Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Жорж Бор,Екатерина Гичко,Павел Смолин,Антон Щегулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 358 страниц)

– Хорошо. Спасибо, Алексей Павлович. Идите отдыхать. Сейчас Вас сменит Селиванов.

Будберг поклонился, вышел.

Я сел за стол.

В кабинете было тихо. За окном стоял морозный солнечный январский день. На улице у штаба слышно было топот лошадей, голоса приказных, звон оружия.

Я открыл журнал.

На двадцать седьмом января записал короткой солдатской рукой:

«Война. Артур: потери, три корабля повреждены. Владивосток: без потерь. Маньчжурия на местах. Тыл на местах. Северный курьерский путь работает».

Закрыл журнал.

Подумал секунду.

Открыл снова. Дописал отдельной строкой:

«Алексеев не выводил флот на внутренний рейд заранее. Я его об этом не предупреждал. Не мог предупредить без раскрытия. Это на мне».

Закрыл.

Это была единственная запись за всю войну, в которой я что-то на себя записал. Я это записал для себя самого. Для того, чтобы никогда не забыть.

Манифест государя об объявлении войны пришёл двадцать восьмого января днём.

К вечеру у Успенского собора был молебен. Я туда пошёл в парадной форме, со всеми орденами. С Селивановым, Будбергом, Северцовым, городскими чинами, Соломиным. У собора собралась большая толпа народу: мещан, чиновников, купцов, солдат, баб с детьми на руках. Хабаровск гудел.

После молебна мы стояли на паперти, отвечали на поклоны. Купец Богомолов подошёл, поклонился низко, сказал:

– Ваше высокопревосходительство. Мы все за вами пойдём.

– Спасибо, Лука Иванович.

– И, если что, банька у меня ваша без всякой платы, сколько войны будет.

– Спасибо.

Подошла Антонина Сергеевна Воскресенская, приехала нарочно из Покровки на молебне стоять со мной. Поклонилась.

– Николай Иванович. Девочки Вам велели поклон передать.

– Спасибо, Антонина Сергеевна. Всем поклонитесь.

Она поклонилась, отступила.

Подошёл старый Хохо, нанаец с Уссурийского устья. Он за эти годы постарел, стал почти белый. Голос у него был тонкий, высокий, как у птицы.

– Ваше высокопревосходительство. Я пришёл сказать, что мой народ с тобой. Что нужно, мы все придём.

– Спасибо, Хохо. Не нужно пока. Будет нужно, позову.

Он кивнул. Поклонился. Отошёл.

Толпа медленно рассасывалась. Селиванов рядом со мной сказал тихо:

– Николай Иванович. Город за Вами.

– За нами, Андрей Николаевич. Не за мной.

Он кивнул.

Мы пошли обратно пешком, по Алексеевской, к губернаторскому дому. Шли медленно. Морозный закат стоял над Амуром оранжевый, плотный, без облаков. Мне за три года не было таких закатов прежде. Или были, но я на них не смотрел.

В прихожей Лукерья крестила меня четыре раза вместо обыкновенных трёх. У неё лились слёзы. Я её обнял тихо. Она плакала у меня на плече. Я её погладил по голове. Она успокоилась.

Поднялся в кабинет.

В кабинете у меня на столе лежала записка. От Северцова. На ней стояло: «Зайду после десяти. Если спите, не будите. С. С.»

Я посмотрел на часы. Было без четверти девять.

Я лёг на диван в мундире, закрыл глаза. Заснул мгновенно. Чугунным сном.

Северцов постучал в десять пятнадцать.

– Войдите.

Он вошёл. С тетрадью.

– Николай Иванович. Прошу прощения, что поздно.

– Садитесь, Сергей Андреевич.

Он сел в кресло у камина. Я Артемия попросил растопить камин днём, Артемий это сделал, теперь в нём горело берёзовое полено тёплым ровным пламенем.

Мы сидели некоторое время молча. Северцов раскрыл тетрадь, но не писал. Просто держал её на коленях.

– Николай Иванович. Я Вам что сказать пришёл.

– Слушаю.

– Я в эту ночь не спал. И в позапрошлую не спал. И в позапрошлую тоже. Я думал.

– О чём?

– О Вас. О том, что Вы три года над этим работали. И что вот оно пришло. И что мы все у Вас за спиной стоим.

Я посмотрел на огонь.

– Сергей Андреевич. Не за спиной. Рядом. Вы рядом стоите. Все. Это другое.

Он кивнул. Помолчал.

– Николай Иванович. У меня в голове одна мысль крутится. Я её Вам скажу, может быть, мне за неё стыдно потом будет, но сейчас скажу.

– Скажите.

– Я за Вас боюсь.

Он это сказал ровно. Без пафоса. Как служебное донесение.

– Не за войну. Не за то, что на фронте. Я за Петербург боюсь. За то, что после войны придёт. Я слышу, что Безобразов Вам что-то сказал в Петербурге. Вы не рассказывали. Но я Вас знаю три года, у Вас в этой поездке что-то задержалось в глазах.

Я долго молчал.

– Сергей Андреевич. Безобразов мне на прощание сказал, что мой выигрыш короток. Я на эту фразу обратил внимание. Я от неё не отмахнулся.

– И?

– И я над ней думаю. Я её слушаю. Что-то там за ней есть. Я пока не знаю что. Узнаю попозже.

Северцов кивнул.

– Николай Иванович. Я буду за Вами смотреть.

– Спасибо.

– И ещё одно. Можно?

– Можно.

– Когда будет после войны что-то крупное и Вам нужно будет Петербург, чтобы я был с Вами, Вы меня берите. Я Вам там пригожусь больше, чем здесь.

Я посмотрел на него. Молодое серьёзное лицо. Реденькая, с осени отрощенная бородка. Серые спокойные глаза.

– Беру, Сергей Андреевич. Беру.

Он встал. Поклонился.

– Спасибо, Николай Иванович. Я пойду. Завтра рано.

Он вышел.

Я остался один у камина.

Долго смотрел на огонь.

Думал об Алексееве, о его флоте на внешнем рейде. О тех матросах, что на «Цесаревиче» и «Ретвизане» этой ночью погибли, или утонули, или обожжены взрывами. У них были имена. Большая часть этих имён у меня в голове нет, никогда не было и никогда не будет. Я этих имён никогда не узнаю.

Они погибли этой ночью, пока я спал после Татьяниного сна.

Это теперь со мной навсегда.

Татьяна Ивановна мне во сне сказала «не виноват». Я ей поверил наполовину. На другую половину я себе это взял в счёт. Не для оправданий. Для того, чтобы впредь было легче тех, кого можно спасти, спасать.

Это была арифметика. Не этика. Не мораль. Арифметика старого солдата, который научился за сорок лет в двух жизнях, что у него на счету всегда есть те, кого он не уберёг, и те, кого уберёг. Что первая графа у него никогда не пуста, и вторая никогда не пуста. И что единственная задача – чтобы вторая за каждый год росла быстрее первой.

Это то, что я сегодня себе сказал.

И с этой мыслью лёг спать.

В следующие недели машина пошла.

Линевич выдвинул резерв на Ялу навстречу высадке японцев в Корее. Бой у переправы был двенадцатого февраля. Резерв отбил авангард японской армии Куроки, нанёс потери и отступил в порядке на заранее подготовленные позиции в глубине. Это был первый наземный бой войны, и мы его провели без катастрофы. Линевич телеграфировал в Хабаровск коротко: «Сделано как договаривались. Отход по плану. Корпус собирается у Ляояна. С уважением. Линевич».

Я на эту телеграмму ответил также коротко: «Спасибо, Николай Петрович. Дальше Ваше. Г.»

Чичагов выпустил Иессена в Японское море. Владивостокский отряд за первые две недели потопил три японских транспорта, повредил крейсер «Идзуми». Это было больше, чем кто ожидал. Чичагов этим делом гордился тихо.

В Артуре Старк был отстранён, заменён Макаровым. Макаров выезжал из Кронштадта двадцать четвёртого февраля. Я его прибытия ждал особо. Я этого человека знал по моей советской памяти и знал, что у него в моей учебной хронологии впереди тридцать первое марта. На «Петропавловске». На мине.

Это была моя следующая задача. Об этом будет глава следующая.

А пока у меня в Хабаровске был февраль. Холодный, ясный, с длинными днями служебной переписки, с еженедельными сводками Селиванова, с донесениями Чичагова, с записями Северцова по социальной карте края, с обеденными рассказами Феодосии Сергеевны о местных новостях (помер старый нанаец Фока на Петропавловской переправе; в Покровке у Антонины Сергеевны двенадцать учениц и две новые приходят со следующей недели; купец Степанов обещал пожертвовать на лазарет две тысячи рублей).

И вечерние часы у камина, в кабинете, с тетрадью, открытой на коленях, с лёгким потрескиванием берёзового полена, с Хабаровском за окном в морозной синеве, с тысячами вёрст за этим Хабаровском в Маньчжурии, в Корее, в Японском море, на внешнем и внутреннем рейдах Артура, в широких равнинах у Ляояна, где собирались войска Линевича.

И я у этого камина был спокоен. Не бодр, не весел, спокоен. Машина работала. Каждый за свой кусок отвечал. Дальше было длинное-длинное лето.

Часть первая закрывалась.

Я поехал на войну.

По уставу.

Глава 5

Двадцать девятого января, в десять часов утра, я выехал из Хабаровска.

На вокзале меня провожали Селиванов, Будберг, Соломин, Кречетов, городской голова с двумя гласными от думы, и небольшая толпа обыкновенных хабаровцев, которая собралась без всякого объявления, по слуху. Я этого не хотел и не предусматривал. Но они стояли – мещане в шубах, бабы в платках, мальчишки на ящиках у багажного склада, – и я не мог их прогнать. Я снял фуражку, поклонился. Они мне поклонились в ответ. Это длилось секунды три, но эти три секунды я запомнил.

Селиванов подошёл последним. Подал руку.

– Николай Иванович. Возвращайтесь.

– Вернусь, Андрей Николаевич. По уставу.

Он усмехнулся углами рта. У него за прошлый месяц на лице появилось что-то новое – не усталость, а собранность, какая бывает у людей, которые знают, что им предстоит долгая зима и что они её перенесут.

– Я тут не сорвусь, Николай Иванович.

– Не сомневаюсь.

– Только об одном прошу. Телеграфируйте чаще. Не служебное – частное. Что у Вас на месте. Что Вы видите. Что Вы думаете. Мне отсюда трудно судить без Вашего глаза.

– Буду телеграфировать.

Мы пожали руки. Будберг подал мне портфель с бумагами, которые я брал с собой. Артемий поставил у входа в вагон мой саквояж. Кречетов протянул аптечный пакет.

– Николай Иванович. По одному порошку утром и вечером. Если будет давить в груди – рассасывать под языком, не глотая. Если станет хуже – телеграфируйте мне немедленно, я по железной дороге дойду до Вас за четверо суток. Я с Артемием договорился: если Вы не выдержите, он мне даст знать прямо, без Вас.

Я посмотрел на Кречетова. Он смотрел на меня – спокойно, без сентиментальности, как обыкновенно. Только глаза у него за очками были чуть темнее обычного.

– Спасибо, Дмитрий Львович.

– Не за что, Николай Иванович. Это моя обыкновенная работа.

– Вы дома сами, без меня, не залежитесь?

– Не залежусь. У меня в лазарете с понедельника двенадцать новых раненых из Артура. Им я нужен сильнее, чем Вам.

Это было правда. С двадцать седьмого по госпиталям Дальнего Востока пошли первые раненые с Артура – пока немного, флотские, обожжённые и контуженые, привезённые санитарными пароходами через Шанхай и далее по железной дороге. Кречетов с понедельника пропадал в лазарете до полуночи.

Я кивнул, поклонился ему. Он наклонил голову на свой европейский манер, без поклона.

Северцов уже стоял в вагоне у окна, в шинели, с моим вторым портфелем под рукой. Будберг оставался в Хабаровске – на нём была связь, и без него штаб бы расползся. Артемий ехал со мной до Никольск-Уссурийского, дальше возвращался обратно. С ним я о его возврате уже договорился – он рвался ехать со мной до конца, но я ему сказал твёрдо: дом без тебя расползётся, а штаб без Будберга не расползётся только потому, что у Будберга на это сил хватит, а у Соломина бы не хватило. Артемий обиделся, но потом подумал и согласился. Он, при всей своей простоте, понимал.

Я вошёл в вагон. Это был обыкновенный штабной вагон, прицепленный к курьерскому поезду на Никольск-Уссурийский – два купе, общий салон с длинным столом, маленькая кухонька, отделение для денщика. Поезд был военный, с двумя ротами уссурийского пехотного полка, которые ехали к месту сбора в Никольск-Уссурийском, и с несколькими офицерами, направлявшимися в маньчжурский корпус. Их я в дорогу с собой не звал в салон – пускай отдыхают.

Через десять минут поезд тронулся. На перроне Селиванов поднял руку. Я ему в окно – тоже. Хабаровск медленно поплыл назад, белый, в морозном пару, с золотыми крестами над собором, с моим жёлтым домом на яру, с пристанью, на которой стояли вмёрзшие в лёд баржи. Через минуту дом скрылся за поворотом. Я ещё постоял у окна, глядя на удаляющийся город, потом сел.

Северцов напротив меня снимал шинель.

– Сергей Андреевич.

– Слушаю.

– Едем долго. До Никольск-Уссурийского сутки с лишним. Дальше через Маньчжурию до Харбина ещё трое-четверо суток, как пойдёт. У нас в дороге будет время. Я Вас прошу – не уставайте по дороге. Спите хорошо. Ешьте хорошо. На месте мне нужны будете в полной силе.

– Слушаюсь, Николай Иванович.

– И ещё. У меня к Вам будет одно отдельное поручение, на которое сейчас не время. Я Вам о нём скажу в Харбине. До Харбина не думайте.

Северцов посмотрел на меня, не спросил. Это в нём я особенно ценил. Кто-то другой переспросил бы, потянул бы за нитку. Северцов – нет. Он понимал, что если я ему сейчас не говорю, значит, мне нужно сначала договорить с самим собой.

– Хорошо, Николай Иванович.

Он повесил шинель, сел у окна с моей стороны вагона, открыл какие-то бумаги и стал работать. Артемий за дверью купе разогревал самовар. Поезд набирал ход. За окном пошёл лес – низкий, заснеженный, с длинными синими тенями от утреннего солнца.

Я открыл портфель, достал тетрадь, перо. Подержал перо над чистой страницей. Подумал. И записал:

«День первый дороги. Хабаровск остался за плечом. Машина запущена. Артур – потеряли три корабля по плану. Линевич – на месте. Чичагов – на месте. Зарубин – на месте. Я – еду к Линевичу».

Закрыл тетрадь. Сунул в портфель.

Лёг на диванчик – мягкий, обитый кожей, с высокой подушкой. Уставать я начал ещё на перроне, а с того момента, как поезд тронулся, у меня в груди стало тяжелее. Я закрыл глаза. Решил – пока спать. Думать буду по дороге.

И уснул сразу, чугунным солдатским сном, какой у меня обыкновенно приходит в дорогу, когда после долгой подготовки наконец началось движение и можно перестать держать всё на плечах.

До Никольск-Уссурийского я в общей сложности проспал часов десять из суток с лишним. Это было невероятно много. Я в обыкновенной жизни столько не спал, мне Кречетов прописывал семь, я выторговывал шесть с половиной. А тут – десять. Это, я понимал, было моё тело, наконец-то отпущенное на отдых после трёх лет беспрерывной работы. Я ему дал, что просил.

В промежутках я ел, пил чай, разговаривал с Северцовым о пустяках, читал. Из чтения у меня в дороге было – старая книга Пржевальского «Монголия и страна тангутов», которую я взял с собой не из служебных соображений, а потому что её любил настоящий Гродеков, и за прошедшие три года полюбил, как мне казалось, и я. Это была книга, через которую я с настоящим Гродековым в моей теперешней голове разговаривал. Я её перечитывал в дороге, когда нужно было успокоиться.

В Никольск-Уссурийский мы пришли вечером тридцатого. На вокзале меня встречал замещавший Линевича начальник гарнизона полковник Михеев – высокий, лысоватый, с большими седыми усами, в шинели поверх парадного мундира. С ним – короткий смотр гарнизона, ужин в офицерском собрании, ночёвка в доме Линевича, который теперь стоял пустой. Артемий со мной попрощался на вокзале. Он подал мне последний раз сапоги, поправил воротник, отступил.

– Возвращайтесь, ваше высокопревосходительство.

– Вернусь, Артемий.

Он перекрестил меня – быстро, неловко, не привыкши крестить начальство. Я ему позволил. Это, я думаю, был единственный раз за наше с ним знакомство, когда он сделал что-то церковное по отношению ко мне.

– Дом без меня не запусти. И Соломина слушайся.

– Слушаюсь.

Он отступил ещё на шаг, поклонился по обыкновению, повернулся и пошёл к обратному поезду. Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся в толпе на платформе. Маленький, в чёрной поддёвке, с моим возвращёнными в Хабаровск дорожным мешком на плече. Это был – родной человек. Я об этом не думал в обычные дни, а сейчас, когда я его отправлял обратно, а сам ехал дальше, у меня внутри впервые за дорогу шевельнулось что-то тёплое и тяжёлое одновременно.

На ужине в офицерском собрании я говорил мало. Михеев со своими офицерами держался достойно, в их глазах было всё, что в эти дни должно было быть в глазах русских офицеров: готовность, тревога, надежда, что командующий округом и приамурский генерал-губернатор всё знает и всё уладит. Я их не разочаровывал. Я говорил с ними коротко и по существу – о готовности их батальонов к выступлению, о связи, о санитарной части. На вопросы о фронте отвечал спокойно: положение тяжёлое, но мы его удержим. Линевич – в Харбине, я к нему еду. Кондратенко – в Артуре. Чичагов – в море. Каждый – на своём месте.

После ужина я ушёл к себе. Лёг рано.

Северцов, проходя мимо моего купе на ночь в свою комнату, постучал.

– Войдите.

– Николай Иванович. У Вас всё в порядке?

– В порядке, Сергей Андреевич. Я просто устал. Идите спать.

– Слушаюсь.

Он постоял ещё секунду, посмотрел на меня. Я лежал в кровати в халате, перед сном. Свеча на тумбочке отбрасывала жёлтый кружок на стену.

– Николай Иванович. Я хотел сказать. Я Вам в дороге глаз с Вас не сведу.

Я улыбнулся.

– Спасибо, Сергей Андреевич. Это я знаю.

Он кивнул, вышел.

Я задул свечу. Лежал в темноте. За окном где-то лаяла собака. В соседней комнате тихо ходил часовой по коридору, скрипя сапогами. Дом Линевича – большой, просторный, с высокими потолками, с темными деревянными панелями, в которых днём отражались окна, – ночью казался ещё больше и пустее. Я подумал, что Линевич, наверное, тут пока жил один, без семьи. Семью он, кажется, после смерти жены ещё в восьмидесятых годах не заводил. Семья у него была – служба. И вот теперь служба его наконец-то целиком позвала, и он уехал, и дом остался стоять пустой, и я в нём ночую как гость.

С этой мыслью я заснул.

Утром тридцать первого мы выехали дальше.

От Никольск-Уссурийского до Харбина шли через Пограничную и Маньчжурию. Это была Китайско-Восточная железная дорога, та самая, ради охраны которой в девятисотом году я три года подряд писал письма Витте. Дорога была – частная, формально принадлежащая Обществу КВЖД, фактически – государственная, со смешанным русско-китайским управлением и с охранной стражей Витте в зелёных мундирах. Я по этой дороге проехал в моей теперешней жизни дважды – в девятисот первом году, частным образом, осмотреться, и в девятисот втором, по делу о строительных работах. Сейчас я ехал по ней в третий раз. И впервые – на войну.

Пейзаж за окном стал другой, чем по уссурийской части. Сопки приземистее, лес реже, поля шире, деревни – китайские, с фанзами под тростниковыми крышами, с курящимися печными дымками, с длинными косами огородов. На станциях – кучки китайских торговцев с горячими лепёшками и с варёными яйцами в маленьких корзинах; русские проводники бойко с ними переругивались на пиджин-русском; пассажиры в форме покупали и ели стоя на платформах, на морозе. На станциях побольше – гарнизоны охранной стражи, по полусотне человек, с офицерами в зелёном, отдавали честь моему вагону. Я выходил на каждой второй-третьей, без всякой регулярности, разговаривал с офицерами, спрашивал о связи, о настроениях, о китайском населении. Везде было одинаково: служба идёт, население спокойно, китайские старшины приходят к коменданту с поклоном и говорят, что хотят жить мирно. Это была – Маньчжурия, какой я её хотел видеть. Та, которая в учебниках девяносто пятого года называлась «полуколониальной зоной российского присутствия», а у меня в голове проходила как простая русско-китайская приграничная область, где люди обыкновенно живут, и где наша задача – не мешать.

В Пограничной я переночевал. Утром первого февраля поезд пересёк китайскую границу. Документов на границе ни у кого не спросили – мы шли через свою зону.

К вечеру первого мы пришли в Маньчжурию-станцию. Это было – большое узловое поселение, выросшее за десять лет вокруг депо, в одной версте от старого китайского городка Маньчжурии. Тут стояли – наши казармы охранной стражи, контора Общества КВЖД, телеграф, пакгаузы. На путях – пять эшелонов с войсками, идущих на восток, к Харбину и далее. Здесь у меня была короткая встреча – с начальником охранной стражи на участке, полковником Мищенко.

Мищенко я знал – заочно, по бумагам. Это был – донской казак, лет за пятьдесят, среднего роста, с круглым красным лицом и с длинными чёрными усами. В формуляре у него стояло: участник кавказской и среднеазиатской служб, в охранной страже с самого её учреждения в девяносто седьмом. Сейчас, в условиях войны, его страже предстояло – играть роль кавалерийского корпуса при Маньчжурской армии Линевича; об этом мы с Линевичем переписывались ещё осенью.

Мищенко встретил меня на вокзале, козырнул.

– Ваше высокопревосходительство.

– Павел Иванович. Здравствуйте. Не возражаете, если я к Вам в контору на полчаса заеду?

– Прошу.

Мы поехали – в небольшой деревянной конторе охранной стражи у вокзала, с маленьким кабинетом, где на стене висела карта участка дороги и фотография государя императора. Мищенко по дороге успел распорядиться о чае. Чай подали в больших жестяных кружках, по-походному, без изящества. Я это оценил.

– Павел Иванович. Я к Вам с одним вопросом. И с одной просьбой.

– Слушаю.

– Вопрос: что у Вас на участке за прошлый месяц по диверсиям? Что-нибудь было?

Мищенко чуть наклонил голову.

– Было, ваше высокопревосходительство. Не крупное, но было. Двенадцатого января – попытка поджога складов в Якши. Поймали троих, оказались – китайцы из Хайлара, наняты неизвестными за деньги. На допросе не запирались, но и заказчиков назвать не могли – деньги им принёс посредник, его описать смогли, но он, видимо, уже за границей. Двадцатого – обрыв телеграфного провода между Хайларом и Бухеду. Восстановили за восемь часов. Двадцать пятого – двое в форме железнодорожников пытались пройти в депо в Хайларе ночью, окликнуты часовым, бросили оружие, бежали, один убит, второй ушёл. У убитого нашли – японскую морскую кокарду в кармане. Запрятанную. Это были не китайцы, ваше высокопревосходительство.

Я кивнул.

– Японцы?

– Скорее всего. С Корейской стороны. Их в последние месяцы по нашей зоне просачивается – десятки, может, сотни. Маленькими группами. С деньгами. Нанимают местных, или сами по два-три человека делают мелкую работу.

– Что Вы для этого предпринимаете?

– Удвоил караулы на станциях. Удвоил наряды у депо. У всех мостов поставил круглосуточно. У Хайлара и Бухеду – отдельные дозоры. По соглашению с китайскими старшинами в окрестных деревнях – премия за поимку чужих. Уже двух взяли по этой линии.

– Хорошо. И теперь – просьба. Я Вам её скажу прямо. Я уверен, что в ближайшие месяцы давление по диверсиям усилится. Японцы попробуют – не отдельные акты, а систему: одновременно по разным точкам, чтобы у Вас одновременно горело в нескольких местах. Связь, мосты, склады. Цель – задержать переброску войск к Линевичу хотя бы на сутки-двое в критический момент.

Мищенко кивнул, как человек, который и сам это давно знал, и которому приятно слышать подтверждение от старшего.

– Это, Ваше высокопревосходительство, у меня уже месяца два – главный мой страх.

– Поэтому моя просьба. Заведите у себя – параллельную сеть. Не охранную, не служебную. А агентурную, на китайских и корейских деньгах. Платите хорошо. По каждому участку – двое-трое местных, не связанных между собой, не знающих друг друга. Они Вам будут доносить о чужих в деревнях, о незнакомых в постоялых дворах. Не для арестов – для предупреждения. Если Вам в одном месте за неделю до большой работы донесут «приехали трое из Кореи, остановились у такого-то», Вы успеете подготовиться.

– Это, Ваше высокопревосходительство, мне с моими служебными суммами не потянуть. У меня охранная стража – на государственном пайке. Денег на агентуру – отдельно не выдают.

– Деньги я Вам найду. С Селиванова получите по тёплой переписке. Десять тысяч в месяц на ближайшие полгода. Расписок не нужно, отчёта подробного не нужно, мне в конце месяца достаточно короткой записки – «получено, израсходовано». На сумму я Вам верю.

Мищенко посмотрел на меня. У него на лице – впервые за разговор – появилось что-то живое, не служебное.

– Ваше высокопревосходительство. У меня этой суммы хватит на хорошую сеть по всему участку. Я её – за месяц подниму. И я Вам – что докладывать буду, докладываю – Селиванову же, или Вам прямо?

– Селиванову. Я в дороге.

– Слушаюсь. И – позвольте сказать. Я три года просил у Витте суммы на это. Витте мне – по своей бережливости – отказывал. Не из недоброжелательности, а из обыкновенной – он считал, что охранная стража есть военная сила, а агентура – это другое ведомство.

– Витте – формально прав. Это другое ведомство. Но другого ведомства у нас на КВЖД нет, а у Вас есть глаза, и без них мы не справимся. Поэтому – будем считать, что в этом одном случае мы Витте обошли.

Мищенко усмехнулся.

– Будем считать, ваше высокопревосходительство.

Мы простились на крыльце конторы. Мищенко проводил меня до вагона. На прощание я ему сказал – тише, чтобы только он слышал:

– Павел Иванович. И ещё одно. Если у Вас в Вашей сети появятся сведения не только о японцах, а о чём-нибудь – необыкновенном. О людях, которые ходят с большими деньгами и не похожи ни на японцев, ни на наших. Особенно – около Хайлара и Цицикара. Дайте мне знать. Лично.

Мищенко посмотрел на меня внимательно. Поклонился.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я сел в вагон. Поезд тронулся.

Северцов, который во время разговора с Мищенко сидел в общем салоне над бумагами, посмотрел на меня, когда я вернулся в купе.

– Николай Иванович. Извините, что спрашиваю. Десять тысяч в месяц на агентуру – это серьёзная сумма. Селиванов выдаст?

– Выдаст, Сергей Андреевич. У нас в окружной казне на чрезвычайные расходы заложено сто шестьдесят тысяч на этот год, я их с осени держу нетронутыми. Эти десять тысяч в месяц у нас – четыре процента того фонда. Селиванов это знает. Я ему ещё в декабре говорил: к Мищенко пойдёт. Он ждал.

Северцов кивнул. Подумал.

– А последняя фраза – про необыкновенных людей с большими деньгами?

Я посмотрел на него. Северцов за три года научился задавать мне такие вопросы, на которые мне отвечать не хотелось, и я каждый раз ему отвечал.

– Сергей Андреевич. Я Вам сейчас не скажу. Но запомните: если когда-нибудь Мищенко мне пришлёт что-нибудь по этому пункту – я Вам это покажу. И тогда мы будем говорить.

Северцов посмотрел на меня ещё секунду. Кивнул.

– Хорошо, Николай Иванович.

И вернулся к бумагам.

Я лёг на диванчик. Закрыл глаза.

Я Мищенку, конечно, не на японцев настроил. Японцев он и так найдёт, для этого ему мои советы не нужны. Я его настроил на тех, кого я и сам пока не видел, но о ком уже знал по гольдмановской записке. Третьи люди. Частные деньги. Безобразовский след, может быть, ещё что-нибудь поглубже. Если эти люди работают по КВЖД – а они должны работать, потому что КВЖД для них и есть та точка, через которую вся их концессионная история кормится, – то у Мищенки в его новой сети это рано или поздно высветится. И тогда я через одного полковника охранной стражи в Маньчжурии-станции получу первые ниточки к тому, что у меня в Петербурге пока висит в воздухе.

Я в этом не торопился. Я только что подсадил семя. Прорастёт оно – за месяц или за год, неважно. Главное – оно есть.

Я лежал и слушал, как стучат колёса по мёрзлым рельсам.

Между Маньчжурией-станцией и Харбином мы шли двое суток.

Дорога эта была – длинная, через большие равнины, с долгими перегонами между станциями. Поезд шёл медленно, не больше тридцати вёрст в час, потому что КВЖД ещё не была доведена до полной нагрузки и на многих участках стояли временные мосты, по которым воинские эшелоны проходили со скоростью пешехода. На станциях стояли подолгу – пропуская встречные.

Я в эти двое суток много думал.

Я думал – о Линевиче. У меня с ним за три года переписки было – десятки писем, несколько личных встреч в Никольск-Уссурийском и Хабаровске. Он был – простой человек, военный до костей, без всякой петербургской утончённости. Старше меня по чину (полный генерал с осени девяносто восьмого), старше меня по возрасту (родился в тридцать восьмом году, на пять лет раньше моего тела), но младше меня по положению в крае – потому что он был – командующий войсками Маньчжурского корпуса, а я – генерал-губернатор всего Приамурья. Это субординационное соотношение мы с ним за три года выровняли в чисто товарищескую дружбу, без чинов. Я к нему обращался «Николай Петрович», он ко мне «Николай Иванович», и наша переписка ходила в обыкновенных конвертах без печатей.

Но личной длинной встречи у нас с ним за все эти три года не было. Все наши встречи были – короткие, по делу, в служебных условиях, с третьими лицами, с протоколом. Я ему так ни разу и не сказал – лицом к лицу, наедине, в спокойной обстановке – тех вещей, которые ему, я думаю, давно нужно было услышать. О том, что я ему верю как себе. О том, что я считаю его не «командиром корпуса в моём подчинении», а равным, и часто старшим. О том, что я благодарен ему за всё, что он за эти три года для меня сделал – за переброску войск в Цицикар в девятисотом, за поход на Мукден, за то, что он подобрал ко мне Кондратенко без огласки, за то, что он в декабре прошлого года, без моего особенного на то приказа, по моему намёку, выставил резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв стал нужен.

Эти вещи он от меня не слышал. Я их ему не сказал. Я их ему – в Харбине скажу.

Это было – частное. Не служебное. Я ехал к Линевичу не на смотр и не на инспекцию. Я ехал к нему – поговорить с человеком, с которым нам в ближайшие месяцы предстоит держать судьбу страны на двух парах плеч. Прежде чем разговор пойдёт о картах и о войсках, нужно было – посмотреть друг другу в глаза.

Я думал также – о Кондратенко. С Кондратенко я лично знаком не был вовсе. Я о нём знал – по двум источникам. Первый – служебный: формуляр, отзывы, переписка через Селиванова и Линевича. Второй – мой собственный, тот, который я никому не показывал. По моей советской памяти Роман Исидорович Кондратенко был – лучший русский генерал той войны, душа обороны Порт-Артура, человек, который в декабре девятьсот четвёртого года погиб от случайного снаряда в форту номер два, и после смерти которого крепость продержалась – двадцать дней, не больше. Сейчас он был – у меня в Артуре, поставленный туда полтора года назад моим окольным ходом через Селиванова и Куропаткина. И мне предстояло – встретиться с ним лично. И встретиться так, чтобы из этой встречи у него потом, после, осталось – то, что мне нужно: чтобы он мне верил. Без этой веры – он от меня бы не принял ни одного намёка, ни одного частного письма, ни одной просьбы «прошу Вас, обратите внимание на форт номер два, особенно на крышу казематного покрытия».

Кондратенко был мне – нужен живым. Нужен живым не только для Артура. Нужен живым для всего, что у меня дальше – для пятого года, для шестого, для двенадцатого, до которого, если мне даст Бог дожить, мне без таких людей не дойти.