Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 358 страниц)

Кондратенко долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в серых глазах появилось то, что бывает у людей, которые понимают больше, чем им сказано.

Потом он сказал:

– Николай Иванович. Я Ваше предложение принимаю.

– Спасибо, Роман Исидорович.

– Один уточняющий вопрос.

– Прошу.

– Вы говорите «крупный передел». Что Вы под этим понимаете?

Я подумал. Подержал паузу.

– Роман Исидорович. Я под этим понимаю то, что Россия в нынешнем своём виде долго не продержится. Я Вам не пророк, я этого никому не предсказываю и не желаю. Я просто старый человек, который посмотрел много стран и много порядков, и я вижу, что у нас в стране сейчас собрался такой запас несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ, что этот запас в какой-то момент разрядится. Когда – не знаю. Как – не знаю. Какие у меня предчувствия – мои частные. Но я хочу подойти к этому моменту с людьми, на которых можно опереться. Чтобы разряд не привёл к худшему.

Кондратенко медленно кивнул.

– Я Вас понял. Я тоже об этом думал. Не в Ваших словах, но об этом же.

– Я знаю, что Вы думали.

– Откуда Вы знаете?

– Я Ваши работы по фортификации читал, Роман Исидорович. У человека, который пишет фортификацию так, как Вы её пишете, есть голова, которая шире своего предмета. Я по Вашим работам видел, что у Вас в голове есть и государственное.

Кондратенко чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, сухая, на одну секунду.

– Спасибо.

– Тогда мы с Вами договорились?

– Договорились.

Мы пожали руки.

Я вышел от Кондратенко в первом часу дня.

Северцов ждал меня в коляске у крыльца, с маленьким китайским мальчишкой, который ему рассказывал что-то на пиджин-русском. Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. Как?

– Хорошо, Сергей Андреевич. Очень хорошо.

– Едем обедать?

– Едем.

Мы поехали в Дом проезжающих. Дорога шла по гребню сопки, и слева открывалась гавань – длинная, узкая, с двумя проходами, с эскадрой на внутреннем рейде, с десятками малых судёнышек у причалов, со складскими навесами по берегам. На внешнем рейде стояли два корабля. Я их за окном коляски не разобрал, но по силуэтам было видно – крейсера. На севере, на сопках за городом, виднелись серые камни первых сухопутных фортов.

Это был Артур. Тот самый, про который я в моей советской жизни читал в книжке у торшера в апрельскую грозу, и про который я думал тогда: эх, ребята, туда бы, хоть рукой к карте дотянуться.

Я к карте дотянулся. Я в этой карте сидел. И я только что сделал в ней то, что в книжке у торшера никто не сделал.

Я подумал об этом – без торжества. У меня внутри было обыкновенное спокойствие, какое бывает у человека, выполнившего двухчасовую работу. Я её выполнил. У меня впереди – ещё.

В Доме проезжающих я пообедал, выпил порошки Кречетова, лёг на час отдыхать, как мне было прописано. Северцов сидел в моей комнате у окна с книгой, чтобы я не остался один. Я заснул быстро. И мне приснилась Татьяна Ивановна.

Это был тот сон, какого я давно ждал.

Татьяна Ивановна сидела на нашей кухне. Не на пристани, не на пароходе, а в нашей квартире, на улице Винокурова, на нашей собственной кухне, за нашим столом, с нашими старыми стаканами в подстаканниках. Перед ней стоял чай. За окном были обыкновенные подмосковные сумерки.

Она была не в синем платье, а в обычном своём домашнем халате. Седые волосы убраны на затылке в простой узелок. Очки в тёмной оправе на носу. Лицо чуть осунувшееся, как было в последний год её болезни, но без тяжести. Спокойное.

Она посмотрела на меня. Я сел напротив, через стол.

– Сергей.

– Таня.

– Ты сегодня сделал доброе дело.

– Я знаю, Таня.

– Я об этом тебе вот что хочу сказать. Ты три года живёшь чужую жизнь, и ты в ней сделал много. Но ты в этом теле начал считать себя одним только инструментом. Ты мне здесь нужен не как инструмент. Ты мне здесь нужен как ты.

Я смотрел на неё. У меня в этом сне ничего не сжималось. Я просто слушал.

– Сергей. Ты сегодня к Кондратенко пришёл не как Гродеков. Ты к нему пришёл как ты. И он тебя принял как тебя. Ты это сам понял?

– Понял, Таня.

– Тогда я тебе скажу самое важное. Ты не помрёшь в этом теле в тринадцатом году. Ты будешь жить дальше. Я тебя не зову. Я тебя из этого дела не забираю. Я тебе говорю одно. Ты живи. До конца. До того, до чего хочешь дойти. Я тебя там, у нас дома, всё это время жду. Я никуда не денусь.

– Таня. А ты как?

Она улыбнулась. Это была её обыкновенная домашняя улыбка, какую я не видел двадцать пять лет.

– Я хорошо, Сергей. Я очень хорошо. У меня тут не плохо. Тут спокойно. Тут ничего не болит. Тут я тебя жду, и я знаю, что ты придёшь, и я не тороплю.

– Я скоро.

– Не скоро. Долго. И не спеши.

– Не буду спешить, Таня.

– Я тебя люблю, Сергей.

– Я тебя люблю, Таня.

Она поднесла свой стакан к губам. Отпила. Я тоже отпил из своего. Чай был обыкновенный, со смородиновым листом, как она всегда заваривала.

Я проснулся.

В комнате было тихо. Северцов сидел у окна, читал. На улице за окном проехал извозчик; колокольчик дзынькнул и ушёл вдаль.

Я полежал ещё минуту с закрытыми глазами. Слёзы у меня по щекам шли тихо, без сжатия в груди, без давления. Я их не вытирал. Они мне сейчас не мешали. Они мне были по делу.

Потом я открыл глаза.

Северцов посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Вы плачете.

– Да, Сергей Андреевич.

– У Вас что-то болит?

– Ничего у меня не болит. У меня хороший сон был.

Северцов помолчал. Не спросил. Это было его обыкновенное.

– Который час, Сергей Андреевич?

– Половина четвёртого.

– Ещё полчаса полежу.

– Хорошо.

Я закрыл глаза. Думал.

У меня в моей советской памяти про Татьяну Ивановну стояло тяжёлое. Она умерла в декабре восьмидесятого, после двух лет болезни, которую я в последний год нёс на руках. Я её последние месяцы досматривал сам. Она ушла у меня на руках, в три часа ночи, на больничной койке, на которой её оставили долёживать после очередной выписки. Я в тот вечер сидел у неё, и она дышала тихо, ровно, потом всё реже, потом перестала. Я в этот момент держал её за руку. Рука у неё ещё была тёплая. Потом начала остывать. Я сидел до утра. Утром сестра пришла и оформила бумаги.

С того утра я тридцать пять лет помнил это и не говорил никому. Я в академии преподавал, я на даче читал, я в кресле под торшером спал в апреле девятисотого года. Я ни разу никому не сказал. Это было моё. И это было то, ради чего я в этой второй жизни в первые месяцы не плакал ни разу – потому что плакать было нельзя. Потому что если бы я заплакал тогда, я бы не справился. Я бы развалился.

Сегодня я заплакал.

Сегодня Татьяна Ивановна мне сказала «живи до конца» и «я тебя жду». Это значило две вещи. Первое – я не один. Я в этом теле, в этой жизни, в этой работе не один. Я работаю не для пустоты, не в одиночестве, не в отрыве от того, что у меня было раньше. У меня есть, к кому возвращаться. У меня есть, перед кем отвечать. Это не было пустое.

Второе – мне дано время. У меня впереди не три года и не пять. У меня впереди столько, сколько мне нужно, чтобы дойти. Татьяна Ивановна меня в декабре тринадцатого года, по реальной хронологии Гродекова, не позовёт. Она меня позовёт, когда я сам уже всё сделаю.

Это был дар. Это был самый большой дар, какой эта вторая жизнь мне могла принести.

Я лежал ещё двадцать минут, не двигаясь, с закрытыми глазами. Потом встал. Умылся холодной водой. Северцов посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Лицо у Вас другое.

– Да, Сергей Андреевич.

– Это хорошо?

– Это хорошо.

Я оделся. Мы пошли вниз ужинать.

Вечером я писал письмо Линевичу.

Письмо я писал по обыкновенной почте, не шифрованной, потому что в нём не было ничего тайного. В нём было о том, как я доехал до Артура, как принял меня Стессель (об этом я писал коротко, без оценок), как у меня прошёл сегодняшний разговор с Кондратенко (об этом я писал подробно, по форме, как старший товарищу), и о моём общем впечатлении от крепости (она в худшем виде, чем я ожидал, но Кондратенко в ней есть, и пока Кондратенко в ней есть, есть и крепость).

К концу письма я добавил одну строку, которую Линевич, я знал, поймёт.

'Николай Петрович. Я Вам в Харбине обещал, что буду себя беречь. Я Вам обещание исполняю. У меня сегодня обошлось без приступа, я порошки принял, я полежал по предписанию. Поклон Вам от меня и от Сергея Андреевича.

Ваш – Н. Гродеков'.

Запечатал. Передал Северцову с просьбой отправить с утренней почтой.

Сел писать второе письмо. Это было Кречетову в Хабаровск. Я ему писал – коротко, по-доверительному, как пишут врачу. Что я доехал, что у меня в Харбине доктор Бондаренко осмотрел и прописал нитроглицерин в каплях на случай приступа. Что в Артуре у меня обошлось. Что я порошки принимаю обыкновенно, утром и вечером. И что я сегодня впервые за три года увидел сон, после которого мне стало лучше, а не хуже, и я об этом ему пишу, потому что подозреваю, что лучшие из лекарств – не на полке.

Подписал, запечатал, передал Северцову.

Потом сел писать третье. Это было Селиванову, шифрованное, по делу. Списки материалов от Кондратенко я добавил отдельно. Распорядился: сто пятьдесят тысяч из чрезвычайного фонда округа, по моему имени, через подрядчика Беккера во Владивостоке, на адрес Артура, с переадресовкой при отгрузке. Беккеру лично от меня частное письмо с обозначением, что груз идёт по моему обыкновенному поручению, без объяснений причин. Селиванову – общее распоряжение и шифр для дальнейшей связи с Кондратенко напрямую.

Подписал, запечатал, отдал.

Северцов с тремя пакетами вышел в дежурную канцелярию Дома проезжающих, где сидел казачий курьер, готовый везти ночным поездом обратно к Линевичу.

Я остался в комнате один. Подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари. По мостовой шёл патруль из четырёх солдат с винтовками на плече. Над домами поднимался ровный дым от множества труб, потому что вечер был морозный.

Я подумал, что у меня сегодня был хороший день.

Один из тех очень редких дней, когда всё, что было задумано, исполнилось без сбоев. Кондратенко принят. Шварц приведён. Форт номер два – на пути к усилению. Витгефт намечен на завтра. Татьяна Ивановна сказала «живи». У меня в груди не давит, и я спокоен.

Я отвернулся от окна. Сел к письменному столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«13 февраля. Артур. Кондратенко принят как товарищ. Форт номер два – Шварц доложил, Кондратенко распорядился, цемент пойдёт через Беккера. Витгефт – завтра. Татьяна Ивановна – приходила. Сказала: живи».

Закрыл тетрадь. Сунул в ящик.

И впервые за все три года в этой жизни – лёг спать без того тяжёлого ощущения долга, которое у меня обыкновенно лежало в груди вечерами. Сегодня – было – просто хорошо.

Тоже, в общем, по уставу.

Глава 8

На «Аскольд» я приехал четырнадцатого февраля в одиннадцать утра.

«Аскольд» стоял на внутреннем рейде у второго мола, в стороне от главной линии кораблей. Это был крейсер первого ранга, бронепалубный, с пятью трубами, недавно вошедший в строй, по силуэту вытянутый и узкий, как длинный нож, лежащий на воде. Я к нему подошёл на портовой шлюпке вместе с Северцовым; шлюпку правил китайский матрос-перевозчик, и мы заплатили за переправу обыкновенные двадцать копеек, как простые пассажиры.

На трапе нас встретил вахтенный мичман. Доложил по форме. Я ему ответил коротко. Поднялись на палубу. Меня провели в адмиральский салон.

Витгефт ждал меня у длинного стола, заваленного картами. Он был в обычной флотской тужурке, без аксельбантов, без всякой парадности. Лицо у него в утреннем свете показалось мне ещё длиннее, чем за столом у Стесселя; нос ещё тоньше; под глазами лежали серые тени. Это был человек, который мало спал.

– Николай Иванович.

– Вильгельм Карлович.

Мы пожали руки. Витгефт указал на кресло у окна, на котором не лежало карт.

– Прошу. Чая принесут.

Я сел. Северцов остался у двери.

– Сергей Андреевич, проходите тоже, – сказал Витгефт. – У меня от Николая Ивановича секретов нет.

Северцов подошёл, поклонился, сел в углу с записной книжкой на колене.

Принесли чай. Витгефт сел напротив меня. Долго молчал, медленно мешая ложечкой. Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Я Вас не задержу обращением. У меня к Вам есть полтора часа, не больше; в час я должен быть в портовой канцелярии. Поэтому я Вас прошу: говорите со мной прямо. Я к этому привык, в петербургских манерах я не нуждаюсь.

Я кивнул.

– Хорошо, Вильгельм Карлович. Тогда сразу. Я вчера говорил с Кондратенко. Мы с ним договорились по двум вопросам: о строительных деньгах и о форте номер два. О деньгах он Вам расскажет сам. О форте номер два у нас вышло, что два каземата на восточном фронте построены с прочностью на тридцать процентов ниже проектной. Это будет исправлено в полтора-два месяца.

Витгефт чуть наклонил голову.

– Хорошо. Спасибо за сведения.

– Теперь к Вам. У меня к Вам несколько частных вопросов. Я Вам скажу заранее: если в каком-то из них я выйду за рамки своей компетенции, останавливайте меня. Я приамурский генерал-губернатор, не моряк, и в Ваших делах могу быть наивным.

– Останавливать не буду. Спрашивайте.

Я посмотрел на него.

– Старк болен и не выходит. Алексеев в Мукдене. Кто реально командует эскадрой в эти недели?

Витгефт ответил не сразу. Помешал чай.

– Реально командую я. По бумагам Старк ещё командующий, по факту он на больничном с конца января и едва ли встанет до возвращения Макарова. Алексеев в наши тактические распоряжения по эскадре не вмешивается, потому что считает себя начальником стратегическим, а не оперативным. Витте писал государю, что командующим эскадрой нужен Макаров; государь согласился, Макаров двадцать четвёртого выехал. До его прибытия – я. С половины февраля.

– И что Вы сейчас делаете?

– Я Вам отвечу одной фразой. Я сейчас стараюсь, чтобы за те три недели, которые остаются до прибытия Макарова, эскадра не потеряла ещё одного корабля.

– И как у Вас получается?

Витгефт чуть усмехнулся.

– Получается. На внешний рейд я с двадцать восьмого числа не выпускаю ни одного крупного корабля. У меня там только миноносцы и «Новик», чтобы прикрывать вход в гавань. Все остальные на внутреннем рейде, под бронёй мола. Тральщиков у меня нет, поэтому ежедневно три миноносца ходят с волокушами, проверяют фарватер; за две недели подняли семнадцать японских мин. Семнадцать, Николай Иванович. У меня под носом, в нашей собственной гавани, японцы выставили семнадцать мин, и если бы мы их не сняли, у нас на каждой из них могло подорваться по кораблю.

– Кто их выставлял?

– Японские катера, малыми группами, по ночам. Я предполагаю, что у них есть база на одном из китайских островков южнее Эллиот. Я туда отправил вчера ночью два миноносца на разведку, жду доклада к вечеру.

Я отложил чашку.

– Вильгельм Карлович. У меня к Вам по этой ситуации одно соображение, и я бы хотел, чтобы Вы его взвесили.

– Слушаю.

– Когда Макаров прибудет, он, я предполагаю, захочет вернуться к тому, к чему привык: к активному выходу эскадры в море, к маневрированию, к учебным стрельбам с боевой стороны. Это его обыкновенный стиль. По моим сведениям из газет и из частной переписки, Макаров считает, что пассивная оборона флота под броней молов есть преступление перед русским флотом и перед русской традицией. Он будет рвать пассивность.

Витгефт кивнул.

– Я это знаю про Степана Осиповича. Я с ним служил в восемьдесят шестом году, я его помню.

– Тогда я Вас прошу. Когда Макаров приедет, Вы ему до выхода в море обстоятельно покажите Вашу карту со семнадцатью минами. Покажите ему, где они стояли, как Вы их снимали, и где, по Вашим данным, японцы их ещё могут выставить в ближайшие недели. Если он после этого всё равно захочет выходить в море, пусть выходит. Но пусть сначала увидит карту.

Витгефт долго смотрел на меня. Потом сказал:

– Николай Иванович. Вы мне говорите это, потому что у Вас есть предчувствие?

– Я Вам это говорю, потому что у меня в моей долгой службе был случай. В Бухарской экспедиции в восемьдесят седьмом году один наш отряд прошёл по тропе, которую за день до этого разведка указала как чистую. Под отрядом разорвалось трое из десяти. Не из-за того, что разведка соврала, а из-за того, что туркмены подкладывали свои фугасы каждую ночь, заново, по тем же тропам, где днём проходила разведка. С тех пор я к разведке отношусь так: вчерашняя разведка вчерашнего дня. Сегодня под Вами уже может быть новое. Если японцы за две недели поставили семнадцать мин, они за следующую неделю поставят ещё. Я Вам не пророчествую, Вильгельм Карлович. Я Вам пересказываю мой опыт.

Витгефт долго молчал.

Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Я Степану Осиповичу карту покажу. Я Вам обещаю.

– Спасибо.

– И ещё. Если Вы мне разрешите. Я к этой карте добавлю фразу. Я ему скажу: «Николай Иванович Гродеков, приамурский генерал-губернатор, прислал мне частное предупреждение, что у японцев под Артуром возможно крупное минное хозяйство, и просит обращаться с выходом в море осторожно». Если я Степану Осиповичу скажу это от Вашего имени, он отнесётся серьёзнее, чем если бы я говорил от своего. Степан Осипович моряков уважает, но генералов слушает.

– Скажите от моего имени. Я разрешаю.

– Спасибо.

Мы помолчали. Я выпил остывший чай.

– Вильгельм Карлович. Второй вопрос. У Вас с морским начальством наверху, с Алексеевым и с морским министерством в Петербурге, обыкновенно как?

Витгефт чуть скривил губы.

– Обыкновенно – никак, Николай Иванович. Я двадцать пять лет в морском ведомстве, я не выслужился ни в одно из течений. Не люблю Авелана. Не угоден Алексееву. У меня есть один тихий доброжелатель, адмирал Бирилёв, начальник морских сил Балтики, мой однокашник по корпусу. Через него у меня выходит в Петербург моя писанина. Других связей нет.

– А по Тихому океану?

– По Тихому океану у меня хорошо со штабом эскадры. Капитан первого ранга Эссен на «Севастополе» – мой человек, я ему верю как себе. Капитан Иванов на «Палладе» – тоже мой. Чухнин на «Громобое» во Владивостоке – мой по старой дружбе. С Иессеном у Чичагова я связь установил через Старка ещё в декабре. По нижним чинам у меня нормально. По мичманам и лейтенантам нормально. Проблемы у меня с командирами кораблей второго ряда, которые ставленники Алексеева, и с самим Алексеевым.

– Что у Вас с Алексеевым по существу за разногласие?

Витгефт усмехнулся.

– У меня с Алексеевым, Николай Иванович, разногласие простое. Он считает, что я не должен возражать ему. Я считаю, что я должен. На этом мы остановились ещё в декабре, когда я ему написал записку о неготовности эскадры к ночной атаке. Записку он положил в стол, мне устно через Молласа передал, что я не понимаю стратегической обстановки, и просил впредь не утруждать его подобными бумагами. Я записку повторил в письменном виде ещё двадцать пятого января. Алексеев не ответил. Двадцать седьмого японцы напали, и мы потеряли два броненосца на полгода. Он мне после этого не сделал ни одного замечания и не написал ни одной строки. Я понимаю это так, что он считает себя обыграным и сейчас собирает на меня компромат, чтобы свалить.

– И сколько Вам осталось до того, как он соберёт?

Витгефт пожал плечами.

– Может быть, месяц. Может быть, до прибытия Макарова. Когда Макаров приедет, я ему передам командование официально и уйду на «Севастополь» под Эссена. Я к этому готов.

Я наклонился вперёд.

– Вильгельм Карлович. У меня к Вам предложение, которое Вы можете отклонить.

– Слушаю.

– Если Алексеев Вас попытается убрать раньше Макарова, я хочу, чтобы Вы знали: у меня в Петербурге есть прямой выход на государя через Куропаткина, и я этим выходом могу воспользоваться. Я не буду этого делать, если Вы сами не попросите. Но если Вы попросите, я попрошу Куропаткина задержать Ваше смещение до Макарова, и Куропаткин это сделает.

Витгефт долго молчал. Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. Я Вашему предложению удивлён. Я с Вами впервые говорю. И Вы мне предлагаете заступничество перед государем.

– Я Вам предлагаю не заступничество. Я Вам предлагаю, чтобы Вы три недели до Макарова не были выкинуты по политическому капризу одного человека, и чтобы эти три недели у эскадры был командующий, который Вы. Я это Вам предлагаю, потому что вчера за столом у Стесселя Вы по двум вопросам сказали то, что думали, а не то, что было удобно. Это много, Вильгельм Карлович. Это в нынешнем нашем военном собрании – мало кто. Я хочу, чтобы Вы остались на месте.

Витгефт долго смотрел на меня. У него на длинном лице ничего не двигалось, но в глазах появилась усталость, перешедшая в что-то спокойнее.

– Николай Иванович. Если Алексеев меня попытается убрать раньше Макарова, я Вам телеграфирую одно слово: «Прошу». По шифру, который мы с Вами сейчас же установим.

– Договорились.

– Это много для меня. Я к этому не привык.

– Привыкайте. Я Вас в кругу своих людей считаю с сегодняшнего утра.

Витгефт чуть улыбнулся. У него улыбка была тонкая, недолгая, как у человека, который улыбаться разучился.

– Спасибо, Николай Иванович.

Мы посидели ещё с полчаса. Витгефт показывал мне на карте расположение эскадры, обороны входа в гавань, дозорные точки. Я ему рассказал, что у меня во Владивостоке Чичагов держит особый порядок: миноносцы Иессена работают по перехвату японских транспортов в Корейский пролив, и за прошлую неделю потоплено три парохода, повреждён крейсер «Идзумо». Витгефт это знал по донесениям Старку, но из моих уст услышал подробности, которые в донесениях не были.

– Чичагов у Вас работает хорошо.

– Чичагов у меня работает по уставу.

– У него во Владивостоке всё гладко?

– У него всё гладко в той мере, в какой это возможно во Владивостоке. Морской министр Авелан два месяца назад послал ему запрос: «Объясните, почему Ваш отряд тратит уголь сверх нормы». Чичагов ответил коротко: «По охоте». Авелан ему больше не пишет.

Витгефт усмехнулся.

– Это хорошо.

– Это в моём стиле.

– Я заметил.

В двенадцать сорок мы закончили. Я встал. Витгефт встал тоже. Мы условились о шифре – простом литерном, который Северцов записал в свою книжку. Витгефт дал мне свой личный сигнал – слово «Аскольд» с числом дня. Я ему дал своё – «Хабаровск» с тем же.

На прощание у трапа Витгефт сказал тихо, так, чтобы вахтенный мичман не услышал:

– Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня дома, в Петербурге, на Английском проспекте, в квартире на втором этаже, в столе у меня лежит тетрадь. В этой тетради я двадцать лет пишу мысли. Не служебные, а свои. О флоте, о государстве, о том, куда мы все идём. Я её никому не показывал. Я её и Вам не покажу сейчас. Но я Вам сейчас её упомянул. Если со мной что-нибудь случится, и если Вы окажетесь у моей вдовы, попросите её отдать Вам эту тетрадь. Я ей сегодня же напишу, чтобы она знала.

Я посмотрел ему в глаза.

– Вильгельм Карлович. Не нужно её упоминать. С Вами ничего не случится в ближайшие три недели. Я Вам это обещаю.

Витгефт чуть улыбнулся.

– Это много, Николай Иванович. Но всё-таки я Вам её упомянул. Это моя страховка.

Мы пожали руки.

Я спустился по трапу в шлюпку. Северцов сел рядом. Китайский матрос-перевозчик отвалил.

Я смотрел на «Аскольд», уплывающий за корму. Длинный, пятитрубный, серый, с тонкой белой полосой по борту. Витгефт остался стоять у трапа в своей тужурке, маленькой фигурой над высоким бортом. Через минуту он повернулся и ушёл вглубь корабля. Шлюпка пошла к молу.

Северцов посмотрел на меня.

– Николай Иванович. У Вас обыкновенный обманчиво спокойный вид. Вы что-то решили.

– Решил, Сергей Андреевич. Я Витгефта взял в круг.

– Это много за один разговор.

– Я знаю. У меня сегодня второй раз подряд за два дня сделалось то, что в Хабаровске я готовился делать месяцами. Иногда так бывает.

– Кречетов мне велел напомнить про порошки.

– Принял утром. Приму вечером. Скажите Кречетову, что я выполняю.

– Скажу.

Мы дошли до мола, высадились, поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я думал – над тем, что мне Витгефт сказал в последний момент про тетрадь. Это была у него обыкновенная стариковская страховка. Я его понимал. У меня самого в Хабаровске в шкафу стояла моя тетрадь, и я её тоже не показывал никому. Я её только себе показывал. И я в эту минуту в шлюпке подумал, что у каждого из нас, кто несёт это бремя – тех, кто слишком много видит и кому не с кем поделиться – есть такая тетрадь. У Витгефта на Английском проспекте. У меня в Хабаровске. У Гольдмана, я уверен, тоже есть, в его аптеке на Литейном. У Кречетова, я думаю, нет – у Кречетова всё в голове, он другой человек. У Селиванова, я не знаю, может быть, есть.

«Это, голубчик, и есть твой круг, – подумал я. – Все люди с тетрадями. Все люди, которые носят непереданное в себе, и которые ищут, кому передать, прежде чем умрут. Я для них – тот, кому можно передать. Они для меня – те, кому я передам, когда сам устану».

Это была мысль, на которую у меня в груди немножко стало теплее.

В Артуре я пробыл ещё пять дней.

За эти пять дней я сделал три вещи.

Первая – закончил с Кондратенко. Мы виделись ещё дважды. Один раз он мне показывал крепость по верхнему фронту, на конной прогулке от форта номер три до Куропаткинского редута и обратно. Это была не инспекция – это была обыкновенная поездка двух старших офицеров по объекту, в которой я слушал, а он рассказывал. Я задавал вопросы по существу: где у него самые тонкие места, где у него самые сильные. Он отвечал прямо. У него самое слабое место было – связь между сухопутным фронтом и портовой стороной; они с Стесселем сидели каждый в своей канцелярии, и переписка между ними была через адъютантов. На этом я ему пообещал помочь – через Витгефта установить прямую связь морского отделения с сухопутным, минуя Стесселя. Кондратенко кивнул.

Второй раз мы виделись у меня в Доме проезжающих. Он зашёл вечером, без объявления, на час. У меня к тому времени уже был ужин на столе для нас двоих – Северцов догадался приготовить. Кондратенко выпил со мной одну рюмку водки, поел горячего, поблагодарил. Сказал короткое:

– Николай Иванович. Я Шварца сегодня ввёл в курс, что мы с ним отныне работаем парой. Он у меня будет старшим инженером по всему восточному фронту. Это смещение положения, к которому он сам никогда бы не пришёл. Он мне в ответ сказал: «Спасибо, Роман Исидорович. Я и не верил, что доживу до такого назначения». Это, Николай Иванович, было сегодня вечером главное событие в крепости.

– Я рад, Роман Исидорович.

– Я тоже.

Мы пожали руки. Он ушёл.

Вторая вещь, которую я сделал за пять дней – продолжил разговор с Витгефтом по уже частному каналу. Мы условились, что я ему буду телеграфировать раз в три дня, не по службе, а по обыкновенной частной переписке, с условным шифром. Я ему телеграфировал из Артура: «Артур чувствую хорошо тчк погода устойчивая тчк Гродеков». Это было – у меня всё в порядке, никаких новостей. Он мне ответил: «Аскольд приветствует тчк Витгефт». Это было – всё спокойно, минного хозяйства новых пока не обнаружено.

И третья вещь – я провёл за эти пять дней встречу со Стесселем. Это была встреча, к которой я готовился без всякого удовольствия. Стессель прислал мне приглашение «на обстоятельный разговор по обороне крепости». Я понимал, что это значит – Стессель чувствовал, что моя поездка в Артур идёт через его голову, и хотел перехватить. Я приехал к нему в его дом утром семнадцатого, в назначенный час.

В его кабинете лежали на столе бумаги. Карта крепости, какие-то ведомости, переписка с Алексеевым. Он встретил меня уже не так радушно, как четырьмя днями раньше. Он сел за стол, я сел напротив. Он начал.

– Николай Иванович. У меня к Вам разговор. Я знаю, что Вы за эти дни в крепости работаете. Я Вам не препятствую – Вы старший в чине, у Вас рескрипт государя. Но я Вам в одном замечу. Я здесь комендант крепости. Все деньги, какие в крепость поступают, должны проходить через мою канцелярию. Я слышал, что Вы Кондратенко обещали сто пятьдесят тысяч рублей через подрядчика во Владивостоке. Я Вас попрошу проводить эти суммы через мою канцелярию, а не напрямую через Кондратенко.

Я посмотрел на него ровно.

– Анатолий Михайлович. Это деньги из моего окружного чрезвычайного фонда, не из казны крепости. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно. Эти деньги Вашей канцелярии не подведомственны. Я Вам это говорю с уважением, но твёрдо.

Стессель чуть побагровел.

– Николай Иванович. Это нарушение порядка. Я обязан буду доложить в Петербург.

– Докладывайте. Я Вам только посоветую сначала прочесть мой рескрипт. Копия его у Вас, я знаю, в шкафу с октября позапрошлого года. Если Вы её не помните, перечитайте сегодня вечером. После прочтения, если Вы всё же сочтёте нужным доложить, доложите. Я Вам в этом не препятствую.

Стессель помолчал. Потом сказал тише:

– И всё-таки. Когда я прошу денег у Алексеева, мне отказывают. Когда Кондратенко просит, ему отказывают. А Вы, мимо нас всех, через свой фонд, через своего подрядчика, через Владивосток, привозите сто пятьдесят тысяч. Это что – порядок?

– Это, Анатолий Михайлович, не порядок. Это исключение, которое разрешено мне рескриптом. Я этим исключением сегодня пользуюсь. Завтра я этим исключением могу не воспользоваться. Сегодня – пользуюсь. Я это делаю не Вам в обход, а крепости в подмогу. Если Вы это так понимаете, я Вам только благодарен.

Стессель долго молчал. У него на красном лице шла борьба двух чувств: уязвлённости и расчёта. Расчёт победил.

– Николай Иванович. Я Вам докладывать в Петербург не буду. Я Вам только скажу одно. Я Вас на территории моей крепости впредь буду рассматривать как старшего, но прошу учитывать, что у меня есть моя ответственность.

– Учитываю, Анатолий Михайлович. Я Вашу ответственность не подрываю. Деньги пойдут на работы, которые Вы первый назвали бы необходимыми, если бы Вам кто-нибудь их предложил. Дополнительный слой бетона на двух казематах форта номер два. Усиление двух промежуточных батарей. Проволочные заграждения на трёх верстах фронта. Это работы, по которым Вам стыдиться не за что. Когда Артур выдержит, Вам слава.

Это было – лесть. Грубая, открытая, на ладони. И Стессель её принял.

– Когда Артур выдержит, мне слава. Это правда, Николай Иванович.

– Правда.

Мы расстались формально-вежливо. Я ему пообещал, что не буду больше делать через его голову ничего, что можно сделать через него. Он мне пообещал, что не будет вмешиваться в мои поездки к Кондратенко и Витгефту.

Это, я понимал, было – рабочее равновесие. Стессель оставался Стесселем, и от него любая помощь была бы слабой. Но он перестал мне мешать. Этого мне в этот февраль было достаточно.

Девятнадцатого февраля я уехал из Артура.