Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 358 страниц)

Глава 11

Совещание в штабе округа в полдень одиннадцатого июня прошло за двадцать минут.

Я не любил долгих совещаний. Я их за свою советскую службу пересидел столько, что в двенадцатом году отставки, в Подмосковье, у меня в самой костяной памяти осталась смесь: сорок лет совещаний, сорок лет одних и тех же говорящих голов, сорок лет планов, которые потом не исполнялись. Здесь, в кабинете Селиванова, я этого не повторил. Я вошёл, стал у карты, сказал главное в шести фразах, ответил на четыре вопроса, отдал восемь распоряжений и вышел.

В кабинете на совещании были – Селиванов, я, начальник артиллерии Кодинцов, начальник интендантства полковник Якимов и старший адъютант штаба, человек по фамилии Громов, который у Селиванова вёл общую канцелярию. Я ввёл их в курс – Пекин, телеграмма Куропаткина, повышенная боеготовность по округу. Распоряжения мои были – простые. Селиванову – общее исполнение по плану, разработанному за прошлый месяц; немедленная отправка телеграмм по гарнизонам; шифрованное донесение в Петербург до конца дня. Кодинцову – последний осмотр всех расчётов в Хабаровске и Владивостоке, готовность к отправке полевой артиллерии в Благовещенск по первому распоряжению. Якимову – подвести оставшиеся запасы под полевые войска, не задерживая ни часа. Громову – переписать на голову лист дежурств в штабе, ночные смены, рассылка курьеров.

Все четверо кивали и записывали. Никаких обсуждений, никаких вопросов «а если». У меня в кабинете сидели – четверо штабных, которые за последний месяц видели, как готовится план, и теперь видели, как этот план запускается. Им не нужно было ничего объяснять.

– Господа, – закончил я, – у нас работа. Она долго ждала. Прошу – без суеты. По уставу.

Поклонились. Разошлись.

Я остался у карты с Селивановым.

– Андрей Николаевич. Я завтра еду в Благовещенск.

Он посмотрел на меня. Не удивился.

– Понимаю, ваше высокопревосходительство.

– Возьму с собой Будберга и Северцова. Кодинцова попрошу остаться в Хабаровске – он мне здесь нужнее, чем там. Полк к Благовещенску перебрасывать пока не собираюсь, у Зарубина сил достаточно, плюс местные казачьи сотни. Но я хочу быть там лично – на случай, если Грибский дрогнет.

– Ваше высокопревосходительство…

Селиванов помедлил.

– Что, Андрей Николаевич?

– Простите за прямоту. У Вас в Хабаровске сейчас – узел всей координации. Округ – большой, Вы один. Если Вы уезжаете в Благовещенск, на Вас не будет связи.

– Я об этом подумал. Поэтому поедет со мной – и Артемий, и второй шифровальщик. Ставку командующего округом я фактически переношу на пароход. Пакеты, телеграммы, ответы – будут идти через меня там же, без задержек. На Вас остаётся – ежедневное управление штабом и руководство в моё отсутствие. Если у Вас возникнет что – телеграфируйте. Я отвечу в течение часа, по плотному коду. Вы у меня – мой заместитель тут.

Селиванов кивнул. Ему понравилось – что я об этом подумал заранее, и что я ему доверил Хабаровск.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– Поехали готовиться.

В четыре часа дня я был у себя в кабинете. На столе – четыре пачки бумаг, разложенные Соломиным по важности. Соломин стоял у двери в полном своём канцелярском напряжении.

– Ваше высокопревосходительство. Что прикажете в Хабаровске на время Вашего отсутствия?

– Аркадий Васильевич. Канцелярию ведёте Вы. Все текущие дела – решаете сами, кроме тех, о которых Вы знаете, что я их хочу видеть. По таким – телеграфируете на пароход. Вы со мной служите семь лет, Вы знаете, что я хочу, а что нет. Я Вам доверяю по полной.

Соломин на мгновение поджал губы. Это, как я уже понял, был у него знак внутреннего удовольствия. Внешне он не дрогнул.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– И ещё. Если будет что-нибудь от Витте – телеграфируйте сразу. Если будет что-нибудь от Куропаткина или из Гатчины – тоже сразу. Если от господ из круга, известного нам, – отвечайте уклончиво, ничего не обещайте, мне не докладывайте, оставьте до моего возвращения.

– Слушаюсь.

Он вышел. Я постоял у окна. На Амуре уже было видно, как «Великий Князь Владимир Александрович» подходит к пристани – Замятин получил телеграмму со штаба округа ещё в одиннадцать утра и за пять часов смог вернуть пароход к Хабаровску. Хороший капитан. Хорошее судно. Хорошо, что я его в Покровке тогда задержал на лето.

К ужину прибежал Артемий – взмыленный, с двумя саквояжами и моим портфелем.

– Ваше высокопревосходительство. Готов.

– И на пароход с конём?

– Артемий с конём не поедет, ваше высокопревосходительство. Я Гордиенко на пароходе хватит. А я тут поголову вожусь, у меня и в сухопутном порядке хорошо.

Я улыбнулся.

– Хорошо, голубчик. Тут так тут.

Утром двенадцатого июня мы отбыли – пароходом «Великий Князь Владимир Александрович», на этот раз спешно, с дополнительной парой лошадей в трюме, с парой ящиков патронов, с двумя шифровальщиками в каютах, и с пятью офицерами штаба в качестве вспомогательного персонала. Северцов и Будберг – со мной. Кодинцова я оставил в Хабаровске, как и обещал.

Замятин на мостике в этот раз не улыбался. Он, как и все мы, понимал, что эта поездка – другая. Он мне отдал честь, я ему ответил.

Мы пошли вниз по Амуру.

В каюте я сел за работу. На моём столе – теперь не Селивановский план как объект для чтения, а тот же план в рабочем экземпляре, в действии. Я по нему вёл – как по партитуре. Каждые два часа Замятин сообщал мне с мостика новую остановку, я готовил пакеты для отправки в станицы и в гарнизоны, шифровальщик их оформлял, на каждой пристани с парохода спрыгивал курьер на лошади и нёс распоряжения дальше. На шестой остановке, в Михайло-Семёновской – той самой – я с парохода не сходил. Замятин сам отнёс пакет в станичное правление. Я сидел в каюте и думал – про Ваську Замятина, которого выпороли. Жив ли он? Не знал.

К вечеру тринадцатого июня мы дошли до Благовещенска.

Город встретил меня – на этот раз без всякой парадности. На пристани стоял Зарубин – в полевой форме, без шпаги, в простой фуражке без всякой парадной нашивки. Грибского рядом не было. Это, я отметил, было неслучайно. Зарубин это устроил сам – он знал, что я приехал к нему в первую очередь, и не стал заставлять меня делиться вниманием на пристани.

Я сошёл по трапу. Подошёл. Пожал руку.

– Михаил Иванович.

– Ваше высокопревосходительство.

– Что у нас?

– Пока – спокойно. Орудия на батареях, расчёты обстреляны, патроны в полку подведены. По правому берегу – за последние сутки замечены передвижения цинских частей: три батальона перешли через мост к северу от Сахаляна, к городу. Это – пехота. Артиллерии за ними не идёт, но я думаю, пойдёт в течение недели.

– Население?

– Все в городе. Китайские лавочники, огородники – все на местах. Распоряжений от Константина Николаевича по ним – никаких.

Я кивнул. Зарубин выдержал свою часть договорённости – Грибский ничего не предпринимал по китайскому населению. Это было ровно то, что мне нужно.

– Поехали к Грибскому.

– Поехали, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге Зарубин коротко изложил положение. У Грибского – хорошее настроение, он уже два дня в полной мобилизации, отдал толковые распоряжения. У войск – нормальное напряжение, без паники. У жителей – слухи, страхи, но без бунта. Цены на хлеб в городе подскочили на четверть – это, по словам Зарубина, обыкновенное дело перед войной, и Грибский приказал полицмейстеру следить, чтобы не было перекупщиков.

– И ещё, ваше высокопревосходительство. С тех пор, как сюда пошли слухи о Пекине, у Константина Николаевича изменился настрой по китайцам.

– Изменился?

– Не слишком, ваше высокопревосходительство. Но он у себя за обедом вчера сказал – я там был – что «положение требует решительных мер». Он ничего конкретного не предлагал, просто такая фраза бросилась.

– Спасибо, Михаил Иванович. Запомнил.

Грибский встретил меня у себя в доме – в полной парадной форме, в белых перчатках, с шашкой при бедре. Он, видно, ждал меня и считал, что моё появление – это серьёзное событие, на которое надо одеться.

Я был – в обыкновенном дорожном кителе, без шпаги. Это, я знал, было – небольшое моё преимущество. Я этим показывал, что я приехал работать, а не торжественно.

– Ваше высокопревосходительство.

– Здравствуйте, Константин Николаевич. Спасибо, что встречаете. Простите, если потревожил Ваш ужин.

– Ничего, я ужинал час назад. Мария Аркадьевна готова накрыть Вам холодное.

– Не надо, благодарю Вас. У меня к Вам сразу рабочий разговор. Можно к Вам в кабинет?

– Можно, ваше высокопревосходительство.

Мы прошли в его кабинет – тот самый, в котором я был три недели назад. Селись напротив. Зарубина я попросил остаться в гостиной.

– Константин Николаевич. У меня к Вам – один разговор. Сразу к делу. По телеграмме Куропаткина у нас по округу – повышенная боевая готовность. Вам это я сообщаю формально, я знаю, что вы её и так получили. Я к Вам приехал – лично – по другой причине.

Грибский посмотрел на меня внимательно.

– По какой, ваше высокопревосходительство?

– По нашей с Вами договорённости от двадцатого мая. О китайском населении.

Я выдержал паузу. Грибский – не дрогнул. Сидел, смотрел на меня. На лице – обыкновенная его служебная маска.

– Я с тех пор, Константин Николаевич, постоянно об этом думал. И хочу – сейчас, на пороге событий – это с Вами обсудить ещё раз. Не для того, чтобы отменять или менять, а для того, чтобы убедиться, что мы с Вами понимаем друг друга одинаково. Можно?

– Можно.

– Тогда – позвольте, я повторюсь. Я считаю, что мирное китайское население Благовещенска – это четыре тысячи человек. Это не наши враги. Это – мирные жители города, подданные сопредельного государства, которые в нашем городе живут давно, торгуют, держат огороды, работают. Если у нас в ближайшие недели в городе случится перестрелка с того берега – а она, по моим расчётам, может случиться, – то для меня вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек становится – самым важным вопросом этой кампании. Не вопрос о победе или поражении. Не вопрос об удержании города. Вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек.

Грибский молчал. Я продолжил.

– И моя позиция тут – простая. Мы их не трогаем. Вообще. Никаких распоряжений по ним – никаких выселений, никаких облав, никаких сборов в одно место для удобства учёта, никаких казачьих патрулей по их кварталу под предлогом охраны. Никаких. Если у нас в городе будет паника, и казачьи или стрелковые части начнут проявлять самостоятельность по отношению к китайскому населению – мы их останавливаем. Лично. Я лично.

Грибский смотрел на меня. И – впервые за всю встречу – у него на лице мелькнуло что-то – не возмущение, не несогласие, а – сомнение. Реальное. Усталое.

– Ваше высокопревосходительство. Я Вашу позицию помню. Я её принял. И я её сейчас не оспариваю. Но позвольте мне сказать одно. У меня в городе – настроения. Среди казаков, среди стрелков, среди простых жителей. Все слышали про Пекин, про осаждённые посольства. У нас есть китайцы в городе – много. И в каждом из них – обыватели уже видят возможного боксёра, который ночью полезет с ножом. Это – настроение. Я с ним не борюсь – оно есть, и оно не моё. Но если – а я подчёркиваю, если – у нас в городе случится, не дай Бог, перестрелка с того берега, и в самой Благовещенской толпе пойдёт молва, что китайцы в городе – пятая колонна, – я не уверен, что смогу удержать казаков. Я их знаю двенадцать лет. Они в первом гневе – могут пойти сами. И тогда мои или Ваши приказы их не остановят. И тогда у нас будет – резня. И виноваты в ней – будем мы оба. С Вашей подписью, ваше высокопревосходительство.

Я выслушал. Он говорил – не от имени собственной готовности к резне. Он говорил – от имени человека, который видит, что его инструменты в деле могут оказаться не тем инструментом, которому он отдавал приказы. Это, по совести, было – серьёзное предупреждение, и я ему был – благодарен, что Грибский его сделал.

Он ждал моего ответа.

Я подумал минуту.

– Константин Николаевич. Спасибо за прямоту. У меня к Вам встречное предложение. Если у Вас есть основания опасаться, что в случае перестрелки с того берега самостоятельность казаков может выйти за пределы Ваших и моих приказов, – давайте мы это самостоятельность лишим почвы заблаговременно.

– Каким способом, ваше высокопревосходительство?

– Способ один. Если положение в городе обострится и появится реальная вероятность перестрелки – мы китайцев из самого города вывозим. Не «выгоняем», не «выселяем». Под охраной, под нашим присмотром, с обыкновенным имуществом, – переправляем за городскую черту, в специально подготовленный лагерь, на расстоянии в две-три версты от города, на нашей территории. Там мы их размещаем, кормим, охраняем – от обывателей, от казаков, от всего возможного. Когда положение успокоится – пускаем обратно. Нанесённый им ущерб – компенсируем из казны.

Я выдержал паузу.

– Это – не выселение. Это – эвакуация. По нашей инициативе, не по их вине, для их же безопасности. И – это решение принимаем мы вместе, и под моей подписью. Я Вас от ответственности избавлю целиком. Вы только подпишете моё распоряжение об обыкновенной хозяйственной операции – переезд жителей в лагерь, охраняемый военной силой. А сама эвакуация – будет проводиться войсками под моим командованием.

Грибский молчал минуту.

– Ваше высокопревосходительство. Это – другое. Это – приемлемо. И – простите за прямоту – это даже выглядит лучше, чем то, на что я бы решился сам, если бы пришлось.

– Спасибо, Константин Николаевич.

– Если позволите. Распоряжение об эвакуации – кто отдаёт? Я как военный губернатор?

– Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы – соисполнитель. Это – вне Вашей формальной ответственности.

Грибский кивнул.

– Хорошо.

Он помолчал. Потом – впервые с моего приезда – улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.

– Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц – переоценил.

– Приятно слышать.

– Я думал, Вы – приехали меня контролировать. А Вы – приехали мне помочь. Это разное.

– Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.

– В одном, ваше высокопревосходительство.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз – крепче, чем три недели назад.

Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.

– Михаил Иванович.

Он обернулся.

– Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал – про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Это – большая работа. Лагерь – это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это – двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это – кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это – суточный наряд в двести штыков. Это – медицинский отряд. Это – водовоз. Это – отхожие места. Это – подвоз дров.

– Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут – будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд – Вы. Медицинский отряд – Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую – и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.

– Ваше высокопревосходительство…

– Что, Михаил Иванович?

– Простите. Вы это – не вчера придумали.

– Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.

Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом – по-уставному кивнул.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Место мы нашли – за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города – сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации – большое расстояние, а для снабжения – близкое. Идеальное место.

– Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня – палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому – пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя – не виноватым, не ответственным, а – обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.

Зарубин ничего не сказал. Только – снова кивнул.

Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня – у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского – окно выходило на Амур, луна стояла над водой.

Я сел за стол. Достал тетрадь.

Открыл. Написал – последнюю запись за этот день:

«День тридцать второй. Грибский – подписал эвакуацию. Зарубин – начинает разметку. Лагерь – на Зее, в двух верстах. До первого выстрела – 19 дней. Если успеем – у нас не будет резни.»

Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.

И подумал – спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:

Если успеем.

Семь букв – а на них лежит сейчас всё.

Глава 12

В двадцатых числах июня я вернулся в Хабаровск.

Это была короткая поездка – меньше суток у Селиванова, разбор того, что происходит по округу, последние распоряжения по снабжению, и обратно в Благовещенск. Я в этих неделях ходил между двумя городами как маятник – два дня в Благовещенске, день в Хабаровске, и снова. На пароходе я работал, в Благовещенске я работал, в Хабаровске я работал. К концу июня у меня было такое чувство, что я в этом месяце всю жизнь прожил по третьему разу. И что я сейчас мог управлять округом во сне – да и управлял, в общем, иногда во сне.

К двадцать пятому июня в лагере на Зее всё было готово.

Палатки – тридцать штук, армейские, на сорок человек каждая, прибыли из Владивостока на пароходе двадцать первого. Колючая проволока – три тысячи саженей, с Хабаровска и Никольск-Уссурийского, привезена кружным путём, через Амурскую станцию. Кухня – походного образца, на две тысячи порций единовременно, развёрнута Якимовым через день после получения распоряжения. Колодцы – два пробурены казённым подрядчиком за неделю, вода чистая. Отхожие места – десять, на разнесённых местах. Дровяной запас – три недели, постоянная подвозка от лесопилки купца Громова из Покровки (того самого, кто выделил школу для девочек, и теперь – отдавал лес для лагеря по льготной цене, как казённому учреждению). Медицинский отряд – Кречетов с тремя фельдшерами и двумя аптекарями, в палатке-лазарете, с запасом медикаментов на три тысячи человек на месяц.

Кречетова я к этому моменту уже держал у себя в Благовещенске почти неделю, попеременно – то у Зарубина, то в нашем лагере на Зее. Он работал – по двенадцать часов в сутки, в простой рубашке, с засученными рукавами, без всяких генеральских или имперских церемоний. Один раз я зашёл к нему в палатку-лазарет – он сидел над ящиком с медикаментами, проверял каждый пакет с порошком на свет лампы, и шептал что-то про себя. Поднял голову, увидел меня.

– Ваше высокопревосходительство.

– Дмитрий Львович. Не утомились?

Он улыбнулся – короткой, скупой, чуть саркастической улыбкой.

– Утомился, ваше высокопревосходительство. Но это – хорошее утомление. Я давно так не утомлялся. Лет двадцать.

– Спасибо Вам.

– Не за что. Это – моя работа. Я её четверть века не работаю – а тут, наконец, работаю.

Я постоял минуту. Хотел сказать ему что-то ещё – что-то про то, что я Вам помню тот день в мае, когда Вы сказали – «человек на пределе», и что я Вам с тех пор за всё благодарен. Но не сказал. Не время было.

– Дмитрий Львович. Если пойдут раненые – у Вас есть всё?

– Всё, ваше высокопревосходительство. На триста раненых разом – я готов. На пятьсот – будет тяжело, но справлюсь. На тысячу – не справлюсь.

– Я постараюсь, чтобы было меньше тысячи, голубчик.

Он усмехнулся.

– Постарайтесь, ваше высокопревосходительство. Постарайтесь.

Я вышел.

К двадцать восьмому июня – за три дня до возможного начала событий – я отдал последние распоряжения. Зарубину – занять береговые позиции в полной боевой готовности с ночи на двадцать девятое. Кодинцову – артиллерия в постоянной готовности, расчёты у орудий. Атаманам казачьих сотен – сборы на случай тревоги, поднятие в любую минуту. Полицмейстеру Благовещенска – особая инструкция, по которой при первом же звуке артиллерии с того берега полиция начинает планомерный обход китайских кварталов с объявлением жителям о добровольной эвакуации. Чубарю в Покровку и атаманам других ближайших станиц – наряд по сотне на охрану лагеря, по очереди.

И – Грибскому. Грибский в эти дни работал – спокойно и хорошо. Он, я отметил, после нашего разговора об эвакуации стал – не другим, конечно, но более – ровным. У него ушла та аккуратная служебная спесь, с которой он встретил меня в первый день, и появилась – рабочая отзывчивость. Видно было, что человек снял с себя огромный камень. Я ему был – благодарен. Ему было – легче. И мне через него – тоже легче.

Тридцатого июня к вечеру я приехал в лагерь – лично, без свиты, с одним Северцовым. Хотел в последний раз посмотреть.

Лагерь стоял в две версты длиной – палатки в шесть рядов, между ними – улицы, посыпанные песком, освещённые жжёными фонарями. У каждого ряда – по две выгребные ямы, по бочке с водой, по медной колотушке для побудки. По периметру – три ряда колючей проволоки, два метра высотой. По углам – деревянные караульные вышки, высотой в три сажени, на каждой – двое казаков с винтовками. У ворот – съёмная решётка на засовах, чтобы при нужде впустить или выпустить людей быстро.

Я прошёлся по лагерю. Здесь ещё не было людей – палатки стояли пустыми, печки не топились. Но всё было – приготовлено. На столах в кухонной палатке – стопки эмалированных мисок, штабеля деревянных ложек. У казёнки – мешки с рисом, мукой, картошкой. В лазарете – Кречетовские полки с медикаментами, операционный стол, ножи в фарфоровом ящике с дезинфицирующей жидкостью. В военной палатке – две сотни винтовок Бердана для нестроевого казачьего наряда. В палатке для женщин и детей – тонкий слой сена на полу, накрытый чистым полотном. В палатке-канцелярии – тетради для записи имён прибывающих, чернильницы, перья.

Северцов шёл сзади, не вмешиваясь. Я по нему чувствовал – он понимал, что я хочу побыть со своими мыслями. Когда мы дошли до ворот, я остановился.

– Сергей Андреевич.

– Да, ваше высокопревосходительство.

– Я тут постою. Десять минут. Подождите меня в тарантасе.

Он наклонил голову и ушёл.

Я остался у ворот. Постоял. Посмотрел на лагерь – на ровные ряды палаток, на проволоку, на колодцы, на вышки. У меня в груди – было сложное чувство. С одной стороны, я смотрел и видел, что я подготовил концлагерь. Что я, советский генерал, коммунист, сын человека, погибшего под Курском, и брата, пропавшего без вести в сорок первом, в чужом теле в чужой империи – построил для четырёх тысяч мирных людей огороженное проволокой пространство, в которое их через несколько дней погонят казаки с винтовками. Это, голубчик, был – концлагерь. По всем признакам.

С другой стороны, я смотрел и видел, что я подготовил – спасение. Что эти четыре тысячи человек, которые иначе через два дня лежали бы на дне Амура, унесённые течением к китайскому берегу – окажутся живы. Будут есть рис из наших мисок, будут пить воду из наших колодцев, будут лечиться у Кречетова, будут кормить своих детей из наших запасов. И что после того, как кампания кончится – они вернутся в свои дома, в свои лавки, в свои огороды. Не все, конечно. Кто-то – погибнет от ранений, от болезней, от старости. Но большинство – вернётся.

Это, голубчик, было – что? Концлагерь со спасением? Спасительный концлагерь? Лагерь, который одновременно – и то, и другое?

Я не знал слов для этой штуки. У меня в советской памяти таких слов не было. У меня в советской памяти концлагерь – это нацистский Освенцим и японские лагеря в Маньчжурии. У меня в советской памяти лагерь со спасением – это что-то – невозможное, противоречивое, не имеющее имени.

И я подумал – стоя у ворот в темнеющий вечер тридцатого июня – что вот это, вероятно, и есть та работа, на которую я подписался. Делать невозможные, противоречивые, не имеющие имени штуки. Чтоб через сорок лет, когда мой отец будет умирать под Курском, ни на одном квадратном километре нашей советской земли не было – концлагерей. И чтоб вот этот лагерь на Зее – оказался последним русским лагерем, в котором я лично, моими руками, моей подписью, мою людьми – хотя и спас четыре тысячи человек, но и поставил их на сено за колючую проволоку.

Это был – мой счёт. Лично мой. Перед самим собой.

Я снял фуражку. Постоял ещё минуту с непокрытой головой. Потом надел и пошёл к Северцову.

В тарантасе по дороге обратно в город он мне сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

– Прошу.

– Я вижу, как Вам это даётся. Не легко.

– Сергей Андреевич. Это – не легко никому. Ни Вам, ни Грибскому, ни Зарубину. И – китайцам нашим – тоже не будет легко. Их через два дня погонят казаки с винтовками к воротам, в которые они никогда в жизни не входили. Им – будет страшно. И, может быть, кто-то из них – даже умрёт от страха, от усталости, от обиды. Я это всё понимаю.

– Но Вы это всё равно делаете.

– Да. Делаю. Потому что – другой вариант хуже.

Северцов кивнул. Помолчал. Потом тихо, но твёрдо сказал:

– Я с Вами, ваше высокопревосходительство.

Я посмотрел на него – в темноте, в свете тарантасного фонаря его серые глаза были тёмными. Серьёзными. Очень серьёзными.

– Спасибо, Сергей Андреевич. Это для меня – много.

Мы доехали до города молча.

Утром первого июля я был в штабе обороны Благовещенска – в том же кабинете Грибского, в его доме. Зарубин и Грибский сидели у стола, перед ними – карта города и река. Я пришёл в шесть утра, не дожидаясь чаю.

Над городом стояло тёплое, тихое утро – без ветра, с лёгким туманом над Амуром. Небо – высокое, голубое, без облаков. На столе – телеграмма от Чичагова, прибыла на рассвете: «Во Владивостоке всё спокойно. Японский флот в порту в обыкновенном составе». То есть южный фронт у меня – пока тих. Пока.

– Какие новости? – спросил я.

– На правом берегу – движение, ваше высокопревосходительство, – сказал Зарубин. – Зорька на батарее видела с полчаса назад: они к воде подвозили орудия. На колёсах, на лафетах. Мне доложили: четыре штуки, среднего калибра.

– Когда начнут?

– Я ставлю – сегодня к обеду. Может быть – раньше.

Я кивнул. Грибский, я заметил, был – очень спокоен. Он сидел в полной форме, белые перчатки лежали на столе, шашка – у бедра. Лицо – было серое, как всегда, но без того внутреннего напряжения, которое у него бывало раньше. Видно, человек сделал свою часть и теперь – ждал.

– Константин Николаевич. Объявляйте эвакуацию.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Грибский встал, вызвал полицмейстера. Тот появился через пять минут – толстый, краснолицый, с папкой подмышкой.

– Иван Григорьевич. Ввести в действие план «Б». По сигналу – обыкновенный полицейский обход китайских кварталов. С чтением распоряжения о добровольной эвакуации в безопасный лагерь. Везти на наших телегах, под нашей охраной, без принуждения. Кто откажется – оставлять в покое. Кто согласится – выводить за город к десяти часам утра.

– Слушаюсь.

Полицмейстер ушёл.

– Михаил Иванович, – обратился я к Зарубину. – Казачий наряд по плану «Б» – поднимайте.

– Слушаюсь.

Зарубин ушёл.

Мы остались с Грибским в кабинете вдвоём. Грибский ровным голосом сказал:

– Ваше высокопревосходительство. У меня к Вам – вопрос.

– Прошу.

– Простите за прямоту. Что Вам – известно? Я последние дни наблюдаю за Вами. Вы – действуете, как человек, который видел всё это раньше.

Я посмотрел на него. Грибский смотрел на меня. У него – на лице была не подозрительность. Уважение.

– Константин Николаевич. У меня в жизни был хороший преподаватель в академии. Он мне говорил: командир должен иметь привычку видеть в самом мирном моменте – самые тяжёлые варианты. И заранее прикидывать, как с ними справиться, если они придут. Вот я этой привычкой и руководствуюсь.

– Понимаю.

– И ещё, Константин Николаевич. Если что-то пойдёт сегодня не так – я не Вас обвиню. Я обвиню себя. Я – командующий округом, я – приамурский генерал-губернатор, я – наказной атаман трёх войск. Все ответственности – мои.

Грибский на секунду – встал, вытянулся, отдал мне честь. Не служебно, а – уважительно.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

И сел обратно.

В одиннадцать часов утра первый снаряд с того берега упал в Амур.

Я в это время стоял на берегу у пристани, с Зарубиным, смотрел в подзорную трубу на тот берег. Снаряд я увидел до того, как услышал – над водой поднялся столб воды, белый, высокий, в саженях двадцати от нашего берега. Звук дошёл – на полсекунды позже. Тяжёлый, глухой, с раскатом.

– Михаил Иванович, – сказал я, не отрывая трубы. – Открывайте огонь.

– Слушаюсь.

Зарубин поднял руку. Где-то на верхней батарее раздался короткий командный окрик. Затем – наш ответный выстрел. Залп. Снаряд пошёл – над рекой, к китайскому берегу, и упал – за пределами видимости, в самом Сахаляне. Через секунду – поднялся дымок. Попал.

Зарубин позволил себе короткую усмешку.

– Пирогов, ваше высокопревосходительство. Первым же выстрелом.

Началась перестрелка.

Описывать её детально я не стану. Это была – обыкновенная артиллерийская дуэль через реку, на расстоянии в две версты, с обеих сторон по четыре орудия. Длилась она часа два. Мы – попадали лучше, потому что у нас были более точные расчёты. Они – стреляли реже, потому что у них были менее обученные расчёты. К часу дня их огонь стал – редеть. К двум часам – почти затих. К трём часам – на их стороне видно было движение: они то ли убирали орудия, то ли заменяли расчёты.

За это время по Благовещенску прилетело – четырнадцать снарядов. Из них семь – упали в Амур, не дойдя до берега. Шесть – попали в город, причём пять – в безлюдные участки на окраине. Один – попал в дом купца Прохорова на Большой улице, разрушив крыло здания. Сам Прохоров был – в это время в магазине, не пострадал. Жена – тоже. Двое слуг – погибли. Это были – единственные жертвы среди русского населения.