Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Глава 5

Утро четверга было тихое, тёплое, после вчерашнего дождя.

Я проснулся в шестом часу – сам, без Артемия – и долго лежал, глядя в потолок. По потолку, через щель в шторах, шла полоска утреннего солнца, дрожащая, тонкая, как лезвие. На улице было ещё спокойно, только пристань уже работала – слышен был плеск воды о деревянные сваи и негромкие голоса грузчиков. Где-то пела птица – небольшая, тонкая, незнакомая мне по голосу. Я слушал минут десять, не вставая. Потом подумал: пора.

Сегодня надо было садиться писать Куропаткину.

Я встал, побрился, оделся. Артемий внёс чай и почту – обычную утреннюю стопку, с пометкой Соломина «по важности». На самом верху – телеграмма из Владивостока, от Чичагова, рутинная недельная сводка. Я её просмотрел. Чичагов докладывал: за неделю в порт пришло двенадцать иностранных судов, в том числе три японских; на Владивостокскую крепость дополнительно поступило сто шестьдесят пудов пороха; интендантство просит увеличить ассигнование на муку для гарнизона; стрелковая команда крепости проходит обыкновенные летние стрельбы; работа Восточного института идёт обыкновенно, профессор Позднеев докладывает об открытии набора будущего учебного года. Всё мирно, ровно, по делу, без всякой тревоги. Чичагов из Владивостока ничего особенного не видел. Это меня, по совести говоря, насторожило больше, чем если бы он прислал тревожную депешу. У него под боком сидит японский консул, у него в порту стоят японские корабли, у него в реальном училище учатся дети японских коммерсантов – и он ничего тревожного не сообщает. Это значит, что японцы пока тихо. И значит, у меня действительно есть пятьдесят с чем-то дней, как я и считал.

Я отложил Чичаговскую телеграмму. Подвинул на её место чистый лист бумаги и письмо Куропаткина, перечитал ещё раз – медленно, с расстановкой. Письмо было короткое, ясное, требующее ответа в две недели. Государь обратил высочайшее внимание. Министр просит представить соображения. Срок – две недели.

Хорошо. Поехали.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу. Подержал над листом.

Подумал. Опустил перо.

И тут же понял, что писать прямо сейчас – не получится. У меня в голове было слишком много. Я знал слишком много. Я знал, что в Чжили будет резня летом, я знал, что наши там потеряют немного людей, но получат большую кампанию, я знал про Благовещенск и про Цицикар, про Реннекампфа и про штурм Айгуни, про послевоенные переговоры и про окончательный текст договора с Китаем тысяча девятьсот первого года. Я всё это знал – и я не имел права писать об этом Куропаткину, потому что Куропаткин этого знать не мог. Куропаткин, как и любой нормальный человек в Петербурге, мог только догадываться. И мне сейчас надо было – сесть и письменно догадываться вместе с ним. И каждое моё предложение должно было звучать как догадка осторожного человека, а не как знание человека, у которого в столе лежит «Описание военных действий 1900 года».

Это, голубчик, не так-то просто.

Я отложил перо. Встал. Прошёлся по кабинету. У окна постоял. Внизу, на пристани, грузчики таскали мешки с мукой – медленно, размеренно, как муравьи на тропе.

Сел обратно. Взял перо. Начал.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше за номером таким-то имел честь получить вчерашнего дня и спешу ответить, не дожидаясь полного двухнедельного срока, ибо положение, по моему разумению, требует поспешности'.

Подержал. Перечеркнул.

Не годится. «Поспешности» – это уже само по себе тревожная нота, и я её даю с первой же строки. Куропаткин, как любой министр, на тревожной ноте сразу включает оборону. Надо иначе.

Взял второй лист. Начал заново.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше получил и спешу ответить, дабы не задерживать высочайшего интереса к делу. По существу позвольте изложить Вам мои соображения о состоянии вверенного мне округа в нижеследующих частях'.

Подержал. Подумал.

Уже лучше. «Дабы не задерживать высочайшего интереса» – это вежливо, это уважительно к государю и к министру одновременно, это объясняет, почему я отвечаю быстро, без всякой суеты.

И тут я подумал: а как, собственно, говоря, мне строить письмо? У меня – что у меня? У меня войска. У меня местность. У меня запасы. У меня сроки. У меня вероятный противник – и тут я остановился, потому что вероятный противник у меня был не один. У меня их было два. Китайцы, которые могут двинуться через Амур – это первое. И японцы, которые могут двинуться через Корею – это второе. И я должен Куропаткину представить соображения по обоим, потому что иначе соображения мои будут неполные. Но если я начну с Кореи, то Куропаткин услышит безобразовцев, и я его потеряю. Если я начну с китайцев, то Куропаткин подумает, что я к Корее не готов, и подсунет мне в этот зазор кого-нибудь не моего.

Значит, надо строить так: сначала о состоянии войск как они есть, отдельно от противника. Потом – о местности. Потом – об общих соображениях по двум возможным направлениям, без особого выпячивания которого-то одного. И только потом – о тех мерах, которые я полагал бы желательными. Меры – короткие, конкретные, выполнимые. Не пятнадцать, как я в дурную минуту хотел в начале недели. Пять. Может быть, шесть. Каждое – обосновано отдельно, под отдельным заголовком.

Я взял третий лист, начал по-настоящему.

И – пошло.

Я писал часа два. Артемий один раз заглянул, увидел, что я работаю, тихо вышел. Часа в одиннадцать он внёс чай – поставил молча на угол стола, ушёл. Я выпил, не отрываясь от листа. К полудню у меня было исписано четыре с половиной страницы, аккуратно, без перечёркиваний, гродековским ровным почерком. Я перечитал. Хорошо. Письмо начиналось ровным почтительным тоном, шло по существу, было обстоятельным, но не длинным. О Корее в нём говорилось одной фразой: «прошу позволения отдельно отметить, что направление на Корею я полагал бы в нынешних обстоятельствах второстепенным сравнительно с маньчжурским, и не считал бы возможным без особого распоряжения Военного министерства предпринимать какие-либо движения в этом направлении». То есть я сам себе связывал руки. По форме – просьба о санкции. По существу – публичный отказ от безобразовских поползновений на территории моего округа. Куропаткин, я знал, это прочтёт правильно.

Меры в письме предлагались следующие. Первое: довести запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени, под предлогом летнего пополнения по обыкновенному графику. Второе: привести в повышенную готовность пароходный флот Амурско-Уссурийской казачьей флотилии – это я обосновал необходимостью летних учебных рейсов. Третье: усилить пограничные караулы на правом берегу Амура и на Уссури, в порядке обычной службы. Четвёртое: подготовить, без объявления, дополнительные помещения для возможного размещения войск в гарнизонах Благовещенска и Хабаровска. Пятое: разрешить мне, в порядке моих полномочий командующего округом, провести летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе – не сокращёнными, как в прежние годы, а полностью, чтобы иметь под рукой обученные части. Шестое: разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии, без предъявления его в Петербург до особого распоряжения.

Шесть пунктов. Каждый из них – формально обыкновенная подготовительная мера, не требующая ни мобилизации, ни передвижений, ни траты больших денег. Каждый из них – на самом деле сильное продвижение к боеготовности. Если Куропаткин мне разрешит хотя бы пять из шести – у меня к концу июня будет округ совсем другого качества, чем сегодня.

Я перечитал ещё раз. Подумал. Внёс две мелкие правки – в одном месте сменил «полагаю необходимым» на «полагал бы возможным», в другом – «прошу разрешения» на «осмеливаюсь просить разрешения». Перечитал. Хорошо.

Подписал. «Н. Гродековъ, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор. Хабаровск, 8 мая 1900 года».

Свернул. Запечатал сургучом.

Вызвал Соломина.

– Аркадий Васильевич. Это в Военное министерство, лично его высокопревосходительству Алексею Николаевичу Куропаткину. Шифрованной телеграммой полностью, с курьером – за подписью оригинал. Срочно.

Соломин взял пакет. Посмотрел на меня поверх пенсне.

– Ваше высокопревосходительство, шифрованная телеграмма на четыре страницы – это, простите, шесть часов работы шифровальщикам, плюс расшифровка в Петербурге. Не проще ли только курьером?

Я подумал.

– Аркадий Васильевич. Вы правы. Курьером. Скоростной курьер до Иркутска, оттуда – телеграфом подтверждение о приёме, оригинал – почтовым курьерским до Петербурга. Срок – десять-двенадцать дней. Так?

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Делайте.

– Слушаюсь.

Он вышел. Я остался один. Постоял у окна. Письмо ушло. Теперь – ждать. Десять-двенадцать дней до Петербурга, ещё неделя в министерстве, ответ – обратно по той же дороге, ещё две недели. Итого – ответ я получу в первой декаде июня. Это, по моим расчётам, совпадает с самыми последними новостями из Чжили перед началом большой бучи. То есть ответ Куропаткина придёт, по сути, на пороге событий. И, скорее всего, придёт он в тот момент, когда уже не до моих шести пунктов будет. Так часто бывает в военной службе – пока ты пишешь письмо, события тебя обгоняют.

Ну и хорошо. Зато письмо лежит.

Я сел в кресло, посмотрел на льва. Лев смотрел на меня с одобрением. Я ему подмигнул.

– Видишь, голубчик. Делаем по-человечески.

И тут вспомнил – баня.

Артемий вчера должен был заказать у Богомолова на сегодняшний вечер. Я по дороге в обед спросил у него:

– Артемий. С баней что?

– Заказано, ваше высокопревосходительство. В семь вечера, час до закрытия, отдельный номер. Будут ждать.

– Хорошо. Скажи, пожалуйста, Сергею Андреевичу, чтобы он пришёл к шести в кабинет ко мне. И – голубчик – в штабе округа есть барон такой… – я запнулся, общая голова мне выдала, но не быстро. – Барон Будберг, штаб-офицер для поручений. Алексей… Павлович, кажется?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. Барон Алексей Павлович Будберг.

– Передай, что я его прошу зайти ко мне в шесть же. С Сергеем Андреевичем вместе. Если не занят – поедем все вместе в баню.

– Слушаюсь.

Артемий ушёл. Я остался в кабинете. Сел писать второе письмо за день – Чичагову. Это было обыкновенное служебное письмо: благодарю за недельную сводку, прошу впредь сообщать всё, что покажется ему важным относительно настроений во владивостокском обществе, особенно касательно японских и иностранных коммерсантов. Прошу также при случае передать привет господину Позднееву и сказать ему, что я с большим интересом ожидаю отчёта Восточного института за нынешний учебный год. Между прочим, предложил Чичагову в конце мая или начале июня прибыть в Хабаровск для личной беседы – тон письма был нарочито спокойный, без срочности.

Это был мой первый по-настоящему мирный, дружественный шаг к Чичагову. Я его не дёргал, не вызывал срочной телеграммой, не давил темой Чжили. Я с ним вёл себя как со старым товарищем – спрашивал сводки, передавал привет общему знакомому, предлагал заехать поговорить. Чичагов это прочтёт правильно. Если он мой человек – он отзовётся.

Подписал, свернул. Артемия не звал – пусть Соломин с почтой отправит.

В шесть часов в кабинет вошли двое. Северцов, как обычно, тонкий, светлый, с серыми внимательными глазами. И – впервые я его видел – барон Будберг.

Будберг был молодой – года тридцать, тридцать один. Среднего роста, плотный, не толстый, а крепкий, с румяными щеками, с тёмно-русыми, чуть кудрявыми волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо открытое, доброе, с высоким лбом и небольшим прямым носом. Глаза серо-голубые, как у Северцова, только без той же тонкой сосредоточенности – у Будберга в глазах сидела доброжелательная, чуть ленивая усмешка. Он был, я понял, из тех людей, у которых жизнь складывается легко не от везения, а оттого, что они её именно так и берут – лёгкой стороной. Мундир капитанский, в рукавах – не парадный, повседневный, видно, что переодевался впопыхах.

– Ваше высокопревосходительство.

– Здравствуйте, Алексей Павлович. Извините, что я вас вытащил в нерабочее время. Хочу сегодня в баню к Богомолову – не один, втроём. Вы как, не против?

Будберг блеснул глазами. Видно было – не против.

– С большим удовольствием, ваше высокопревосходительство.

– Тогда – поехали. Артемий, коляску.

Через четверть часа мы втроём ехали по Хабаровску – я, Северцов и Будберг – в открытой коляске, без шпаги при бедре (шпагу я в таком случае не брал, она в бане ни к чему), в простом будничном кителе. Хабаровск к вечеру утратил утреннюю прохладу и стоял в густом, тёплом, пыльном летнем свете. По Тихменевской шли возвращающиеся со службы чиновники, по Алексеевской бежали мальчишки с удочками к Амуру, у одного из домов сидела на лавочке старуха с самоваром на коленях, заливая в него уголь. Я смотрел и думал: Господи. Какой простой, тёплый, понятный город. И как я в него прирос за неделю.

Богомоловская баня стояла на Выборгской улице, у самого спуска к Амуру – большой одноэтажный сруб из тёмных, прокопчённых брёвен, с каменной трубой посередине крыши. Над дверью висела вывеска: «Баня купца перваго гильдіи Бориса Ѳомича Богомолова. Дворянское и общее отдѣленіе. Ежедневно. Цѣны умѣренныя». Я улыбнулся. Цены умеренные. У меня в восьмидесятые в Сибирцево баня стоила полтора рубля за час, в гарнизонной чести – бесплатно по отдельному графику. Здесь, я полагал, полагалось дороже – это всё-таки купеческая баня, не гарнизонная.

Сам Богомолов встретил меня на крыльце – большой румяный мужик лет за пятьдесят, в красной шёлковой косоворотке под расстёгнутым жилетом, с золотой цепью на животе. Поклонился глубоко.

– Ваше высокопревосходительство. Прошу, прошу. Всё готово, как изволили заказать. Парная разведена с утра, каменка прокалена, веники свежие – берёзовые, из вчерашних. Квас в бочке у входа – холодный.

– Спасибо, Борис Фомич.

Я кивнул, прошёл внутрь. В предбаннике – жарко, пахло берёзой, листом, дёгтем, чуть-чуть кваском. Длинные деревянные лавки вдоль стен, простые гвозди для одежды, в углу – самовар на табуретке, рядом – поднос с тремя стаканами и сахаром в блюдечке. На лавках – стопка чистых простынь, серых, грубой ткани, но стираных. Хорошая баня. Простая, без излишеств, но чистая и крепкая.

Мы молча разделись. Северцов – быстро, ловко, видно было, что в бане он бывает регулярно. Будберг – со вкусом, не торопясь, как человек, который ценит ритуал. Я – с чужим телом, в первый раз. Когда я снял мундир и взглянул на себя в маленькое зеркало над лавкой, на меня смотрел совсем уже другой человек, не тот, что в кабинете в зеркале. Тут был – голый старик, сухой, жилистый, с впалой грудью, с тонкими руками в венах, со старыми шрамами по плечам и животу, которых я никак не мог опознать, потому что они были не мои. Я отвернулся.

В парной Северцов пошёл первым – он, видно было, любил настоящий пар. Залез на верхний полок, лёг лицом вниз, дождался, пока Будберг плеснул на каменку шайку с полынью – и тут же стал сам собой, охать, постанывать, вертеться на полку, подставляя то одно, то другое. Будберг хлопал его веником – медленно, с оттяжкой, по-знатоцки. Я сидел на нижнем полке, в первом, лёгком жару, привыкая.

Через пять минут я понял, что и тело Гродекова знает это всё лучше меня. Я почувствовал, как у меня сами собой расслабляются плечи, как опускается дыхание. Гродеков, видно, в эту баню ходил часто – раз в неделю, может быть. Тело помнило. Я ему позволил вести.

– Ваше высокопревосходительство, – спросил Будберг, уже отхлопав Северцова и подходя ко мне. – Желаете?

– Желаю, Алексей Павлович. Только полегче. Доктор не велел напрягаться.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он положил меня – я лёг – лицом вниз на средний полок. И начал – медленно, мягко, по плечам, по спине, по бедрам, не нажимая, а как бы поглаживая веником. Через минуту – добавил жара, через ещё минуту – стал бить покрепче. Я лежал, расслабившись, и чувствовал, как у меня из тела уходит – неделя. Не вся, конечно, – но та её часть, которая копилась в плечах и в шее. У меня, оказывается, всё это время плечи были подняты, как у боксёра в стойке. Я только сейчас, под веником, понял, насколько они были подняты.

– Алексей Павлович, – сказал я, не поднимая головы. – Вы откуда такое умение?

– От деда, ваше высокопревосходительство. Он у меня в Лифляндии держал баню – для своих, для соседей. Я с пяти лет в ней крутился. Потом в гимназии в Риге – мы с гимназистами в баню по субботам ходили все вместе. Это, ваше высокопревосходительство, знаете, не школа – это любовь.

Я хохотнул в простынь.

– Это, голубчик, мудро сказано.

Через полчаса мы все втроём сидели в предбаннике, завернутые в простыни, у самовара. Богомолов сам принёс нам горячий чай, копчёную рыбу, чёрный хлеб с маслом и солью. Я попросил – пива не надо, я сейчас не пью. Богомолов кивнул, понимающе, без вопросов, ушёл. Видно, у него в постоянных гостях по этой части был не один.

Мы пили чай. Молчали – каждый по-своему расслабленный.

– Алексей Павлович, – спросил я наконец, ставя стакан. – Как у вас с летом?

– А что у меня с летом, ваше высокопревосходительство?

– У меня к вам предложение. Я с этой недели начинаю потихоньку подбирать круг штабных, на которых я смогу опираться лично. Не служебно – лично. Андрей Николаевич Селиванов – это понятно, начальник штаба. Сергей Андреевич, – я кивнул на Северцова, – мой адъютант. И у меня сейчас не хватает одного человека – для поручений по округу. Кто-то, кто будет ездить по гарнизонам, сидеть в моих интересах в Никольск-Уссурийском, в Благовещенске, во Владивостоке. По-человечески, без шума. Слушать, смотреть, докладывать мне напрямую. Свой человек на местах – мне это сейчас нужно.

Будберг отставил стакан. Лицо у него стало другое – не ленивое, а внимательное.

– И вы предлагаете эту должность мне, ваше высокопревосходительство?

– Предлагаю. С оговоркой: я знаю вас по службе, знаю, что вы толковый, знаю, что Андрей Николаевич вас ценит. По-человечески – узнал вас сегодня в первый раз в бане. В бане всё ясно. Если согласны – поговорим завтра у Селиванова, он всё формально оформит.

Будберг помолчал с минуту. Я не торопил. У человека только что в банный вечер начальник предложил ему расширение обязанностей и доверие – это надо переварить.

– Ваше высокопревосходительство. Мне это лестно. И – простите за прямоту – неожиданно. Я подумаю до завтра, если позволите.

– Позволяю, голубчик. До завтра.

Северцов, я заметил, улыбнулся уголком рта. Он, как старший адъютант, понимал, что я делаю, и одобрял. Это, я понял, тоже было важно – Северцов одобрял.

Мы ещё посидели, ещё попили чая. Будберг рассказал смешную историю о том, как он в прошлом году в Никольск-Уссурийском попал на казачьи скачки и проиграл свой парадный темляк казачьему уряднику, который скакал на старой кобыле. История была хорошая, без тяжести, как раз для бани после службы. Я смеялся первый раз за неделю – хорошо, открыто, без сдерживания.

Когда мы вышли из бани, на улице стояли уже синие сумерки. По Выборгской дул лёгкий вечерний ветер с реки. Мы простились у коляски – Будберг пошёл к себе на квартиру пешком, тут было недалеко, Северцов поехал со мной. По дороге я молчал, думал.

Я думал об одном. О том, что у меня за эту неделю в Хабаровске сложился – не штаб, не клика, а человеческий круг. Соломин – бытовой союзник, надёжный, как опорный столб. Селиванов – служебный союзник через пробу, серьёзный человек с серьёзным планом. Кречетов – нейтральный, но дружелюбный наблюдатель, к которому можно будет когда-нибудь обратиться по-человечески. Бачурин – товарищ по слабости, человек тёплый, через которого мне легче нести маску востоковеда. Северцов – внимательный, преданный, тихо растущий. И вот теперь Будберг – человек для поручений, разъездной, ловкий, с лёгкой рукой и с весёлой головой. Не хватало мне ещё одного – Чичагова, владивостокского. Этот придёт сам, в начале июня, если я его аккуратно к себе подведу.

Этого, я думал, на ближайшие два-три месяца достаточно. С таким кругом можно работать.

Я приехал домой в десятом часу. Артемий встретил, доложил – пришёл пакет от Соломина с подтверждением: курьер с письмом Куропаткину выехал в Иркутск в семь вечера. Письмо в дороге.

– Хорошо, Артемий. Спокойной ночи.

– Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе, переоделся в халат, сел за стол, достал тетрадь. Открыл на новой странице. Написал коротко, как телеграфом:

«День шестой. Письмо Куропаткину – ушло. Чичагов – ответ от меня тёплый, частный. Будберг – взят в поручения, оформление завтра. Баня у Богомолова – была, и хорошо. План Селиванова – у него, ждёт две дня. До Благовещенска: 53 дня».

Закрыл. Сунул тетрадь в ящик, на дно, под папки.

И, ложась спать, я подумал – спокойно, без всякого надрыва: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поплыли.

Двойное имя я уже не отмечал. Я к нему привыкал.

И заснул.