Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Глава 14

Цицикар мы взяли двенадцатого июля.

«Взяли» – слово громкое. На самом деле – мы вошли в город без боя. Цинский гарнизон, узнав о нашем приближении, отошёл за реку Нонни, оставив город на попечение городского старшины и нескольких чиновников среднего ранга. Реннекампф вошёл первым с конным авангардом, я – на следующий день, со штабом, в обыкновенном порядке. На центральной площади нас встретил городской старшина – пожилой китаец в синем халате, с длинной седой косой, с тонкими руками и со страхом в глазах. Он встал на колени. Я ему велел встать.

Я ему сказал – снова на местном диалекте, с помощью общей головы – что русские пришли не воевать с мирными жителями, а только с боксёрскими отрядами. Что лавки и дома – будут работать. Что русские казаки – не будут заходить в дома. Что за продовольствие – будем платить серебром или бумажными рублями, по выбору владельца. Что городскую администрацию – мы оставляем в её обыкновенном виде. Старшина слушал, кланялся, моргал. Я по нему чувствовал, что он мне поверил процентов на десять. Это было – больше, чем я ожидал.

В Цицикаре мы простояли две недели.

За эти две недели мы сделали следующее. Зачистили окрестные деревни от боксёрских отрядов – Реннекампф со своей кавалерией нашёл и разбил три таких отряда, общим числом около восьмисот человек. Никаких эксцессов с мирным населением больше не было – после Чжаогоу Реннекампф со мной общался ровно, кратко, и казаков своих держал крепко. Восстановили работу железнодорожной линии – от Цицикара к Харбину, на участке, на котором боксёры успели разрушить три моста; с этим работал инженерный батальон, прибывший из Хабаровска вторым эшелоном. Вступили в переписку с цинским цзянцзюнем, отошедшим в Бодунэ, – он, через две недели обмена записками, согласился на перемирие на период «общего урегулирования». Установили временную русскую администрацию – без вытеснения китайской. Открыли в городе обыкновенную почтовую связь. Начали платить местным крестьянам за поставляемое продовольствие.

К концу июля у меня в Цицикаре было – спокойно. Можно было – возвращаться.

Двадцать восьмого июля мы выступили обратно – Реннекампф с большей частью казаков остался в Маньчжурии, под командованием Линевича, который к этому времени переехал из Никольск-Уссурийского в Харбин и стал моим непосредственным заместителем по «маньчжурской группировке». Я с малым штабом, с Северцовым и Будбергом, с конвойной сотней, пошёл обратно к Айгуни, оттуда переправился через Амур и прибыл в Благовещенск второго августа.

В Благовещенске меня встречал Грибский. Он был – другой. Не в парадной форме, не с белыми перчатками, а в простом будничном кителе, с шашкой, без всякой чопорности.

– С возвращением, ваше высокопревосходительство.

– Спасибо, Константин Николаевич. Что в городе?

– В городе – спокойно. Лагерь на Зее распущен три недели назад. Все эвакуированные – вернулись по домам. Из четырёх тысяч семидесяти двух эвакуированных умерли в лагере – четверо: один старик от старости, две женщины от родов с осложнениями, одна девочка от тифа. Кречетов отчитался – потери в пределах обыкновенной городской смертности.

– Спасибо, Константин Николаевич. Спасибо.

Я ему пожал руку – крепко. Он мне ответил тем же.

– И ещё, ваше высокопревосходительство. Купеческое общество и городская дума – собрали Вам на лагерь и на семьи китайских погибших – двадцать тысяч рублей. Передал лично городской голова. Список подписавшихся – вон, в конверте. Деньги в банке – на Ваше имя.

Я взял конверт. Развернул. Двадцать тысяч рублей. Это было – большая сумма, но не главное в ней. Главное – что благовещенское купечество, увидев, что генерал-губернатор спас от резни китайских торговцев, с которыми они торговали тридцать лет, – отблагодарило не подобострастно, а – по-человечески. Это было – дороже любого ордена.

– Константин Николаевич. Эти деньги – на восстановление китайских лавок, повреждённых обстрелом. Через городскую думу, по списку, по полному отчёту. Подпишите распоряжение от моего имени.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Третьего августа я отбыл из Благовещенска в Хабаровск – на «Великом Князе Владимире Александровиче», с Замятиным на мостике. Капитан Замятин, я заметил, посмотрел на меня по-другому. Не подобострастно – а с тихим уважением. Он – за это лето – стал моим. Мы с ним ни разу о моих делах не говорили, но я по нему чувствовал, что он понимает.

В каюте я разложил бумаги. Стопка телеграмм за две недели, не открытых – Будберг приносил их мне из Цицикарской канцелярии, а я откладывал, потому что в Цицикаре было не до них. Здесь, на пароходе, можно было разобрать.

Первое, что я открыл – письмо от Куропаткина, помеченное двадцатым июля.

'Многоуважаемый Николай Иванович.

С большим вниманием и удовольствием слежу за Вашими действиями. Государь Император, по моим докладам, находит ход дел в Маньчжурии – образцовым. Особенно отметил отсутствие эксцессов с мирным населением и вывоз китайских жителей Благовещенска в безопасное место. Изволил сказать: «Гродеков – единственный, кто не опозорил мне империи в эти недели». Эти слова Государя я Вам передаю частным образом, не для огласки.

В связи с положением Военный Совет на ближайшем заседании планирует представить Вас к производству в чин генерала от инфантерии и к награждению. Подробности сообщу по получении.

Прошу также Вас ответить на следующий вопрос: считаете ли Вы возможным и нужным просить о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура? У некоторых здесь, в Министерстве иностранных дел, такие предложения имеются.

С искренним уважением, А. Куропаткин'.

Я прочитал письмо два раза.

«Гродеков – единственный, кто не опозорил мне империи». Государь – сказал. Лично. Это было – больше, чем рескрипт «помоги Вам Бог». Это было – фактическое спасение моего положения на Дальнем Востоке на ближайшие годы. Государь меня – поддерживал не как одного из своих генералов, а как – личное доверенное лицо.

И – производство в генерала от инфантерии. Чин по Гродекову – реальный, в моей истории он его получил в декабре девятисотого. Сейчас, видимо, в августе. Это значит – реальность движется быстрее, чем в моём учебнике, или моё лето в Маньчжурии Гродеков прошёл – лучше.

И – последний вопрос. Об аннексии правобережья.

Я отложил письмо. Подумал. Это, голубчик, был – пробный камень. У меня в моей истории, в моей реальности – Гродеков-настоящий тридцать первого июля тысяча девятисотого года телеграфировал Куропаткину: закрепить за нами всю полосу правого берега. Куропаткин и государь тогда отказали. Гродеков-настоящий – поторопился, погорячился, поддался общему настроению.

А я – Гродеков-новый – не торопился. И не телеграфировал. И мне сейчас – Куропаткин предлагает сам. И ждёт, что я отвечу.

Я взял лист бумаги. Подержал перо.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич.

Письмо Ваше получил с глубоким удовлетворением. Слова Государя – для меня – высочайшая награда, какой я когда-либо удостаивался. Прошу Вас передать Государю Императору моё нижайшее благодарение и заверение в неизменной верности.

По поводу предложения о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура – позвольте мне ответить со всем возможным почтением – отрицательно.

Соображения мои таковы. Полоса правого берега Амура, населённая преимущественно мирными китайскими крестьянами, в военном отношении не даст нам никаких преимуществ, не уже имеющихся в условиях нынешнего нашего расположения по левому берегу. Контроль за судоходством по Амуру у нас и так – полный. Стратегические коммуникации – обеспечены. Правый же берег, в случае его присоединения, потребует для своей охраны значительных дополнительных войск, которые сейчас нужнее в иных направлениях.

Политически, ваше высокопревосходительство, такое присоединение подаст Цинской империи и сопредельной с нею Японии повод к новым опасениям и новым военным приготовлениям. Я полагаю, что после нынешней кампании Россия должна продемонстрировать – в первую очередь Японии – что наше присутствие в Маньчжурии и Корее носит ограниченный характер и не имеет целью дальнейшую экспансию. Это, по моему мнению, существенно облегчит наши отношения с Японией и снизит вероятность военного столкновения с нею в ближайшие годы – столкновения, которого я по нынешнему состоянию наших войск и флота на Тихом океане считал бы – крайне нежелательным.

Поэтому со своей стороны я ходатайствовал бы – о возвращении к довоенным границам, при сохранении за Россией только тех прав по содержанию КВЖД и охране её полосы отчуждения, которые были закреплены за нами договором 1896 года.

С искренним уважением и преданностью, готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

3 августа 1900 года'.

Перечитал. Подумал. Ничего не правил.

Отправил почтовым курьером – на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот – пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы – тоже узнают. И пускай обозлятся.

К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.

Город был – мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был – сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор – с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а – как домой.

У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был – прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.

– С возвращением, ваше высокопревосходительство.

– Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.

– В крае – спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск – без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция – за две недели – лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную – могу подавать постепенно.

– Спасибо. Сегодня – ни одной бумаги. Завтра – самые срочные, не больше десятка. Послезавтра – всё остальное.

– Слушаюсь.

– И – Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.

Соломин впервые за всё наше знакомство – позволил себе короткий поклон, не служебный, а – человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.

– Ничего, ваше высокопревосходительство. Это – наша обыкновенная работа.

– Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.

Он ушёл. Я поднялся в дом.

Артемий встретил меня в передней – в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.

– Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился – горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе – холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.

– Ванну, ужин – потом. Сейчас – мне в кабинет одного. Полчаса.

– Слушаюсь.

В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе – на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.

Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.

И долго смотрел на пустой лист.

Я только что – закончил кампанию. По уставу я должен был – представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его – напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел – другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести – для себя – итог.

Я подумал. Потом – взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.

'Третье августа тысяча девятисотого года.

Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:

Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.

Куропаткин – мой союзник. Витте – открытый канал, без прямой переписки. Государь – лично поддерживает. Безобразовцы – пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.

Чичагов – мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов – по штабу. Зарубин – по Благовещенску. Линевич – по Маньчжурии. Реннекампф – под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский – рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов – спас моих эвакуированных. Соломин – выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов – растёт в собеседника. Будберг – растёт в офицера для поручений.

Бачурин – мой по этнографии. Чубарь – мой по казачьим делам. Замятин – мой по флоту.

Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные – вернулись по домам. Перестрелка с правого берега – два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город – не разрушен.

Поход за Амур: один погибший казак. Один убитый старик в Чжаогоу. Возвращение – без потерь среди мирных. Цицикар – взят без боя. Перемирие с цинским цзянцзюнем – заключено.

Аннексия – отклонена мной по собственной инициативе.

Производство в генералы от инфантерии – будет.

Ради чего я тут – стало яснее. Ради того, чтобы у вот этого паренька, выпоротого в Михайло-Семёновской на скамье, к семнадцатому году была – другая страна. Без расстрелов, без Лубянки, без концлагерей. Чтобы вот этот лагерь на Зее – был последним. Чтобы вот этот старик в Чжаогоу – был последним.

Это, голубчик, нельзя достичь – но к этому надо идти. По уставу. По уставу.

Татьяна Ивановна со мной.

Сергей Михайлович – больше не нужен. Я – Николай Иванович. Это уже моё имя. Я в нём живу. Я в нём – буду жить дальше'.

Подержал перо.

Подумал.

Перечитал последние две строчки.

«Сергей Михайлович – больше не нужен. Я – Николай Иванович.»

Это – тоже не совсем правда. Сергей Михайлович – есть. Он – никуда не делся. Он – глубже, чем имя. Он – то, что у меня в голове – память, опыт, любовь к моей жене, тоска по моему отцу под Курском, по моему брату под Витебском. Он – тот, кто плакал в палатке в Маньчжурии. Он – тот, кому Татьяна Ивановна снилась.

А Николай Иванович – это инструмент. Это – мундир, имя, должность, маска. Это – что-то, что я надел на себя, и что я ношу – каждый день, и что у меня уже срослось с кожей. Но – не я. Я – глубже.

Я зачеркнул последние строки. Написал новые.

'Я – оба. Сергей Михайлович – внутри. Николай Иванович – снаружи. Я их обоих – несу. Это – хорошо.

Так и впредь'.

Закрыл лист.

Положил его – не в тетрадь. В отдельную папку, тёмно-зелёную, в которой у меня уже лежали – две моих заметки за это лето – про Михайло-Семёновскую и про лагерь на Зее. Эту папку я держал – отдельно от служебных бумаг, в нижнем ящике, под старыми журналами, под пол-ящиком всякого мусора, который никто никогда не разгребает. Это – мой личный архив. Когда-нибудь – может быть – кому-то покажу.

Закрыл ящик. Запер ключом.

И – встал из-за стола.

Подошёл к окну. Открыл. Снаружи – тёплый августовский вечер, лёгкий ветер с реки, пахнет – поздним летом, спелым яблоком, сухим сеном из соседнего двора. На колокольне, как обычно, ударили к вечерне. Тяжёлый медный удар прокатился над Амуром.

И тут – у меня в груди – тёплое.

Не торжество, не победа. Просто – тёплое. Я – дома. Я – сделал, что мог. Я – выстоял. Я – не сломался.

Я – буду работать дальше.

Я постоял у окна минуту. Потом – отвернулся, пошёл вниз. В столовой Феодосия Сергеевна уже накрыла. Холодная курица с рисом. Жжёная груша на десерт. Графинчик с тонко-зелёным квасом – Артемий помнил, что я нынче пива не пью.

Я сел за стол. Артемий стоял у буфета. Феодосия Сергеевна выглянула из кухни – пожилая, в белом чепце, с краснощёким широким лицом. Я ей кивнул.

– Спасибо, Феодосия Сергеевна. Курица – превосходна.

Она просияла, поклонилась, ушла обратно.

Я поел медленно. Без всякой генеральской важности. Просто – поел, как старый человек после долгой дороги. К чаю – Феодосия Сергеевна испекла свежие медовые прянички. Те самые, плотные, с гвоздикой, как у бабушки в Куйбышеве.

Я съел два пряничка. Допил чай. Встал из-за стола.

– Артемий. Ужин был отличный. Спокойной ночи.

– Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе.

Лёг – в чистой постели, в свежем белье, с открытым окном на Амур. Звёзды – стояли над рекой, августовские, крупные. Где-то далеко – пела лягушка. Тихо.

И я подумал – последнее, перед тем как заснуть:

Часть третья – закрыта. Часть четвёртая – Закрепление – начинается.

Гроза прошла. Дальше – собирать урожай.

Глава 15

Август и сентябрь я потратил на разбор последствий.

Последствий было много. Большая кампания, по русским военным меркам – небольшая, по последствиям для целого края – огромная. Я к концу сентября выдал за свою подписью девяносто шесть приказов и распоряжений по различным частям округа: о пенсиях семьям погибших, о компенсациях за разрушенное имущество, о наградах нижним чинам, отличившимся в кампании, о замечаниях офицерам, не отличившимся, о новых складах, о расквартировании частей, о выводе войск из Маньчжурии в установленные пределы, о перевозке раненых, о возвращении интендантского имущества, о содержании дополнительных караулов на КВЖД до конца зимы, о продлении сроков для сборов казачьих сотен.

Параллельно у меня шла переписка с Петербургом. Куропаткин – после моего отказа от аннексии – стал писать чаще, плотнее, с лёгким оттенком тёплой иронии, как пишут младшему товарищу, в которого верят. Витте – впервые написал прямо, частным письмом без официального обращения, через моего нарочного из Хабаровска. Письмо было – короткое, на полстраницы, и в нём было только одно: «Многоуважаемый Николай Иванович, благодарю Вас. С. Витте». Это, в виттовской манере, было – больше, чем длинное послание. Это было – признание.

Государь – через Военный совет – произвёл меня в генералы от инфантерии шестого декабря. К приказу о производстве я получил коротенькое личное приписание, ровно так же, как в мае: «Помоги Вам Бог. Н.» Я к этой приписке привык за эти месяцы – это был его стиль обращения со мной, тихий и почти семейный, и я ему в этом отвечал тем же – с лёгким, не показным, тёплым уважением к человеку, который – несмотря на всё – меня поддержал.

Грамота о производстве – пришла с курьером пятнадцатого декабря. Аркадий Васильевич Соломин, увидев пакет, посмотрел на меня поверх пенсне:

– Поздравляю, ваше высокопревосходительство. От имени канцелярии и от меня лично.

– Спасибо, Аркадий Васильевич.

– Если позволите – небольшое торжество вечером, в тесном кругу? Андрей Николаевич, Сергей Андреевич, Алексей Павлович. Я уже распорядился – Феодосия Сергеевна готовит.

– Если позволите. Без шумихи.

– Без шумихи, ваше высокопревосходительство.

И в тот вечер у меня в доме был – обыкновенный ужин, на пять человек: я, Селиванов, Северцов, Будберг и Соломин (Соломин впервые сел за один стол со мной, и я по нему видел, как ему было это – необычно и приятно). Феодосия Сергеевна подала жареного гуся с яблоками, картофельное пюре, свежесолёную капусту, медовые прянички. Артемий обслужил, потом – по моему приглашению – сел сам, у конца стола. Я разлил вино – на этот раз позволил себе один бокал, под одобрительный кивок от заочно присутствующего Кречетова. Мы выпили – за здоровье государя императора, потом – за округ, потом – за нашу совместную работу. Селиванов, обыкновенно молчаливый, поднялся и сказал короткий тост:

– Господа. Я хочу – выпить за нашего командующего. За то, что у нас в крае – наконец-то – есть человек, в которого я верю как в начальника. Это редкое для меня чувство. И я этим – горжусь.

Все выпили. Я – кивнул Селиванову. Он мне – кивнул в ответ. Так и закрыли тему.

После ужина все разошлись, кроме Селиванова. Он остался. Я налил ему ещё чая. Мы сидели в кабинете у камина – впервые за лето я решил его затопить, потому что декабрь в Хабаровске уже стоял настоящий, со снегом, с морозом, с трещащим льдом на Амуре.

– Андрей Николаевич, – сказал я. – У меня к Вам – один разговор.

– Слушаю, Николай Иванович.

«На имя» он со мной перешёл с октября – после очередного длинного частного разговора, в котором я ему предложил, и он согласился. Это было – естественно. Мы за полгода – выработали то, что у Гродекова с Селивановым раньше, видимо, тоже было, но менее открыто.

– Я в январе хочу поехать по Уссурийскому краю. Никольск-Уссурийский, Спасское, Раздольное, потом – во Владивосток к Чичагову. Гарнизонов после кампании – посмотреть, людей послушать, инспектировать как обыкновенно. Месяц-полтора.

– Понимаю.

– И – частная мотивация. Я хочу – посмотреть, что у нас в крае с переселенцами. С теми, кто сюда пошёл из России за последние десять лет. С теми, кто на новой земле обустраивается. У меня по этой теме – пробел в понимании, и я бы хотел его в эту поездку – закрыть.

Селиванов посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. С переселенцами – у нас в крае всё непросто. Я бы Вам предложил – поговорить во Владивостоке с одним человеком. Доктор Григорий Фёдорович Воронин. Он там практикует уже двенадцать лет, по переселенческим колониям ездит регулярно. Знает положение лучше любого казённого инспектора. И – простите за прямоту – он знает положение по особенному, потому что сам когда-то был в Сибири на каторге, политическим, после освобождения остался на Дальнем Востоке.

– Народоволец?

– Он не скрывает. У нас в крае это уже – не помеха. Он – человек серьёзный, медицинский. Я его сам несколько раз привлекал – для медицинской комиссии при штабе, по эпидемиям. Хороший врач, спокойный человек. По политическим взглядам – не агитатор, нынче человек – частный.

– Спасибо, Андрей Николаевич. Я с ним встречусь.

Селиванов кивнул. Помолчал. Потом – впервые за всё наше знакомство – сказал что-то, что было не служебным.

– Николай Иванович. Я Вам – последнее. Вы, я знаю, к ссыльным – относитесь по-человечески. Это редкость в нашем кругу. Я лично – ничего против не имею. Но у Вас – есть там, в Петербурге, люди, которые Ваши встречи с ссыльными могут использовать против Вас. Я бы Вам посоветовал – не показывайтесь с Ворониным официально. Поговорите частно. Он – поймёт.

Я посмотрел на Селиванова. У него – на лице – была рабочая, без эмоций, серьёзность.

– Спасибо, Андрей Николаевич. Я учту.

– Спасибо, Николай Иванович.

Он встал, простился, ушёл. Я остался у камина один.

Дрова в камине трещали. Поленья горели – крупные, дубовые, с густым жёлтым пламенем. Я сидел в кресле, смотрел в огонь. И подумал: вот, голубчик. Вот тебе и Селиванов. Он, оказывается, всё видит. Он по мне за полгода – прочитал больше, чем я думал. Он понимает, что я к ссыльным относиться буду по-другому, чем обыкновенный генерал-губернатор. Он мне – даёт совет, не как подчинённый начальнику, а как друг другу. Он Воронина мне выдаёт – не как опасного человека, от которого надо держаться подальше, а как нужного, к которому надо подойти осторожно.

Это было – то, чего я в семьдесят шестом году в советской армии тоже не нашёл бы. Чтобы старший штабной офицер моему другу – давал совет, как осторожно встретиться с человеком, чьи взгляды этому штабному офицеру – не близки, но которого этот офицер уважает.

Это было – другая Россия.

Я сел поглубже в кресло. И – подумал, не торопясь, что я в эту другую Россию, оказывается, врастаю – не только через мундир, но и через – людей. Селиванов – другая Россия. Чичагов – другая Россия. Кречетов – другая. Бачурин – другая. Чубарь – другая. Зарубин – другая. И все вместе они – то, ради чего я тут.

Третьего января девятьсот первого года я отбыл в поездку.

Маршрут – Хабаровск, Никольск-Уссурийский, Спасское, Раздольное, Никольск-Уссурийский, Владивосток. Со мной – Северцов, Будберг, Артемий, конвой. Едем по железной дороге – Уссурийская дорога к этому времени работала уже три года, поезда ходили медленно, но регулярно. Я в вагоне устроился – со столом для бумаг, с койкой для Артемия, с купе для Северцова и Будберга. На станциях – иногда выходил, иногда нет, в зависимости от настроения.

Хабаровск к началу января стоял в полном зимнем убранстве. Снег – белый, без серого оттенка, какой у него бывает в Подмосковье, лежал ровно, по-сибирски. Амур замёрз – так, что по льду ходили обозы и по прилёгшему берегу даже стояли катания на санях. Морозы держались – за двадцать пять градусов, к концу декабря были и за тридцать, но я к ним привык – у нас в Хабаровске и в Сибирцеве в семидесятых тоже было так. Тело Гродекова, как ни странно, мороз переносило хуже моего лопатинского – оно у меня к зимним температурам было слабее, я сильнее простужался, спал хуже. Кречетов на это плечами пожимал: «Возраст, ваше высокопревосходительство». Возраст – да.

В Никольск-Уссурийский мы прибыли пятого января. На вокзале меня встречал Линевич – он к этому времени уже вернулся из Маньчжурии, оставив там Реннекампфа на правах временно командующего, и снова – стал атаманом Южно-Уссурийского отдела. Он был – прежний, высокий, плотный, седоусый, с весёлыми глазами и с крепким объятием.

– Николай Иванович! С генералом от инфантерии тебя!

– Спасибо, Николай Петрович.

– Пойдём, пойдём, у меня в штабе уже всё готово. И квартира тебе на эту неделю – у меня в гостевой.

– На пол-неделе. Дальше – в Спасское и Раздольное.

– На пол-неделе так на пол-неделе. Главное – поговорим.

Мы поговорили. Линевич – за полгода с тех пор, как я его в последний раз видел в Благовещенске – постарел, я заметил. Видно, маньчжурская кампания и ему далась нелегко. Но – голос у него был крепкий, и шутки были крепкие, и взгляд – крепкий. Он – выдержал.

В Никольск-Уссурийском я пробыл четыре дня. Осмотрел два полка стрелков, казачью школу подростков, гарнизонный лазарет. В лазарете – встретил доктора Воронина.

Это было – частным образом. Я попросил Линевича устроить мне встречу – без объявления, не как с медицинским чином, а как с приватным лицом. Линевич это устроил – пригласив Воронина к себе домой на чай, и оставив нас вдвоём в гостиной на час, под предлогом срочной служебной отлучки.

Воронин был – невысокий, плотный, лет пятидесяти, с круглой лысой головой, с тёмной бородой по горло, с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо – простое, без всякой одухотворённости, какую часто приписывают политическим деятелям. Глаза – спокойные. Руки – большие, грубоватые, в венах. Он сидел в гостиной Линевича за чаем, в стареньком сюртуке без всяких украшений, и смотрел на меня с обыкновенной врачебной внимательностью – как смотрят на пациента, ещё не зная, на что тот жалуется.

– Григорий Фёдорович, – начал я. – Спасибо, что пришли.

– Не за что, ваше высокопревосходительство. Я пришёл потому, что Николай Петрович попросил, и потому, что Селиванов о Вас написал. Селиванова я уважаю.

– Селиванов о Вас тоже хорошо отзывается.

Воронин усмехнулся – короткой, скупой усмешкой человека, который много лет уже ничему не удивляется.

– Я думаю, ваше высокопревосходительство, что Вы хотите со мной поговорить о переселенцах. Так Вам, я полагаю, передал Селиванов.

– Так.

– Ну так – слушайте.

И он мне – рассказал. Я слушал, не перебивая. Воронин говорил – спокойно, ровно, как читают доклад в комиссии. Без надрыва, без агитации, без всякого политического оттенка. Он мне излагал положение переселенцев в Уссурийском крае – как медицинский диагноз, точно и сухо.

Положение было – нехорошее. Из тех, кто за последние десять лет приехал на Дальний Восток из Малороссии, Воронежской губернии, Тамбовской – около тридцати процентов уже разорились и либо вернулись, либо ушли работать на железную дорогу или в город. Ещё тридцать процентов – едва сводят концы с концами. Только треть – в общем, обустроились, имеют землю, скот, дома, что-то откладывают. Причины разорения – простые: казённые ссуды на переселение даются маленькие и под высокий процент; земля даётся неудобная, без расчистки; местные условия – суровые, к ним нужно приспособиться, а инструкций нет; помощь от казны – формальная, через чиновников, которые сами не выезжают на места.

– Григорий Фёдорович. Что бы Вы – на моём месте – изменили?

– Я бы, – Воронин помолчал, – я бы, ваше высокопревосходительство, сделал две вещи. Первая – увеличил беспроцентные ссуды и ввёл систему отсрочек до пяти лет. Это даст переселенцам – встать на ноги. Второе – учредил бы при каждом переселенческом участке постоянного агронома, а лучше – двух, с правом самостоятельных решений по землеустройству. Это снимет бюрократическую нагрузку, с которой сейчас приходится бороться три месяца, чтобы получить разрешение на постройку колодца.

– Учту. И ещё – Григорий Фёдорович. Я хочу с Вами договориться об одной вещи. Если Вы согласитесь – хорошо. Если нет – я Вас не задерживаю.

– Слушаю, ваше высокопревосходительство.

– Я хотел бы, чтобы у меня в крае был – независимый канал по переселенческим делам. Не через канцелярию, не через губернаторов, не через казённые комиссии – а через человека, который сам ездит, сам видит, сам докладывает. Этот человек – Вы. Я Вам предлагаю – раз в три месяца писать мне частное донесение о положении переселенцев в крае. Без формы, без бланков, без отчётности. Просто – что Вы видели за квартал. Я Вам за это назначу – частное жалованье из своих сумм. Триста рублей в квартал.

Воронин посмотрел на меня. Долго.

– Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я – политический. У меня в формуляре – каторга, Сибирь, надзор. Если я начну Вам писать частные донесения – у Вас в Петербурге найдутся люди, которые это используют против Вас.

– Я знаю. Поэтому – частно. Без бумажного следа. Через моего личного секретаря – фамилия Соломин, лысый, в пенсне, у меня в канцелярии. Он – про Ваши донесения никому не скажет. Он мне – вручит лично.

– Хорошо. Допустим. А обратное – что мне с этого?

– Вам – двести рублей жалованья сверх обыкновенного дохода в квартал. Плюс – Ваши предложения, если они мне будут показаться разумными, я буду – пробовать проводить через округ. Не все. Не сразу. Но – проводить.

Воронин помолчал. Потом сказал – тихо, очень спокойно:

– Ваше высокопревосходительство. Я по своему положению – должен Вам сейчас вежливо отказать. Потому что я – каторжный, я под надзором, я – не должен ничего писать никаким начальникам, кроме надлежащих участковых.