют на местах подготовленные администраторы. Они у нас на Дальнем Востоке есть.

Витте посмотрел в мою сторону.

– Я прошу выслушать генерал-губернатора Приамурского края Николая Ивановича Гродекова. Он здесь единственный, кто край действительно знает.

Государь кивнул мне.

– Николай Иванович. Прошу Вас.

Я встал.

Я говорил двенадцать минут.

Текст у меня был заранее выстроен. Я этот текст выстраивал за неделю у себя в гостинице на отдельных листах, перебирая раз за разом, пока не нашёл точную интонацию.

Начал спокойно. С перечисления фактов, которыми располагал. Численность войск Приамурского округа, состав, расквартирование. Состояние складов. Запасы хлеба, фуража, патронов, снарядов. Пропускная способность Транссиба с поправкой на сезон. Сроки развёртывания полной мобилизованной армии на Маньчжурском театре. Сроки формирования резервов на Ялу. Курьерский путь через Якутск как обеспечение связи в случае повреждения главной линии.

Я говорил на языке цифр и дней. Без оценок. Без эмоций. Без идеологии.

Государь слушал, наклонившись чуть вперёд. Куропаткин кивал. Витте следил за лицом государя внимательно. Безобразов сидел, закрыв лицо рукой. Алексеев смотрел в стол.

Я закончил следующим:

– Ваше императорское величество. Я за три года выстроил на Дальнем Востоке машину, которая в случае войны будет работать. Мне для этого не нужно наместничество. Мне для этого нужно одно: чтобы мне на этой машине не мешали. Если Особое совещание учредит над моей машиной нового начальника с правом приказа, машина расстроится за месяц. Если Особое совещание оставит машину в покое и расширит мои собственные формальные полномочия на смежные территории на время особой обстановки, машина выдержит тот случай, к которому мы её готовили.

(Пауза.)

– Что касается наместника как почётного представителя Его Величества на Дальнем Востоке, я это поддерживаю. Это нужно для единого лица империи на огромной окраине. Я почтительнейше предлагаю Ваше величество назначить наместника из лиц высшей фамилии или из высших чинов флота, без административных функций. Эту обязанность наместник будет нести с честью.

(Пауза.)

– Я закончил.

Сел.

В Малахитовом зале стояла тишина. Слышно было, как за высокими белыми дверями мерно стучала каблуками стража на смене.

Государь долго молчал.

Потом тихо сказал:

– Спасибо, Николай Иванович. Прошу следующего.

Совещание продлилось ещё два часа.

Говорили Куропаткин (поддержал меня, добавил детали по армейской линии); Ламздорф (поддержал нейтрально, сказал, что в дипломатической части наместник без полномочий – это его устраивает); Плеве (попробовал мне задеть, спросил, в каком статусе я представляю здесь точку зрения высшей власти, ведь мои служебные обязанности ограничены пределами Приамурского края; я ответил, что представляю точку зрения генерал-губернатора, призванного Его Величеством лично на это совещание; Плеве кивнул, сел); Алексеев (говорил длинно, обтекаемо, по существу соглашаясь со всеми, что было характерно для него); Безобразов (попытался переломить обратно, но государь не дал ему времени, прервал мягко, сказал, что суть позиций уже высказана).

Государь закрыл совещание общей фразой, что мнения выслушаны, решение будет принято в установленном порядке.

Мы стали расходиться.

В коридоре, в очень тёплом дворцовом коридоре с малиновым ковром, ко мне подошёл Безобразов.

Он остановился вблизи. Слишком вблизи. Так стоят, когда хотят что-то сказать лично.

– Николай Иванович.

– Александр Михайлович.

– Я Вам скажу одно. – У него глаза были расширены, белые на белом, и в них стояла открытая, неприкрытая, ничем не сдерживаемая ненависть. – Сегодня Вы выиграли. Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток.

Я посмотрел на него спокойно. Я был старым солдатом, и на меня за три ноль восемь лет в этой и в той жизнях кто только не смотрел с открытой ненавистью. Один мой командир батальона в семидесятом году, уж не помню за что, на меня так смотрел, что я три недели спал, повернувшись к двери. Ничего со мной он не сделал, но я к нему спиной потом не поворачивался никогда. Безобразов стоял сейчас с тем же взглядом.

Я ответил ровно, негромко:

– Александр Михайлович. Я не выигрываю. Я служу. Если мой выигрыш короток, значит, служба у нас у обоих короткая. Тогда и Ваш короткий. Это арифметика, не воля.

Я поклонился слегка и пошёл дальше.

Он за мной не пошёл.

В большой золотой зале первого этажа меня догнал Куропаткин.

– Николай Иванович. Едемте со мной в министерство. Я Вам расскажу, что уже слышу в коридорах.

В экипаже он мне сказал коротко:

– Государь на ужине сегодня будет со своими. Я точно знаю: он будет за Ваш вариант. Безобразова он сегодня обозлил на себя. У безобразовцев последние два-три месяца в милости. После сегодня – ноль.

– Алексей Николаевич. Вы уверены?

– Я никогда не уверен. Но я давно знаю государя. Сегодня у него было лицо человека, который от Безобразова устал окончательно. Мы выиграли.

Я кивнул. Молчал.

В голове у меня крутилась одна фраза. Не Куропаткина. Безобразова.

«Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток».

Безобразов это сказал не впусте. Он что-то имел в виду. Не против меня лично. Что-то другое.

Я на эту фразу обратил гольдмановское ухо. И всё оставшееся лето я её слушал.

Указ о наместничестве был подписан двадцать четвёртого июля.

В нём было всё, как мы с Куропаткиным придумали. Наместник назначался – генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, на церемониальную должность, без административных функций. Управление на Дальнем Востоке оставалось за обыкновенными институтами. Я, генерал-губернатор Приамурского края, получал расширенные полномочия на смежных территориях Маньчжурии и Корейского пограничья на время особой обстановки. Алексеев оставался главным начальником Квантунской области и командующим Тихоокеанской эскадрой. Линевич оставался командующим войсками Маньчжурии. Витте сохранял финансовую часть.

Безобразов после совещания стал приниматься у государя реже. К концу июля фактически был отдалён.

Это был наш выигрыш.

Государь принял меня отдельно двадцать второго июля, в Петергофе, в малом кабинете.

Он был добр со мной. Я заметил, у него за этот год углубились морщины у глаз. Государь постарел. Не внешне – внутренне.

– Николай Иванович. Я Вас благодарю.

– Ваше императорское величество. Это мой долг.

– Я это знаю. И потому я Вам благодарю. Долг у нас у многих. Не у всех он выглядит, как у Вас.

Он встал. Прошёлся по кабинету. Подошёл к окну. Смотрел в окно.

– Николай Иванович. Я Вам задам один вопрос. Не для записи. Не для отчёта. Лично.

– Слушаю, Ваше Величество.

– Война будет?

Я долго молчал.

– Будет, Ваше Величество.

– Скоро?

– Через полгода-год. Может, раньше.

– Мы её выдержим?

– На суше выдержим. На море слабее.

– Спасибо, Николай Иванович. Это то, что я сам думаю.

Он повернулся к окну спиной. Подошёл ко мне близко.

– Если будет война, у Вас есть всё, что Вам нужно?

– Не всё, Ваше Величество. Но главное есть. Об остальном буду писать Куропаткину.

– Куропаткину пишите, а о крупном пишите мне. Лично. Через фельдъегерей. Без всякого министерства.

– Слушаюсь.

– И, Николай Иванович. – Он посмотрел на меня серьёзно. – Я Вам говорю то, что у меня на сердце. Я Вам верю. Из всех, кто на этом совещании был, Вам одному верю без оговорок. Я этого никому не сказал, кроме Вас.

Я поклонился низко.

– Ваше Величество. Мне этого больше не надо. Мне этого на всю жизнь хватит.

Он улыбнулся впервые за встречу. Тёплой простой улыбкой.

– Идите, Николай Иванович. И берегите себя.

Я вышел из Петергофа пешком. До экипажа было далеко. Шёл по длинной мокрой газоном стороне Большого пруда. Над прудом стояла тёплая белая ночь с лебедями.

Я думал о государе. О том, что у этого мягкого, нерешительного, не очень умного, но глубоко порядочного человека был день, двенадцатого июля, может быть, последним днём, когда он по-настоящему на стороне правды.

Дальше он будет слабеть. Я это знал по своей советской памяти. Дальше у него будут Распутин, Александра Фёдоровна, царевна, царевич с гемофилией, война, поражение, отречение.

Я для него этого сделать не мог. Не в моих силах было изменить его характер.

Но я сегодня за него был рад. По-человечески. Безотносительно ко всему остальному.

И это было, пожалуй, главное, что я увёз с собой из этой поездки.

В Хабаровск я возвращался в августе.

Дорога обратная была спокойной. Транссиб летом работал без срывов. Я большую часть пути спал, читал, писал черновики. Северцову я за время своего отсутствия отправил две записки, короткие, деловые, без подробностей.

Только в одном месте я задержался.

На станции Маньчжурия я попросил Будберга пройти на станционный телеграф, отправить частную телеграмму в Йокогаму на адрес, указанный Гольдманом, короткой фразой без всякой подписи: «Жду посылку от родственников через товарища через две недели». Это была заранее установленная формула. Получатель в Йокогаме будет знать, что посылка идёт.

Сам серый конверт у меня лежал во внутреннем кармане сюртука рядом с паспортом и записной книжкой. Я его за все двадцать дней в Петербурге ни на минуту не оставлял.

В Хабаровск я приехал двенадцатого августа.

На вокзале встречали мои. Соломин, Селиванов, Будберг (он оторвался на сутки, приехал за день со скорым), Артемий и Северцов. Северцов выглядел повзрослевшим. У него за два месяца отросла реденькая бородка, он её отращивал впервые, и она у него пока росла клочками. Я это заметил и улыбнулся.

– Что, Сергей Андреевич, отращиваем бороду?

– Хочется вид посерьёзнее, Николай Иванович.

– И это успех. Видом повзрослели.

Мы обнялись.

Дома у меня был обыкновенный обед у Феодосии Сергеевны. Лукерья в передней крестила меня по три раза, как всегда, когда я возвращался из большой поездки. Феодосия Сергеевна наливала щи и рассказывала все местные новости за лето: умер старый протоиерей в Успенском, на Дьяченковской улице в начале июля сгорел деревянный флигель у купца Ермолаева, никто не пострадал, но ремонт обойдётся дорого; Антонина Сергеевна Воскресенская в Покровке уехала к родителям в отпуск на месяц, вернулась окрепшая.

Я слушал. Кивал. Ел.

Поздним вечером, у себя в кабинете, я открыл тетрадь.

Подержал перо.

Написал:

'12 августа 1903. Хабаровск.

В Петербурге наместничество учреждено формально, по нашему проекту. Безобразовцы отдалены. Мои полномочия расширены. Государь лично благодарил.

Гольдман обновил список – двадцать восемь имён, сожжён в его пепельнице. Знаю наизусть.

Серый конверт отправлен через Йокогаму. Об этом пока не пишу. Пишу потом, когда придёт подтверждение.

В Петербурге Безобразов сказал на прощание «выигрыш короток». Это не пустая угроза. Что он имел в виду, буду слушать.

Витте может уйти до конца года. Куропаткин поплыл. Государь добр, но слаб.

У меня пять месяцев. До конца года должно стоять всё. С Нового года мы только ждём.

Татьяна Ивановна со мной'.

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну.

В Хабаровске стояла августовская тёплая ночь, с лягушками, с одинокими фонарями, с густым запахом сосны с Хабаровских высот.

Я за три года вырос в этом городе.

И я этому городу был благодарен.

Постоял у окна. Подумал.

Поехать дальше.

Глава 4

Двадцатое января выдалось морозным.

Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.

В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.

Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.

Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.

Цицикар – три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин – пять тысяч двести, склады по плану. Мукден – семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян – восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний – две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур – гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу – четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск – обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.

Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.

В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое – атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.

Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.

Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.

Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.

Сказал тихо самому себе:

– Ну, голубчик. Подъём.

И пошёл одеваться.

Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.

– Доброе утро, Николай Иванович.

– Доброе, Андрей Николаевич. Что у Вас?

– Чичагов телеграфировал ночью.

– Где?

Селиванов положил передо мной лист.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, девятнадцатого января, через коммерческий кабель Шанхай. По сообщению консула в Нагасаки от семнадцатого, а также по подтверждённым наблюдениям наших от восемнадцатого, японская соединённая эскадра в составе шести броненосных и восьми крейсеров, плюс приданные миноносные дивизионы, оставила Сасебо девятнадцатого, направление север-северо-запад. Учений не объявлено. Выход в боевом ордере. Жду первых сообщений в течение трёх-четырёх дней. Чичагов».

Я перечитал. Положил.

– Андрей Николаевич. Это оно.

– Я тоже думаю. Что будем делать?

– Делайте то, о чём мы с Вами договорились. По «жёлтому» сценарию. Без объявления.

«Жёлтый» сценарий был моей идеей, которую мы с Селивановым отрабатывали с прошлой осени. Полная мобилизационная готовность без формального объявления мобилизации. Войска в казармах по боевому расписанию. Лошади у коновязей. Запасы на руках, не на складах. Связь на постоянном дежурстве. Резервы выдвинуты в исходное. Но никаких публичных мобилизационных объявлений, никаких слов «мобилизация», никаких телеграмм обыкновенными каналами. Всё через наш внутренний шифр.

– Понял, Николай Иванович. Запускаю.

– И, Андрей Николаевич. Линевичу, Зарубину, Чичагову телеграфируйте в нашем шифре то же самое. По «жёлтому».

– Слушаюсь.

Селиванов собрался уходить. Я его остановил.

– Андрей Николаевич.

– Слушаю.

– Спасибо Вам.

Он посмотрел на меня внимательно. Молча наклонил голову. Вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. За окном медленно, плавно, без особой спешки занимался серый утренний свет над Хабаровском.

Снаружи для обыкновенного глаза ничего не происходило. Внутри, за серыми стенами штаба, в кабинете Селиванова, у телеграфного аппарата, у дежурного, началась машина.

Я подвинул к себе обыкновенную утреннюю почту. Прошения, представления, рапорты, донесения. Я стал их обычным порядком разбирать.

Это было единственное, что я теперь мог делать. Машина работала без меня. Моё дело было сидеть в кабинете и отвечать на представление старшего урядника Карпова о пенсии его покойного отца, и на донесение пристава Никольского о драке у трактира Богомолова, и на справку переселенческого управления о выделении земли крестьянам, переселяющимся в Виноградовку.

Это было единственное, что я мог делать.

И я это делал.

Двадцать четвёртого января, в половине третьего пополудни, пришла телеграмма из Петербурга.

Соломин принёс её лично, не отправляя с курьером. Лицо у него было серое.

– Николай Иванович.

– Давайте.

Я взял лист.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Извещаю: двадцать четвёртого января, в полдень по петербургскому времени, японский посланник в Петербурге, барон Курино, передал ноту о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией. Подробности в дополнительной депеше. Куропаткин».

Я положил телеграмму на стол.

Соломин стоял у двери. Не уходил.

– Григорий Афанасьевич.

– Слушаю, Николай Иванович.

– Селиванова ко мне. Будберга ко мне. Северцова ко мне. И на телеграф депешу Чичагову, Линевичу, Зарубину, текст один: «Двадцать четвёртого января разрыв. Действовать по красному». На обыкновенном языке, без шифра. Сейчас это уже не имеет смысла скрывать.

– Слушаюсь.

– И, Григорий Афанасьевич.

– Слушаю.

– Вы сегодня ночуйте в канцелярии. Не дома. Здесь.

– Я это понимал, Николай Иванович. Я на этот случай взял у Феодосии Сергеевны узелок с переменой белья. Он у меня внизу.

Я улыбнулся впервые с утра.

– Голубчик Григорий Афанасьевич. Что бы я без Вас делал.

– Делали бы, Николай Иванович. Делали бы. Только медленнее.

Он поклонился, вышел.

Через двадцать минут все были у меня. Селиванов в полевой походной форме. Будберг со своим обыкновенным собранным серьёзным лицом, в котором сегодня за обыкновенной серьёзностью стояло что-то детское, как у молодых офицеров перед первой кампанией. Северцов без тетради. Это у него в первый раз за три года, что он пришёл без тетради. Он её оставил на своём столе нарочно. Он этого мне не стал объяснять. Я это понял без объяснения. Сегодня он не пишет. Сегодня он рядом.

– Господа.

(Я никогда раньше не обращался к моему узкому кругу словом «господа». Это было впервые. Это было для серьёзности момента.)

– Двадцать четвёртого января Япония разорвала с нами дипломатические отношения. Война будет. Не сегодня, завтра. Может, через два дня. Может, через три. Не позже.

(Пауза.)

– Андрей Николаевич переходит на красный сценарий со всеми войсками округа. Запускает мобилизацию формально. Объявление выйдет приказом по округу за моей подписью сегодня же до конца дня. Линевичу, Чичагову, Зарубину отдельно, телеграммы уже пошли. Резерв на Ялу выдвигается в позиции сегодня ночью. Курьерский путь становится на постоянное обслуживание с этого часа.

(Пауза.)

– Алексей Павлович Будберг.

– Слушаю, Николай Иванович.

– На Вас связь. Вы за телеграфом лично. С каждой пришедшей телеграммой, независимо от часа, приходите ко мне. Если я сплю, будите. Спать Вы теперь будете в приёмной на диване. Артемий постелит. Это на ближайшие недели.

– Слушаюсь.

– Сергей Андреевич.

– Слушаю.

– Вы сейчас отдельной задачи не имеете. Будете со мной. На Вас два дела. Первое: все письма частные, неслужебные, что будут приходить обыкновенной почтой, Вы мне отбираете отдельно. Я на них буду отвечать особо. Второе: Вы сейчас пишете Воронину Якову Тимофеевичу частное письмо с приглашением переехать в губернаторский дом на время особой обстановки. У него здоровье слабое, я за него отвечаю.

– Слушаюсь.

– Идите все.

Они встали. Поклонились. Стали выходить.

Северцов у двери задержался.

– Николай Иванович.

– Слушаю, Сергей Андреевич.

– Я не за тем, чтобы задержать. Я только спросить. У Вас в эту минуту что на сердце лежит?

Я посмотрел на него.

– Сергей Андреевич. На сердце у меня на этой минуте лежит одно. Что мы три года над этим работали. Что мы приготовились настолько, насколько мы могли. И что теперь нам это пройти. Каждому свой кусок. Вам Ваш. Мне мой.

Он кивнул. Поклонился. Вышел.

Я остался один.

Подошёл к окну.

В окне стоял обыкновенный хабаровский зимний день. Солнце низкое над сопками за Амуром, длинные голубоватые тени от телеграфных столбов на снегу.

Через три дня у нас будет война.

И у меня внутри было спокойно. Не от того, что я её не боялся. От того, что я её давно ждал. Три года ждал. И за эти три года я научился ждать её без надрыва. Как старый солдат ждёт наряда, на который он давно записан.

Двадцать шестого января у меня был обыкновенный день.

Никаких особенных известий. Никаких телеграмм, кроме обыкновенных. Селиванов вечером зашёл на четверть часа, доложил, что мобилизация идёт без сбоев, по графику. Резерв на Ялу в полном выдвижении. Чичагов из Владивостока донёс, что Владивостокский отряд в боевом состоянии, потерь нет, наблюдательные посты несут службу в усиленном режиме.

Из Артура Алексеев донёс обыкновенным порядком: ничего особенного. Эскадра на внешнем рейде. Корабли в обыкновенной кампании.

На внешнем рейде. Я это слово увидел в телеграмме, и у меня внутри что-то похолодело.

«На внешнем рейде» означало: корабли стоят за пределами внутренней гавани Порт-Артура, на открытой стоянке, в готовности к выходу. Это было обыкновенное мирное расписание для флота в кампании. Никто этого не считал нарушением устава.

И это было то самое, что японцы этой ночью будут атаковать.

Я сидел за своим столом и смотрел на эту телеграмму. Алексеев этого не понимал. Он этого не мог понять, потому что у него не было моей советской памяти, а без неё это было обыкновенное мирное расписание.

Я это мог изменить только одним способом. Послать Алексееву отдельную телеграмму лично, через Куропаткина, с настойчивой просьбой увести флот на внутренний рейд. Без всякого объяснения почему. Просто попросить.

Он этого не сделает. Он на меня и так смотрел косо после летней истории с наместничеством. Он мою телеграмму встретит как наглость нижестоящего лица, лезущего не в свои дела. Он её отбросит и сделает наоборот, назло.

Я об этом думал долго. Долгий, холодный, серый день пошёл к концу. За окном стало темнеть рано, по-зимнему, в четвёртом часу.

Я не послал телеграммы.

Это была единственная минута за всю мою здешнюю жизнь, когда я мог бы что-то изменить в учебнике и не стал менять. Потому что этого было нельзя изменить.

Я сказал себе про себя горько и спокойно: «Сергей Михайлович. Ты старый солдат. Ты это знаешь. Если ты туда лезешь, ты себя сжигаешь. И Алексеев всё равно не слушает. И флот всё равно погибает. Только у тебя впереди нет рычага на кампанию. Ты сидишь в Хабаровске. Ты отвечаешь за свою машину. Ты её не теряешь ради невозможного».

Это была моя самая тёмная минута в моей здешней жизни. Темнее Чжаогоу. Темнее Михайло-Семёновской. Потому что там я что-то мог. А здесь я не мог ничего, и должен был это принять.

К вечеру я попросил Артемия больше никого ко мне не пускать. Закрылся в кабинете. Сидел у камина без огня. Камин Артемий растопить забыл, или не растопил нарочно, потому что увидел у меня лицо, какое было.

Около десяти я лёг.

Не спал почти до двух.

Около двух часов ночи заснул.

И мне приснилась Татьяна Ивановна.

В этот раз она сидела не на нашей кухне. Она сидела на пристани, на каком-то большом пассажирском пароходе, в летнем синем платье, и смотрела на меня с палубы, а я стоял на пристани внизу. Она мне не улыбалась. Она мне не махала рукой. Она на меня смотрела спокойно, внимательно, как на больного. И потом она сказала отчётливо, через гул пристани:

«Ты не виноват. Ты слышишь. Ты не виноват».

Я проснулся резко.

В спальне было темно и холодно: печь за ночь сильно простыла.

В соседней комнате, где спал Артемий, было тихо-тихо.

И за окном, далеко за Амуром, за сопками, за тысячью вёрст океана, в этот час японские миноносцы выходили в атаку на Порт-Артур.

Я лежал в темноте.

Шёпотом сказал в потолок:

– Спасибо, Татьяна Ивановна.

И повернулся на другой бок, и заставил себя заснуть. Заснул с третьего раза. Чугунным солдатским сном, какой у меня научился за сорок лет службы приходить по приказу.

Утром двадцать седьмого телеграмма пришла в десять часов.

Она лежала у меня на столе, когда я спустился в кабинет. Будберг стоял у двери. Лицо серое.

Я взял телеграмму. Прочёл.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Передаю полученное от наместника Алексеева. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января, около половины первого ночи местного времени, на внешнем рейде Порт-Артура атакована миноносцами японского флота, состав, согласно первичным сведениям, до десяти миноносцев, наша эскадра. Поражены минами: эскадренный броненосец „Цесаревич“, эскадренный броненосец „Ретвизан“, крейсер „Паллада“. Все три корабля получили серьёзные повреждения, подведены к берегу для устранения течей. Потери личного состава устанавливаются. Прочие корабли эскадры без повреждений. Эскадра на внутренний рейд переведена после атаки. Командующий флотом вице-адмирал Старк. С получением дополнительных сведений телеграфирую. Куропаткин».

Я прочёл два раза. Положил на стол.

«Цесаревич». «Ретвизан». «Паллада». Эти имена у меня в моей советской памяти стояли твёрдо. Все три повреждения учебниковые. Все три корабля выйдут из строя на несколько месяцев. Эскадра на оставшийся год оказалась наполовину обескровленной.

Я посмотрел на Будберга.

– Алексей Павлович.

– Слушаю.

– Чичагов телеграфировал?

– Чичагов телеграфировал в половине седьмого утра. Атаки на Владивосток не было. Отряд в боевом состоянии. Потерь нет. Иессен выходит в крейсерство сегодня днём на поиск японских транспортов в Японском море.

– Линевич?

– Линевич телеграфировал в восемь пятнадцать. Резерв на Ялу стоит в позициях. Корпус в полной боевой готовности. Подкрепления из Сибири пошли первым эшелоном.

– Зарубин?

– Зарубин телеграфировал в семь сорок. Курьерский путь на постоянном обслуживании. Связь Владивосток-Хабаровск-Иркутск без сбоев. Связь Хабаровск-Маньчжурия без сбоев. Связь Артур-Хабаровск, был перерыв с двух часов до пяти утра, восстановлена.

– Ясно. Значит, у нас всё на местах.

– Всё, Николай Иванович.