Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Глава 6

Я не люблю пароходы.

Это, я думаю, осталось у меня от Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна моя – царство ей небесное, как тут принято говорить, я её на этом языке вспоминаю с непривычки в первый раз – Татьяну Ивановну на пароходах укачивало. Мы с ней на катере по Амуру в семидесятые ходили несколько раз, и каждый раз кончалось одинаково: она сидела на корме, бледная, держалась за поручень, я её обнимал, и мы оба молчали часа по два. После тех попыток она пароходов не любила, и я за ней – не любил тоже, по-семейному, как часто бывает. Вот теперь её нет, парохода я не видел двадцать лет, а нелюбовь осталась.

Тем не менее, в среду шестнадцатого мая я отбывал из Хабаровска в Благовещенск пароходом «Великій Князь Владиміръ Александровичъ» – старым, надёжным, амурского строительства, длиной в семьдесят с лишним сажен, двухпалубным, с большим колесом по бокам. Старый кучер казак, который меня привёз на пристань, цокнул языком, когда увидел пароход в дыму:

– Хорошее судно, ваше высокопревосходительство. На «Володимире» ходить – что в кресле сидеть. Не качает.

– Хорошо, голубчик. Спасибо.

Я с ним рассчитался, он отказался – не положено брать с генерал-губернатора, – я ему всё-таки сунул серебряный рубль за труд, он покраснел, поклонился и быстро уехал, чтобы я не успел добавить. Я остался у трапа.

Свита моя уже стояла на пристани. Северцов – со своей кожаной папкой, в дорожном кителе, спокойный, как всегда. Будберг – в новом, видимо, сшитом за два дня, штаб-офицерском кителе с поручиком на груди (он, оказывается, повышен был в апреле, я этого не знал, и оба воротниковых знака у него блестели по-новому). Артемий – в чёрной поддёвке, с двумя саквояжами на плече и моим портфелем в руке, тревожно оглядывался по сторонам. Артемий, я понял, на пароходе будет первый раз. У него на лице это было написано большими буквами.

И – вестовой казак из конвойной сотни, унтер по фамилии Гордиенко, рослый, с длинными малороссийскими усами, при шашке. Он стоял в стороне, держал двух коней под уздцы – моего ездового и своего собственного, мы их вели с собой в Благовещенск на случай нужды. Лошади мотали головами, не любили дыма от трубы.

– Поднимаемся, господа, – сказал я.

Поднялись. По трапу – медленно, по очереди. Капитан парохода – толстый, краснолицый, с густыми бакенбардами, в полуформенной куртке речного пароходства – встретил меня на палубе с поклоном.

– Ваше высокопревосходительство. Капитан второго ранга в отставке Афанасий Кузьмич Замятин, к вашим услугам. Каюты приготовлены, провизия загружена, пар разведён. Прикажете отчаливать или подождём?

– Отчаливайте, Афанасий Кузьмич. У меня времени мало.

– Слушаюсь.

Капитан крикнул что-то наверх, на мостик. Через минуту пароход дал низкий, длинный гудок – такой, что у меня в груди отозвалось – и медленно, с тяжёлым плеском колёс, отвалил от пристани. Хабаровск стал отступать. Соборная площадь с белым Успенским собором на верхушке, мой жёлтый дом по правую сторону от собора, штаб округа из тёмно-красного кирпича – всё это медленно, на глазах, уходило назад, становилось меньше, окутывалось утренней дымкой. Я стоял у борта и смотрел.

Пять дней назад я не знал, что у меня есть этот город. Сегодня я с ним прощался – на неделю, на десять дней, не больше – и у меня внутри было такое чувство, какое бывает у человека, который оставляет дом. Я к нему прирос. Это было странно, я это сам не ожидал.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал Северцов рядом. – Изволите в каюту, или на палубе постоите?

– На палубе постою, Сергей Андреевич. Каюта от меня не убежит.

И мы вдвоём с Северцовым стояли у борта, пока Хабаровск не скрылся за поворотом.

«Великій Князь Владиміръ Александровичъ» шёл вниз по Амуру, против правого берега, со скоростью шагов десяти в секунду – то есть, по моим прикидкам, узлов восемь, не меньше. Это для амурского парохода было хорошо. Ниже Хабаровска Амур был широкий, в иных местах в полторы версты, со множеством островов и проток, между которыми судно петляло, выбирая глубокую воду. Берега тянулись низкие, заросшие ивняком и тополем, кое-где – высокие сопки в дальнем плане, в синей дымке. На воде – никого, кроме редких рыбачьих лодок-долблёнок. С нашей палубы было видно, как в одной такой лодке гольд, в широкой соломенной шляпе, тянул сеть; он на нас не оглянулся.

Каюта моя оказалась хорошей – небольшой, чистой, с кожаным диваном вдоль одной стены, со столом и привинченным к полу креслом, с медным умывальником в углу и с маленьким окном на правый борт. Вторая каюта, поменьше – для Северцова и Будберга. Третья – для Артемия и Гордиенко с конями (кони, разумеется, были не в каюте – в трюме, в специально оборудованном стойле). На каждой двери – медная табличка с фамилией. Капитан расстарался.

Я разложил бумаги на столе. Селивановский план – переписанный набело, с моими поправками – лежал в портфеле, и я хотел его в дороге ещё раз перечитать. Письмо от Кречетова – он мне его прислал перед самым отъездом, с порошками от головы и с короткой запиской: «не забывайте пить воду и не пейте крепкого чая больше двух стаканов в день» – лежало в боковом кармане. Тетрадь с записями – в специальной кожаной обложке, на всякий случай за подкладкой пиджака. Карта округа – большая, складная – на столе, развёрнутая.

Я сел за стол, открыл карту, провёл пальцем путь. От Хабаровска вниз – четыре часа до устья Уссури. Дальше – двое суток вверх по Амуру до Благовещенска, против течения, с двумя ночёвками. Маршрут известный, наезженный, по нему со станицы в станицу ходили почтовые пароходы каждую неделю. Никаких приключений я не ждал. И не хотел.

После обеда – обед в кают-компании капитана, простой, без затей, рисовый суп с курицей и тушёная свинина с картошкой – я вышел на палубу. День стоял тёплый, ровный, с лёгким попутным ветром. Над Амуром летали чайки – крупные, серо-белые, с резким криком. Северцов сидел на палубной лавочке с книжкой в руках, читал. Будберг стоял у борта, курил трубку. Артемия не было видно – он, как мне доложил Гордиенко, уже два часа лежал в каюте лицом к стене, потому что его укачивало.

Я подошёл к Будбергу.

– Алексей Павлович. Не помешаю?

– Что вы, ваше высокопревосходительство.

Он отложил трубку, выпрямился. Я ему сделал знак – продолжайте курить, ничего страшного. Он чуть улыбнулся и снова поднёс трубку ко рту.

– Алексей Павлович. У меня к вам в дороге будет серьёзный разговор. Не сегодня. Сегодня – отдыхайте. Завтра у меня к вам несколько вопросов по Никольск-Уссурийскому отделу, у вас там, насколько я знаю, есть знакомые в гарнизоне. Хочу с вами их обсудить.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Будберг был – и это я уже успел оценить – человек с тем особенным качеством, которого нет у Северцова и которого, может быть, нет даже у Селиванова: он умел отпустить начальника. Не лезть с подобострастными вопросами, не пытаться угадать, что я ещё имел в виду, не висеть над душой. Сказали – слушаюсь, отошли – и я свободен. Это было ценно. С Северцовым у меня было иначе: Северцов всё время чуть-чуть наблюдал, не нарочно, по природе. Будберг просто служил.

Я постоял у борта, посмотрел на воду. Вода под колесом кипела белым, поднимала рябь, отбрасывала кружева. От воды пахло – холодной водой, илом, чуть-чуть тиной, чуть-чуть дымом из трубы. У меня в семидесятые рядом с Сибирцево ходили рыбаки на казачьих лодках, и от них пахло так же. Я закрыл глаза и подышал. Хорошо.

К вечеру мы стали на ночёвку у пристани Покровки.

Покровка – большая казачья станица, дворов на двести, на правом берегу Амура, в восьмидесяти верстах от Хабаровска. Стояла она открыто, на высоком яру, с белой деревянной церковью посередине и с длинным рядом изб вдоль берега. У пристани – два дощатых склада, лодки, сети, бочки. Кругом – поля, едва зеленеющие после посевной.

Капитан Замятин подошёл ко мне с фуражкой в руке.

– Ваше высокопревосходительство. На ночь стоим до утра. Если изволите сойти на берег – атаман уже извещён, ждёт вас в станичном правлении.

– Извещён?

– Так точно. Я с пристани в Хабаровске телеграфировал – обыкновенный порядок. Когда командующий идёт по Амуру, по станицам уведомляют.

– Понятно. Спасибо.

Я не помнил, чтобы я Замятина просил телеграфировать. Видимо, обыкновенный порядок и был обыкновенным. Я подумал – ну хорошо, посмотрим казачье правление в Покровке. Это, как раз, по части моей нынешней маски: командующий округом, наказной атаман трёх казачьих войск, инспектирующий по дороге станицу. Никаких сюрпризов. Я к этому был готов.

Я вышел на берег с Северцовым и Гордиенкой. Будберга оставил на пароходе – пускай дописывает донесения за день. Артемий всё ещё лежал в каюте лицом к стене.

На пристани меня ждал атаман – высокий, плечистый казак лет под пятьдесят, в синем чекмене с малиновым кантом, с серебряной шашкой на поясе, с густыми чёрными усами с лёгкой проседью. На голове – папаха, в руках – фуражка. Лицо у него было – лицо степное, с тёмным загаром, с морщинами от прищура, с крепкими скулами. Не то чтобы тёплое, не то чтобы недоброе – а такое, какое бывает у людей, привыкших к ответственности на людях.

– Ваше высокопревосходительство. Войсковой старшина Лука Тарасович Чубарь, атаман Покровского станичного округа. Хлеб-соль не приготовили, не успели – извините, бога ради. Приезд скорый.

– Не надо хлеб-соль, голубчик. Ничего я тут не торжественно. Просто прошёл бы по станице, посмотрел бы, как живёте, – и обратно на пароход. Поведёте?

Чубарь чуть удивился – но не подал виду. Видно было: ждал чего-то более парадного, готовил речь, а ему сказали – не надо. Он перестроился – это я по глазам прочёл – и кивнул:

– Поведу, ваше высокопревосходительство.

Мы пошли. Сначала – к станичному правлению, маленькому одноэтажному дому из тёмного бревна, с белыми ставнями и с шестом, на котором висел двуглавый орёл (флаг я не видел, наверное, по причине вечера сняли). У правления стояли несколько казаков – старики в синих чекменях, человек пять, специально, видно, собрались встречать. Поклонились мне по-стариковски, в пояс. Я ответил коротким наклоном головы, без шапки. Один из стариков – самый седой, борода до груди – подошёл, не спрашивая разрешения, со своей собственной мерой важности.

– Здоров, ваше высокопревосходительство.

– Здравствуй, отец.

– Я тут старшой по сходу. Зовут Игнат Андреевич, по фамилии Нагульный. У нас в станице – третий год просим о школе для девочек. У нас казачата мальчишки в школу ходят, а казачата девочки – нет. А ведь, простите, ваше высокопревосходительство, мать казачьего казачонка тоже грамотная нужна. Сколько раз просили – никак не двигается. Поможете, али как?

Я посмотрел на него. Седой Нагульный смотрел на меня в упор, не отводя глаз. Старик – настоящий, твёрдый, без всякой подобострастной мины. У меня внутри дрогнуло – узнал я этот взгляд. Так смотрел на меня в восемьдесят восьмом году в одной из деревень под Сибирцево старый председатель сельсовета, тоже бородатый, тоже с правом говорить с генералом по существу.

– Игнат Андреевич, – сказал я. – Школа для девочек – дело хорошее. Я вернусь в Хабаровск и узнаю, в чём задержка. Если в деньгах – найду деньги. Если в учительнице – найду учительницу. Если в здании – посмотрим, что можно сделать. Дайте мне две недели.

Нагульный кивнул. Не «спасибо», не «премного благодарны» – просто кивнул, как принимают деловое обещание от равного. И сказал:

– Хорошо.

На этом, по всему, закончилась наша церемония. Чубарь кашлянул деликатно – мол, пора дальше – и мы пошли по станице.

Станица оказалась обыкновенной казачьей: широкая улица, дома в один порядок, у каждого – палисадник, у каждого – баня сзади, у каждого – амбар, погреб, телега под навесом. У некоторых – флаг с перекрещенными шашками над крылечком. Дворы чистые, скот в загонах, лошади в табуне за станицей. По улице бегали дети – несколько мальчишек, в косоворотках, босиком, играли в какую-то игру с камешками. Завидев меня – остановились, замерли, проводили глазами. Я улыбнулся одному из них – мальчишка лет восьми, рыжий, веснушчатый, очень похож на Артемия в детстве, я подумал. Мальчик не улыбнулся в ответ, только смотрел.

Я зашёл в одну избу – попросил Чубаря выбрать наугад, без подготовки. Он привёл меня в дом некоего Ивана Кузьмича Лопаткина – пожилого казака, во дворе у которого как раз чинили телегу. Лопаткин, увидев генеральский китель, выронил молоток и вытянулся. Я ему успокоительно махнул рукой – продолжайте, голубчик. Он покосился на жену, которая выглянула из сеней с белым полотенцем в руках, и неуверенно продолжил. Я с ним поговорил минут десять – про урожай, про лошадей, про службу его старшего сына, который сейчас в Никольск-Уссурийском в сводном казачьем полку.

– Сын как пишет, всё ли ладно у него?

– Пишет, ваше высокопревосходительство, что служба тяжёлая. Прошлой зимой простудился, болел. Нынче, говорит, лучше. Жалованье получает исправно, благодарим.

– Кормят хорошо?

Лопаткин помедлил.

– Да как сказать, ваше высокопревосходительство. По-разному. То каша одна, то каша с мясом. Сыновьям нашим говорят – терпите, служба казачья.

– А офицеры?

– Офицеры, простите, ваше высокопревосходительство, разные. Командир сотни – добрый, душевный, имени правда не помню. Вахмистр – крут. Бьёт за провинности. Сын писал – раз ему по щеке съездили, что неправильно ремень подтянул.

Я кивнул. Не сказал ничего. У меня внутри щёлкнуло – это, голубчик, к завтрашнему. Я завтра в Благовещенске у Грибского и Зарубина об этом спрошу. Не возмущусь – но запомню. Это запас.

Вышли мы от Лопаткина с лёгким, чуть вязким сердцем. Чубарь смотрел в землю – он, я понял, сообразил, что я зашёл наугад и узнал, что у них в строевой части делается то, чего бы не следовало. Он, как атаман, за своих казаков отвечал и за свою станицу отвечал, и он сейчас был не в лучшем положении. Я ему сказал ровно:

– Лука Тарасович. Не переживайте. Я не за тем приехал, чтобы найти у вас непорядок. Я за тем, чтобы посмотреть, как у вас живётся. Я узнал, что у вас живётся обыкновенно, как у всех. Хорошо.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство.

Голос у него стал чуть мягче. Он понял, что я не буду делать выводов.

Мы дошли до конца станицы, постояли на круче над Амуром. Вид оттуда открывался – широкий, синий, с белыми полосками тумана над водой, с тёмной полосой китайского берега на той стороне. Чубарь долго молчал, потом сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. У нас в станице, как и в других по Амуру, все слышали про беспорядки в Чжили. Все ждут: что-то будет?

Я посмотрел на него. Он смотрел на тот берег.

– Лука Тарасович. Я вам отвечу прямо: пока не знаю. Но если будет – вас, казаков, поставят первыми. Это вы и сами понимаете. Я делаю всё, что могу, чтобы и поставить вас правильно, и снабдить, и не бросить. Это могу обещать. Большего обещать не могу.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство.

Он наклонил голову. Это, я понял, было всё, что он от меня ждал. Не лозунгов, не «Россия победит», не «китайцу мы хвост покрутим» – а одной простой человеческой фразы: я постараюсь не бросить вас. И чтобы это сказал человек, который мог это сказать с весом. Я вот сегодня ему такой фразой и заплатил за всё.

Мы вернулись на пристань. Я поднялся на пароход. Чубарь стоял на берегу, пока пароход не убрал трап. Когда мы стали отчаливать утром следующего дня, я его на пристани уже не видел – видимо, дела не позволили снова приходить. Но я через полчаса хода вспомнил о нём и подумал: вот, Сергей Михайлович. Вот тебе ещё одно лицо. Ещё один человек, за которого ты теперь отвечаешь. Ещё один Лопаткин, отец казака в Никольск-Уссурийском, который терпит вахмистра за неправильно подтянутый ремень. Ещё одна школа для девочек, которой нет. Ещё одна станица из ста, какие у тебя по краю. Бережёшь их? Береги, голубчик. Ради них ты тут.

Утром четверга мы пошли дальше – вверх по Амуру, к Благовещенску. Шли двое суток с одной ночёвкой, на этот раз – у пристани Михайло-Семёновской, поменьше Покровки, на левом берегу. Там я не сходил – было поздно, шли уже в темноте, остановились на час за дровами и пошли дальше. Я только постоял на палубе, посмотрел на огни в окнах – две дюжины их, не больше, тонкая россыпь желтых огоньков, как вышивка на чёрном бархате. И где-то там в этих огоньках жила ещё одна станица, ещё один атаман, ещё один Игнат Андреевич с просьбой о школе или о фельдшере или о новом колодце. Я ушёл в каюту.

Дни на пароходе проходили медленно, по-хорошему медленно. Я с Будбергом за это время успел обстоятельно поговорить о Никольск-Уссурийском – он мне рассказал про гарнизон, про офицеров, про настроение нижних чинов, которое было, по его сведениям, средним: служба тяжёлая, начальство несправедливое, по углам ропщут, до бунта не доходит, потому что некому возглавить. Я записал. Будберг говорил толково, без украшательства, и видно было, что он этих людей знает, и что он их в массе своей жалеет. Это была хорошая новость. Это был офицер, который в случае чего не посмотрит на подчинённых как на безликую массу.

С Северцовым на пароходе мы разговаривали меньше – он, я заметил, в дороге всегда уходил в книги и в свои собственные мысли, и не любил, когда его отвлекали. Это я уважал. Один раз только, на второй день, мы с ним стояли вдвоём на корме под вечер и смотрели, как солнце садится за дальние сопки, в сторону Маньчжурии. Северцов вдруг сказал – негромко, как бы про себя:

– Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость. Я последние дни всё думаю.

– О чём, Сергей Андреевич?

– О том, что страна у нас велика, и что мы по этой стране – как муравьи. Ходим по ней, переговариваемся, не охватываем. И вот стою я тут, на пароходе посреди Амура, и думаю – а ведь там, в Корее, в Маньчжурии, в Чжили, в Японии, – там тоже свои муравьи ходят по своим земным делам, и мы с ними скоро встретимся, и непонятно, хорошо ли это или нет.

Я посмотрел на него. У Северцова на лице было – не страх, не возбуждение, а тихое, печальное понимание. Так смотрят люди, которые увидели больше, чем хотели бы.

– Сергей Андреевич, – сказал я. – Это вопрос, на который у меня самого ответа нет. Я могу сказать только одно: те муравьи, которые на нашей стороне, – они мои. И я за них постараюсь. А остальное – будем смотреть.

Он кивнул. Помолчал. Потом, неожиданно для себя, кажется, добавил:

– Спасибо вам, ваше высокопревосходительство.

– За что, голубчик?

– За то, что вы это мне ответили – а не отчитали. Я бы при другом начальнике себе такого вопроса не позволил.

Я тоже помолчал. Потом – повернулся к нему, посмотрел внимательно. У Северцова на лице ничего не было, кроме обыкновенной его внимательности.

– Сергей Андреевич. Вы себе и впредь такие вопросы позволяйте. У нас служба впереди такая, что без таких вопросов мы из неё с ума сойдём.

Он наклонил голову. Это, я понял, для него было важно. Северцов потихоньку вырастал из адъютанта в собеседника. Это, в общем, была главная новость моей этой пароходной поездки. Я её и записал вечером в тетради коротко, одной строкой:

«Северцов начал спрашивать. Это хорошо».

Утром субботы, девятнадцатого мая, на горизонте показался Благовещенск.

Город стоял на левом берегу Амура – широко, на ровном месте, без сопок, с белыми и зелёными крышами в утреннем солнце, с двумя церквами, видимыми издалека, и с длинной набережной. По мере приближения становились видны пристань, склады, телеграфные столбы, заводская труба где-то в стороне. На реке – суда: два или три буксира, баржи, рыбачьи лодки. На правом, китайском берегу – низкое, неровное поселение, кажется, городок Сахалян, без всяких архитектурных претензий. И – что я отметил сразу – никаких признаков русского присутствия там, на правом берегу. Только китайские джонки у воды и какая-то вышка с флагом, цинским, видимо.

Я стоял на палубе и смотрел на город, в который мне предстояло войти как командующему, наказному атаману и приамурскому генерал-губернатору. Через сорок три дня этот город будет обстреливаться китайской артиллерией с того самого правого берега, и в нём будут происходить вещи, о которых я в своей реальной жизни читал в учебниках. Я знал об этом. Никто здесь ещё не знал.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал у меня за спиной Будберг. – Велите трапу подаваться?

– Велю, Алексей Павлович. Подавайте.

Пароход медленно подходил к пристани. Капитан Замятин крутил рулевое колесо на мостике, отдавал команды машине. Из трубы валил густой дым. На пристани уже была видна группа встречающих – несколько офицеров в полной форме, два или три чиновника в сюртуках, по краям – казачий караул в синих чекменях.

Я застегнул китель на верхнюю пуговицу. Поправил шпагу. Надел фуражку.

– Ну что, голубчики, – сказал я Северцову и Будбергу. – Поехали в Благовещенск.

И мы все трое спустились к трапу, под которым, на берегу, ждал военный губернатор Амурской области генерал-майор Константин Николаевич Грибский.