Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 358 страниц)

Я лежал на диванчике в вагоне, смотрел в потолок и считал в голове. Если у меня будет жив Кондратенко – у меня в новой России будет – военный наркомат. Если у меня будет жив Макаров – у меня будет – морской. Если у меня сохранится Линевич – у меня будет – фронт, на котором эти два наркомата обкатываются в деле. Если у меня будет – Северцов, Селиванов, Чичагов, Кречетов – у меня будет – администрация, разведка, штаб, медицина. Если у меня будет, наконец, Гольдман и тот круг, который он мне дал – у меня будет – партийная подушка, на которую всё это уляжется.

Это, если перевести с моих внутренних расчётов на язык простой, – было то самое, ради чего я тут. Я ехал в Харбин – собирать людей, не войска. Я ехал – за Линевичем как за человеком. Через два месяца, может быть, через три – поеду за Кондратенко.

В Харбин мы пришли вечером третьего февраля.

Харбин в эту зиму стоял большой, шумный, в чёрных дымах от множества печных труб. За три года, прошедшие с моей последней поездки, город вырос – нельзя было узнать. Каменные дома в три и в четыре этажа, по-русски крашенные охрой и зелёной краской, длинная Большая улица с лавками и с конторами, гостиница «Гранд-Отель» на углу, с электрическим освещением (электричество! здесь, в маньчжурской степи, на нашей частной дороге, у нас раньше, чем в иных уездных городах империи), русские извозчики на широких розвальнях, китайские носильщики у вокзала, в подбитых ватой куртках, шумные базары на боковых улицах. Городок при станции стал – городом.

На вокзале меня встречал – сам Линевич.

Я его, признаюсь, не ожидал увидеть на перроне. Линевич – командующий Маньчжурским корпусом – формально не обязан был выходить встречать генерал-губернатора другого края на вокзал; ему по чину достаточно было прислать офицера. Но он вышел. В шинели, без всяких знаков, в обыкновенной фуражке с красным околышем. Стоял у входа в вокзальное здание, в стороне от толпы.

Я вышел из вагона. Подошёл.

– Николай Петрович.

– Николай Иванович.

Мы пожали руки. Долго пожали – не в служебном смысле, а в человеческом. Линевич за прошедшие месяцы тоже похудел и постарел: лицо у него обтянулось, под глазами появились тёмные круги. Но рукопожатие было крепкое, спокойное, без всякой нервности.

– Поедем ко мне, Николай Иванович. Я Вам подготовил квартиру у себя в штабе. Ужин будет через час.

– Поедем.

Северцов выгрузил наши вещи. Денщик Линевича – молодой костромской парень с круглым лицом – погрузил их на сани. Мы сели в Линевичевские большие сани, накрытые медвежьей полостью. Поехали.

По дороге к штабу – он стоял в большом каменном доме на Большом проспекте, в трёх кварталах от вокзала – мы почти не говорили. Линевич показал – где казармы Восточно-Сибирского полка, где госпиталь, где штаб охранной стражи. Я кивал. Через десять минут приехали.

Дом штаба был – двухэтажный, каменный, с высокими окнами, с двумя часовыми у крыльца. Они отдали честь. Линевич ответил. Мы поднялись по широкой каменной лестнице на второй этаж. Линевич провёл меня в большую комнату с окнами на улицу – это была моя квартира на время приезда. Чисто, тепло, с печкой, с двумя кроватями (для меня и Северцова), с письменным столом у окна, со свежей водой в кувшине, с большой связкой свечей в подсвечнике.

– Устройтесь, Николай Иванович. Через час – ужин в моей квартире, на третьем этаже. Я приду за Вами.

– Хорошо, Николай Петрович.

Он вышел. Мы с Северцовым переоделись с дороги, умылись, привели себя в порядок. Я надел – обыкновенный мундир, без всяких орденов. Северцов – то же. Через час Линевич постучал.

– Прошу.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира Линевича была – простая, без всякой роскоши. Три комнаты: кабинет с письменным столом и стенной картой Маньчжурии, во весь простенок; столовая со старым дубовым столом на восемь персон; и спальня, в которую я не заходил. Стены – деревянные панели, картины – две: портрет покойной императрицы Марии Александровны (Линевич, я знал, был – старый монархист, поклонник её ещё с шестидесятых годов) и литография какого-то немецкого пейзажа, видимо, ему подаренного. Никаких икон. У Линевича дома икон не было – это я отметил.

На столе стояло – закуска по-походному: солёные грузди, селёдка с луком, ломоть отварного языка, маринованные грибы, чёрный хлеб, бутылка водки в графине, мадера в графине помельче, два самовара (один уже кипел, другой ждал). Прислуживал – тот же костромской парень-денщик. На троих было накрыто – мне, Линевичу, Северцову. Северцов чуть смутился, что его за общий стол посадили на равных. Линевич сразу – простым движением – указал ему его место.

– Сергей Андреевич, прошу. У меня сегодня – без чинов. Николай Иванович и Вы – мои гости. По стопке за прибытие.

Сели. Денщик налил. Линевич поднял рюмку.

– Николай Иванович. С приездом.

– Спасибо, Николай Петрович.

Выпили. Я выпил полрюмки и поставил – Кречетов мне разрешил в дорогу одну рюмку в день и я её сейчас потратил. Линевич выпил всё. Северцов – половину. Закусили.

Минут двадцать ели в обыкновенной тишине, перемежая разговором о пустяках: о дороге, о Харбине, о погоде, о Михееве в Никольск-Уссурийском. Линевич рассказал – что у него с понедельника в гарнизоне началась эпидемия лёгкого гриппа, человек двести с температурой, к среде должны выздороветь. Я сказал – что Кречетов мне в дорогу дал порошков, и Линевич улыбнулся: «Кречетов у Вас в Хабаровске – это половина успеха».

После закуски подали – основное блюдо: котлеты с гречневой кашей, по-простому, как обыкновенно у Линевича. Он ел медленно, аккуратно, без всякой жадности. Я тоже. Северцов – голодный после дороги – съел свою порцию первый.

К концу ужина, после чая, Северцов – как было заведено у нас на серьёзные разговоры – встал.

– Николай Иванович, Николай Петрович. Прошу извинить. Я к себе.

– Спасибо, Сергей Андреевич. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, господа.

Он вышел. Дверь за ним притворилась мягко. Мы с Линевичем остались вдвоём.

Денщик принёс ещё чая. Линевич отослал и его.

– Иди отдыхай, Митя. Я сам справлюсь.

Митя поклонился, ушёл. В столовой стало совсем тихо. За окном выл лёгкий ветер. На стене мерно тикали стенные часы – большие, в дубовом футляре, с медным маятником. Линевич отодвинул чашку. Положил руки на стол.

– Ну вот, Николай Иванович. Я Вас слушаю.

Я улыбнулся.

– Николай Петрович. Я к Вам приехал не для того, чтобы Вы меня слушали. Я к Вам приехал – поговорить.

– О чём, Николай Иванович?

Я налил себе чая. Помешал ложкой. Подумал.

– Николай Петрович. Я Вам за три года ни разу не сказал – спасибо. Я Вам сейчас это говорю.

Линевич посмотрел на меня. У него на лице ничего не изменилось – он был не тот человек, у которого что-то меняется на лице. Но в глазах – что-то стало мягче.

– Николай Иванович. Это – взаимно.

– Я Вам – благодарен. За Цицикар. За Мукден. За то, что Вы Кондратенко в Артур подобрали без шума. За то, что Вы в декабре резерв на Ялу выставили без особого моего на то приказа, по одному намёку. За все эти годы, в которых я с Вами шёл в одной упряжке, и в которых – ни разу – не было между нами разлада. Это редко, Николай Петрович. Это очень редко.

Линевич долго молчал. Потом сказал тихо:

– Николай Иванович. У меня в жизни – это первая упряжка, в которой я шёл с человеком на равных. Меня старшие – не любили. Меня младшие – боялись. С Вами – впервые – было – по-товарищески. Я Вам – тоже – благодарен. И никому, до этого вечера, тоже – не говорил.

Мы посмотрели друг на друга.

И тут – у меня, признаться, в этом возрасте, в этой коже, в этой жизни – впервые – глаза увлажнились. Не от выпитого. От того, что у меня за плечом сидел – человек, которого я в моей советской жизни знал по двум строчкам в учебнике, и которого я в этой жизни – узнал лично, и оказалось – это лучший из всех старых русских генералов, кого я мог себе пожелать. Простой, твёрдый, верный, без всяких амбиций сверх дела, способный молча принять чужую гипотезу и выставить по ней резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв понадобится. Это – был – не «царский генерал из учебника». Это был – мой товарищ. И я ему – наконец-то – это сказал.

Я отвернулся к окну. Утёр глаза рукавом – старческим жестом, как у Гродекова всегда выходило. Линевич – деликатно, тоже отвернулся в сторону карты на стене. Молчали с полминуты.

Потом я повернулся обратно.

– Николай Петрович. Теперь – по делу.

– Слушаю.

Мы просидели – до двух часов ночи. Линевич показал – на карте, в кабинете, куда мы перешли с чаем, – всё положение. Резерв на Ялу – четыре батальона, шесть пушек, выдвинут на позиции пятого числа, двадцать вёрст ниже Тюренчена, на нашей стороне реки. Командует – генерал-майор Засулич, тот самый, которого по моей теперешней голове я знал как командира Второй Сибирской бригады, и которого Линевич за прошлый год успел разглядеть и поставить отдельной колонной. Засулич – старый солдат, осторожный, без всякой блистательности, но твёрдый. Передовое охранение – у самой реки, в нескольких пунктах, прикрытое лёгкой полевой артиллерией.

Главные силы корпуса – собираются у Ляояна. К двенадцатому февраля у Линевича там будет – двадцать тысяч человек с лишним. К концу февраля – тридцать. К началу апреля, по графику – сорок пять. Это, по теперешним меркам, – корпус. По меркам той большой войны, которая нас ждёт впереди, – авангард.

Связь с Артуром – телеграфная – есть, через Мукден и Ляодун. Связь с Хабаровском – через Цицикар и КВЖД. Я Линевичу рассказал – что с двадцать седьмого января у нас в крае запущен курьерский путь через Якутск, и что если японцы перережут – мы не останемся без связи, у нас будет три-четыре дня запасной задержки, но связь будет. Линевич кивнул, записал.

Я ему рассказал – без всяких намёков, прямо, что – на двенадцатое февраля у переправ через Ялу нужно ждать первого боя. Что японцы – пойдут – двумя колоннами, одной на Тюренчен, другой через Антонг ниже по реке. Что у Засулича – на правом фланге будет – тяжелее, потому что японцы постараются обойти его с юга по сухому. Что главное у Засулича – не дать втянуться в большой бой, а пощупать передовое охранение, нанести потери и отойти в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции в глубине, на тридцать вёрст западнее реки.

Линевич слушал. Не спрашивал – откуда я это знаю. Он за три года переписки моих гипотез не оспаривал. Только однажды, на Цицикаре, в девятисотом, посмотрел на меня внимательно и сказал: «Николай Иванович. У Вас иногда такие предчувствия – что я думаю, Вы стихов в детстве писать пробовали». Я тогда не понял. Потом понял – это была у Линевича его обыкновенная сдержанная похвала.

Сейчас он только записал в блокнот.

– Засуличу – телеграфирую завтра утром. Лично. Без посредников.

– Спасибо.

Когда мы дошли до Артура – я подержал паузу. Налил себе ещё чая. Линевич ждал.

– Николай Петрович. У меня в Артуре – два человека, которых я хочу – увидеть лично.

– Стессель?

– Нет. Стесселя не хочу.

Линевич усмехнулся.

– Я Вас за это даже спрашивать не буду, понимаю.

– Кондратенко. И Макаров, когда подойдёт.

– Макаров – выезжает из Кронштадта двадцать четвёртого. По Сибирской дороге – недели три, может, три с половиной. К середине марта будет в Артуре.

– Знаю. Я к Кондратенко поеду раньше.

– Когда?

– Через неделю. Передохну у Вас в Харбине, посмотрю Ваши войска, потом – Артур. Через Мукден. С обратным заездом сюда.

Линевич кивнул. Не уточнил, зачем мне Кондратенко. Это, опять же, было – линевичское свойство. Я ему благодарно молчал.

– Хорошо, Николай Иванович. Я Вам – устрою. Поездную охрану – конвой казаков. Сопроводительные бумаги в Артур. Стесселю я Вас представлю отдельной телеграммой – он должен Вас встречать как старшего в чине. Но Вы можете – сразу к Кондратенко, минуя его, если хотите. По званию Вы – старший.

– Я к Стесселю – заеду на полчаса, по форме. Чтобы не было разговоров. Но работать буду – с Кондратенко.

– Договорились.

Мы посидели ещё с полчаса – над картой. Линевич рассказал – о настроениях в гарнизоне Маньчжурского корпуса. О том, что у него молодые офицеры рвутся в бой, и что это его – больше тревожит, чем радует. О том, что солдаты – обыкновенно спокойны, рожки нюхать в этой войне не первые, многие – китайскую помнят. О том, что интендантство – стоит, муку и крупу везут, патроны везут, снарядов на восемь дней боя есть, дальше нужны новые партии из Сибири, но Селиванов в этом помогает. О том, что больные – двести по гриппу, к среде выздоровеют.

Я слушал, кивал. Изредка что-то спрашивал, изредка добавлял по своим источникам.

В два часа ночи Линевич сказал:

– Николай Иванович. Идите спать. У Вас завтра целый день. У меня – рапорты по утрам.

– Спасибо, Николай Петрович.

Я встал. Мы пожали руки.

В дверях – я остановился. Повернулся.

– Николай Петрович. И ещё одно. Я Вас прошу – на ближайшие месяцы – себя берегите. У меня в крае без Вас – машина расстроится. Это я Вам говорю не из вежливости.

Линевич посмотрел на меня.

– Николай Иванович. Я себя – буду беречь. Я Вам обещаю. У меня тоже к Вам – та же просьба.

– Я Кречетова с собой не взял, но порошки взял.

– Кречетов мне о Вас писал. Я знаю. Митя – будет каждый вечер Вам напоминать о порошках. Я ему сказал.

Я рассмеялся. Тихо, по-стариковски.

– Договорились, Николай Петрович. Принимаю под опеку.

– Принимайте.

Я вышел. Спустился по лестнице на второй этаж. Северцов в моей комнате уже спал – у него в смежной маленькой каморке слышно было ровное дыхание. Я разделся не зажигая света, лёг.

Лежал в темноте.

Думал – что у меня сегодня было – хорошее. Не служебное хорошее, а – человеческое. Что у меня за три года в этой жизни – наконец – выстроилось то, чего у меня в той моей советской жизни почти не было: круг старших, равных, с которыми можно – без слов. Селиванов. Чичагов. Кречетов. Грибский (теперь – и он). Гольдман – особо. И вот теперь, наконец, – Линевич, лицом к лицу, без чинов.

Это была – моя страна. Моя – в том смысле, в каком у меня в той советской жизни она была – академия в Москве, дача в Подмосковье, друзья, которые умерли раньше меня, жена, которая умерла раньше меня, и пустая квартира под торшером с книгой «Описание военных действий на сухопутье». Та страна – была – пустая.

А эта – нет. Эта – населена.

Я повернулся на бок. Закрыл глаза.

И заснул с тяжёлой, тихой, благодарной мыслью, что у меня впереди – Артур, и Кондратенко, и Макаров, и Ляоян, и пятый год, и шестой, и десятый, и двенадцатый. И что может быть я всё это успею. И что даже если не успею оно всё равно у меня в этой жизни есть.

Уснул.

Глава 6

В Харбине я пробыл неделю.

За эту неделю я сделал то, ради чего в Харбин и приехал. Я посмотрел Линевичевы войска.

Посмотрел не на смотру. Смотров я в моей советской жизни видел столько, что они мне сами по себе ничего не говорили. Смотр у нас умели делать все: и хорошие командиры, и плохие, и совсем никудышные. На смотру всё бывало выправлено, побрито, начищено по линеечке. На смотру я бы Линевича не разглядел.

Я ходил к нему в обыкновенные дни. Без объявления. Утром, после завтрака, говорил Северцову: «Сегодня Восточно-Сибирский полк». Северцов запрягал нам сани, мы ехали. Часовой у казарм козырял, дежурный офицер бежал докладывать, командир полка через четверть часа выходил ко мне с виноватым лицом, потому что был не в полной форме. Я ему говорил: не извиняйтесь, я не на смотр приехал.

Дальше я вёл себя как старый знакомый, зашедший по дороге. Проходил по казарме, смотрел койки (заправлены? не заправлены, почему?), заглядывал в кухню (что варят? что давали вчера? что дадут завтра?), говорил с дежурным фельдшером (сколько больных, какие, уход есть?), смотрел оружейный склад (винтовки в смазке? сколько на полку, сколько в запасе, где ключи?). Под конец просил собрать в манеже одну роту, какую командир сочтёт нужным.

Рота строилась. Я подходил к фронту, говорил коротко.

– Здравствуйте, братцы. Я к вам нынче простым гостем, не на смотр.

– Здравия желаем, ваше высокопревосходительство.

– Я с вами поговорю с десятью-двенадцатью человеками, кого ротный командир выберет. По одному в стороне. Прошу отвечать обыкновенно, без всякого казённого. Если что не нравится, говорите. Если плохо кормят, говорите. Если унтер дерётся, говорите. У меня сегодня частный разговор, никаких последствий ни для кого не будет.

Командиры роты, я видел, при этих словах слегка бледнели. Я их понимал. Каждый из них думал: сейчас солдаты что-нибудь насплетничают, и нам потом разбирать. Но я делал как обещал. Говорил с восемью-десятью солдатами по одному, в стороне, без офицера за плечом. Спрашивал, откуда, давно ли в полку, как кормят, как идут ученья, и под конец, как дома.

О доме я каждого спрашивал отдельно. Кто откуда, у кого жена, у кого дети, кто как давно не получал писем. Это, я знал по моей советской службе, был лучший способ узнать настоящее состояние полка. Хороший полк – тот, у которого с домом обыкновенная переписка налажена. Плохой – у которого нет. Если у солдата дома плохо, и он об этом думает, солдат на пол-силы.

В Восточно-Сибирском полку было хорошо. Письма ходили, кормили обыкновенно, без жалоб (на грибы пожаловались, но это была шутка: грибы они любили, просто кончились запасы прошлогоднего соленья, и они нынче ели меньше, чем хотели бы). Унтеров обыкновенно не любили, но не боялись, и побои были редкие, и каждый раз за дело. Полк был на месте.

Во Втором Восточно-Сибирском хуже. Командир, толстый, краснолицый, с лоснящимся лбом, оказался заведомый казнокрад. На кухне пахло несвежим. У солдат на гимнастёрках следы старого пота, не стиранного, не отмеченного дезинфекцией. Один солдат на вопрос «как дома» заплакал. Мать у него третий месяц не отвечала на письма, он не знал, жива ли. Я тут же распорядился телеграмму ему домой через волостное управление, за казённый счёт, с просьбой подтвердить о здоровье. Командиру полка я сказал коротко, в его кабинете, без свидетелей:

– Иван Семёнович. У Вас полк на трети силы. Я Линевичу скажу. Линевич Вас заменит. Не сегодня. Через неделю. У Вас неделя поправить, что поправимо. Если Вы за неделю не поправите, я Вас сниму с формулировкой «по службе не соответствует». Если поправите хоть наполовину, оставлю до весны. Дальше будем смотреть.

Он стоял, лицо стало белое, на лбу пот. Молчал.

– Слышали меня?

– Слышал, ваше высокопревосходительство.

– Идите. Работайте.

Он вышел. Через неделю Линевич мне доложил: командир Второго Восточно-Сибирского снял лоснящийся лоб, перестал есть отдельно от офицерского собрания, выгнал старшего унтер-офицера и двух поваров. На кухне стало пахнуть лучше. Это, я понимал, было поверхностное. Но это было лучше, чем ничего, и давало мне возможность не снимать его перед самой войной, когда замены не было.

В Двенадцатом Сибирском было превосходно. Командир, седой, тонкий, в очках на тонком носу, по фамилии Карцов, оказался учеником Скобелева ещё по Шейновской кампании семьдесят восьмого года. Полк у него был образцовый, без всякой казённой образцовости. Солдаты отвечали мне просто, твёрдо, без всякой испуганности. У Карцова в офицерском собрании стояла библиотека человек на семьдесят. Я её обошёл: Толстой, Куприн, Чехов, Мережковский, какие-то немецкие военные руководства в переводе. У Карцова офицеры читали. И это было видно во всём.

Я ему на прощание пожал руку и сказал тихо:

– Александр Михайлович. Если у Вас в полку кто-нибудь выслужит на отдельное командование, давайте знать.

Карцов посмотрел на меня поверх очков.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Я как раз собирался ставить к Вашему рассмотрению капитана Тенгинского. Молодой, толковый, в академии не учился, но я с ним два года работал и могу за него ответить.

– Присылайте. Я с ним познакомлюсь.

Это была моя обыкновенная работа. В этой работе за неделю я собрал десятки имён. Не всех для близкого круга, нет. Большую часть для запаса. Я знал, что у меня впереди длинная война, и за ней длинный мир, и в этом миру мне будут нужны не два десятка близких людей, а сотни, тысячи, десятки тысяч. Я начинал собирать их с дороги.

Северцов в это время занимался мной. Он, я заметил, на каждой моей поездке проверял меня глазами: не устал ли, не сел ли голос, не побледнел ли. Утром он мне напоминал о порошках Кречетова. Вечером приходил с фельдшером, который мерил мне пульс. Линевич за моей спиной договорился с местным доктором, седоватым украинцем по фамилии Бондаренко, чтобы тот через день меня осматривал. Бондаренко приходил, мерил пульс, выслушивал лёгкие, спрашивал, как сон, как аппетит, нет ли давящих ощущений в груди. Я отвечал обыкновенно. Лгать ему я смысла не видел.

Бондаренко на третий день мне сказал:

– Николай Иванович. У Вас обыкновенная стариковская перегрузка, не более. Сон недосыпаете часа полтора. Пульс учащённый к вечеру. В груди пока чисто, тонов лишних не слышу. Если Вы сейчас поедете в Артур и там будете выкладываться как нынче в Харбине, у Вас в Артуре будет приступ. Может быть, лёгкий. Может быть, тяжёлый. Я Вам не угрожаю. Я Вам докладываю.

Я кивнул.

– Иван Григорьевич. Спасибо.

– Что Вы намерены делать?

Я подумал.

– Поеду в Артур всё равно. Но в Артуре буду беречь себя. Кречетов мне велел после двух часов работы час отдыха. В Хабаровске я этого не делал. В Артуре буду делать.

Бондаренко посмотрел на меня.

– Лично мне этого мало. Но я понимаю, что Вы не можете больше. Хорошо. Я Вам выпишу что покрепче порошков Дмитрия Львовича. На случай приступа. Принимать только если действительно давит и не отпускает.

Он выписал какой-то новый рецепт на латыни, со словами «нитроглицерин в каплях». Это слово я знал по моей советской памяти. У моего тестя в семидесятые годы был такой пузырёк. У жены в больнице тоже был. Я кивнул.

– Спасибо, Иван Григорьевич.

– Не за что. Поезжайте с Богом. И возвращайтесь.

– Постараюсь.

Десятого февраля Линевич меня проводил.

Он вышел на вокзал в шинели, без всяких знаков, как и встречал. Северцов и я с двумя саквояжами поднялись в вагон. Конвой, две полусотни казаков под командой подъесаула Селенина, уже был в вагонах за нашим. Линевич стоял на платформе.

Мы пожали руки.

– Николай Иванович. Возвращайтесь.

– Через две-три недели буду здесь.

– Я буду ждать.

Поезд тронулся.

Линевич остался стоять у входа в вокзал, не маша, опустив руку. Я смотрел в окно, пока он не скрылся за поворотом. Маленький, в шинели, у вокзального здания с большими буквами «Харбинъ» на фронтоне. Я почувствовал, что у меня впервые за дорогу не хочется ехать дальше. У меня внутри было сожаление. Линевич стал моим человеком. Я к нему за неделю привязался больше, чем за три года переписки.

«Это, голубчик, и есть старость, – подумал я. – Молодой бы поехал без сожаления. Молодому всё впереди. А ты каждый раз расстаёшься и не знаешь, увидитесь ли. Это будет и впредь. Привыкай».

Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

– Николай Иванович. Хотите чая?

– Хочу, Сергей Андреевич.

Он встал, ушёл за чаем. Я остался один в купе. За окном пошли белые поля Маньчжурии, длинные, плоские, с редкими сопками на горизонте.

От Харбина до Мукдена мы шли двое суток.

Дорога эта была та же КВЖД, но южная её ветвь, на Порт-Артур и Дальний. Тут ехало много. Войска на восток шли в Маньчжурию, к Линевичу. Войска на юг шли к Ляодуну, в Артур. Эшелоны, встречные и попутные, стояли на станциях по два-три часа, пропуская друг друга. Поезд наш шёл медленно.

Я в дороге занимался двумя делами.

Первое – читал. У меня был с собой толстый том «Описание Порт-Артура», изданный в девятисот первом году по результатам инспекций крепости. Этот том в Хабаровске я прочёл два раза за прошлый год. Сейчас перечитывал в третий, с теми пометками, которые делал за время прежних чтений. Главное, что меня интересовало, была береговая оборона и сухопутные форты на горе Высокой и на горе Большое Орлиное Гнездо. По моей памяти из учебника девяностых годов Высокая была тем местом, которое японцы взяли в декабре и с которого направили корректировку огня на эскадру в гавани. Если Высокая падает, флот гибнет. Поэтому Высокая была для меня главным вопросом.

Второе – писал. Я писал короткие записки самому себе, набело, какие в Хабаровске за три года писал десятками по моим разным начинаниям. На этот раз записка называлась «Кондратенко». На двенадцати страницах я расписал всё, что хочу ему сказать. По пунктам. С отметками: что говорить сразу, что позже, что, может быть, не говорить вовсе. И с одной отдельной страницей о форте номер два.

Форт номер два, на восточном участке сухопутной обороны, был то место, где в декабре девятьсот четвёртого года, в моей советской памяти, Кондратенко погиб. От случайного снаряда, попавшего в каземат форта, где он обыкновенно работал. По учебнику снаряд пробил слабое место в покрытии каземата, потому что покрытие в спешке строительства сделали тоньше, чем по проекту. Это был известный факт.

Я хотел, чтобы Кондратенко это покрытие усилил заранее. Не «вот так укрепите крышу форта номер два, потому что я знаю». А обходным путём. Через общую инспекцию всех казематов крепости на предмет соответствия проектным толщинам. С особенной оговоркой о форте номер два, который, как сказала бы случайная информация от наших инженеров, был недостроен по верхнему перекрытию. Это я должен был сделать так, чтобы Кондратенко не подумал, что я пророк. А подумал бы, что у генерал-губернатора Приамурского края есть свои каналы по строительной части, и он ему на это указывает.

Это было тонко. Но это было единственное, как я мог это сделать.

К Мукдену мы подошли вечером одиннадцатого.

Мукден встретил нас огромным красным закатом, длинной полосой висевшим над китайскими крышами. Город был старый, гораздо старее Харбина, и совсем не русский. Здесь был императорский гробничный комплекс династии Цин, окружённый стенами в три сажени высотой; здесь жил цинский губернатор провинции Шэнцзин, к которому полагалось бы по нашей форме являться, но я являться не стал. Мукден был не моим. Мукден был перевалочным пунктом по дороге к Артуру, и я в нём задерживаться не хотел.

В Мукдене меня ждал начальник местного железнодорожного гарнизона, полковник Десино, маленький, плотный, с большими чёрными бакенбардами. Он отвёл нас в дом для проезжающих штаб-офицеров, где у меня был отдельный номер с печкой. Я попросил его не устраивать ничего особенного. Он не настаивал.

Ужин подавали в общем зале. За соседним столом сидели четверо: два морских офицера, ехавших в Артур из Кронштадта (они вышли из Петербурга на неделю раньше Макарова), один пехотный капитан в зелёном мундире охранной стражи, и пожилой господин в штатском, в очках, с седой бородкой клинышком, который мне поклонился, но не подошёл.

Десино тихо, наклонившись, сказал:

– Ваше высокопревосходительство, тот господин в штатском – инженер Шварц. Иван Семёнович. Он у нас по сухопутным укреплениям Артура работает с прошлой весны. Под Кондратенко.

Шварц. Я это имя знал по моему «Описанию Порт-Артура». Полковник Российский инженерных войск Иван Семёнович Шварц, в Артуре с весны девятьсот третьего года, по сухопутной обороне. Один из тех, кто реально строил форты. Я отложил вилку.

– Александр Петрович. Передайте Ивану Семёновичу, что после ужина я приглашаю его ко мне в номер на полчаса. По частному вопросу.

Десино кивнул, встал, неприметно отошёл к соседнему столу, наклонился к Шварцу, что-то сказал. Шварц коротко взглянул на меня, поклонился через зал. Я ему ответил тем же.

Через час он сидел у меня в номере, в кресле напротив печки.

Шварц был лет пятидесяти, с тонким интеллигентным лицом, с маленькими аккуратными руками, на которых я, военный, никогда бы не подумал – это руки инженера, строившего форты. Но это были именно они. Он держался спокойно, без всякой подобострастности, как держатся хорошие специалисты перед начальством, которое в их деле не разбирается, но не лезет туда, куда не звано.

– Иван Семёнович. Спасибо, что пришли. Я Вас не задержу.

– Слушаю, Ваше высокопревосходительство.

– Я завтра еду в Артур. У меня в моём кабинете в Хабаровске лежит экземпляр «Описания Порт-Артура» девятьсот первого года. Я его прочёл несколько раз. У меня есть к Вам один частный вопрос по нему. Не как к инженеру в его служебном лице. А как к человеку, которому я могу довериться.

Шварц чуть наклонил голову.

– Слушаю.

– В Хабаровске у меня бывают переписки с разными лицами. По строительной части по краю. Кое-кто из моих корреспондентов прошлой осенью писал мне, что по Артуру, по восточному фронту, есть подозрения, что верхние перекрытия казематов на некоторых фортах построены тоньше проектных. Особенно – на форте номер два. Эти подозрения остались без проверки. Я не хочу с этим лезть к Стесселю. Я хочу с этим прийти к Кондратенко. Но прежде чем идти к Кондратенко, я хотел бы знать от Вас, как от человека, который там работал: эти подозрения имеют почву или нет?

Шварц помолчал. Долго. Я ему не помогал.

Наконец он сказал:

– Николай Иванович. Я не знаю, кто Ваш корреспондент. Но он Вам написал правду.

– Объясните.

– На форте номер два летом девятьсот второго года строительные работы шли быстро. Стессель торопил. Подрядчик был казённый, но материалы поставлял через своего человека в Дальнем. По бетону на верхнее перекрытие казематов второго и третьего бастионов форта вышла недостача цемента. Подрядчик доложил, мы доложили выше. Из крепостной канцелярии пришёл устный ответ: продолжать. То есть продолжать с тем цементом, который есть, добавляя песку. Это значит, что бетон на перекрытии тех двух казематов получил, по моему расчёту, прочность процентов на тридцать ниже проектной.

– И что значит «процентов на тридцать ниже»?

– Это значит, Николай Иванович, что в обыкновенных условиях, при моросящем дожде и снеге, эти перекрытия простоят сто лет. А под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза. Тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают два-три попадания.

– И об этом знают?

– Об этом знаю я, мой помощник капитан Лопатухин, подрядчик, который недопоставил, и его поставщик в Дальнем. Стессель – не знает. Кондратенко, я думаю, не знает тоже. Из крепостной канцелярии тот, кто давал устное распоряжение, конечно, знает, но он мне на эту тему писем не присылает, и я в их шкафу не рылся.

– Иван Семёнович. Я Вас хочу попросить об одной вещи.

– Слушаю.

– Когда я приеду в Артур и буду говорить с Кондратенко, я хочу, чтобы Вы при этом разговоре присутствовали. Не как мой свидетель, а как инженер, по моей просьбе вызванный, чтобы доложить о строительной части. Я не назову имени Вашего корреспондента у меня. Я ему скажу, что в Хабаровске у меня сложились сомнения, и я хочу их проверить инженером на месте. Вы при этом разговоре сможете сказать то, что только что сказали мне.