Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Глава 17
Крысак и крыска

– Вонь-то какая идёт…

– Это от всех крысаков так тянет. Они же…

Женщины оборвали разговор, стоило А-аре показаться с кувшином из-за кустов. Они торопливо отвели глаза от похудевшей и несколько подурневшей младшей жены главного шамана и, подняв вязанки хвороста, заспешили к своим шатрам. А-ара проводила их равнодушным тусклым взглядом.

По становищу быстро расползлись слухи, что она убила своего ребёнка. Никто прямо об этом не говорил. Просто шептались, что у Хо-ёта-си снова родился мёртвый сын. И родился он в отсутствие отца. Мол, А-ара сама справилась, чем заслужила благосклонность мужа. Тот действительно стал её выделять. Даже приговаривал, что теперь есть кому в его отсутствие позаботиться о роженицах.

А-ара почувствовала, как к горлу вновь подкатывает тошнота.

Выздоровление далось ей тяжело. Едва встав на ноги через две недели после родов, девушка вновь свалилась с горячкой, которая чуть не съела её жизнь. Она слышала шепотки со стороны других жён, что это кара за надругание над материнским долгом.

На самом деле её точила тоска. Жизнь резко посерела и потеряла всякий смысл. Раньше А-ара видела себя женой доблестного мужа, матерью могучих сыновей и красивых дочерей и в том находила смысл. Теперь же понимала, что нет никакого счастья быть женой, а над жизнью её детей больше властны другие, чем она сама. Ту жизнь, которую она с таким благоговением носила в себе, с такой радостью ждала, мог бестрепетно забрать кто-то другой, посчитавший, что её дитя недостойно жизни. И она не способна ничего изменить.

А-ара болела очень долго, сильно исхудала, поблекла и потускнела. Волчак назад вообще была близка к смерти. Душа настолько истерзалась болью, что девушка ночью выбралась из шатра и решила отдать ненужную ей жизнь речным духам. От слабости и дурномыслия заплутала и вышла к яме, где держали пленного крысака. Лихорадочное лопотание узника заставило её остановиться и прислушаться.

Крысак сидел в яме уже больше трёх волчаков. И-тона рассказывала А-аре о нём, пытаясь вызвать в ней интерес к жизни, и девушка знала, что это единственный выживший от большой группы изгоев, которая зачем-то забрела на юг Хоётора. Про крысаков ходили разные слухи, но хороших среди них не было. Шваль, отрицавшая благость Господ, порицавшая и хулившая их. Они не имели своей земли, жили очень бедно и скитались, гонимые со всех сторон. Разносили дурные болезни, были глупы, детей своих держали в глубоком невежестве.

Пленник бредил. Гниющие раны и скотские условия заточения подвели его к глубокому истощению. Страшно худой, заросший, в склизком вонючем рванье, с нечёсаными завшивевшими колтунами волос. В бреду он говорил на знакомом А-аре диалекте, на котором говорили и до сих пор говорят её предки, жившие в Арван-Ё.

Вперив горячечно сверкающие глаза в тёмную громаду Дома Духов, крысак трясущимися губами шептал:

– Сверзнется власть ваша… недолго вам, паскудам, пьющим нашу кровь, осталось! Сколько нас не бей, а мы выживем! Выживем! Вырвем игрушки из ваших детских ручонок…

Воля к жизни, которая распирала изъеденное лишениями и болезнью тело, так поразила А-ару, что она остановилась. Этот оборотень, заточённый в яму без всякой надежды на освобождение, вынужденный сидеть в собственных испражнениях, слышащий со всех сторон только ненависть и презрение, хотел жить больше, чем она.

А-ара всё же дошла до реки, но вверять себя духам уже не решилась. Набрала в башмаки воды и осторожно отнесла пленнику. В лихорадке тот не услышал тихого зова, и девушка поливала его водой сверху, стараясь попасть в раззявленный рот. А потом, опасливо косясь на Дом Духов, вернулась в шатёр, взяла уже подсохшую лепешку и опять вернулась к яме. Узник долго не реагировал на брошенную ему на колени еду, потом, будто сам не осознавая, что делает, нащупал дрожащими пальцами сухую корку и, засунув в рот, со стонами начал её обсасывать. Более А-ара не задерживалась, суеверно опасаясь, что Господа заметят её жалость к изгою и накажут.

Всю ночь она не могла спать, а утром встала возбуждённая и куда более здоровая, чем ложилась вечером. И-тона обрадовалась, что болезнь отступила, и отправила её наружу подышать воздухом. Сидя у шатра, А-ара впервые заметила пристальные, испуганные взгляды женщин становища и хмурые, оценивающие – мужчин. И-тона берегла её и не пересказывала слухи, но То-нии, которая неожиданно привязалась к младшей жене, ядовито посмеивалась над трусами, которые не имеют смелости ни заступиться, ни осудить.

Мир поменялся. А-ара смотрела и видела те же шатры, те же деревья, тех же оборотней. Но видела их уже иначе. Особенно оборотней. Раньше взор застилала наивная вера, что жизнь её будет радостна. Девушка была полна энергии, верила, что справится со всем. И окружающие казались ей хорошими и добродушными. Сейчас же девушка видела мрачных и уставших женщин и мужчин. Она стала замечать затаённый страх, высокомерие, глупость, жадность и злость. Посеревший мир начинал наливаться чернотой. Чувствуя, что воля к жизнь вновь слабнет и крепнет отчаяние, А-ара кустами пробралась к яме.

Днём пленник большую часть времени молчал. Его почти не охраняли. Он так обессилел, что не смог бы выползти из узилища, даже если бы сверху сняли деревянную решётку. Ближе к вечеру крысак оживал, начинал что-то лопотать под нос. Еду и воду ему приносили один раз, а порой и вовсе забывали покормить. А-ара, сжимаясь от страха, подбрасывала ему воду в тыквенных бутылях, лепёшки и куски мяса. На третий день пленник её заметил, и девушка, испугавшись, убежала. Вернулась только через сутки. Жалость и любопытство невыносимо сильно тянули её к заключённому.

– Зелёные глаза и чёрные косы, – как-то прохрипел крысак. Более частое кормление благостно сказалось на нём. Взгляд его стал более осмысленным, и А-ара больше не слышала, чтобы он бредил по ночам. – Ты из Арван-Ё.

Девушка не ответила. Глаза мужчины тоже были зелёными, а вот чёрные волосы изрядно побила седина.

– Красивый был город, – мечтательно протянул узник. – Его сгубило безумие его Господина.

А-ару пугали такие хулительные разговоры, но она не уходила.

– Господа пьют кровь этой земли, взращивают самое поганое в душах смертных, гнетут тех, кто мыслит свободно. Мы отданы им как вассалы, а они играют с нами как с куклами, разменивая один народ на другой. И нет конца их безумию, их жажде… победы.

Крысак очень часто говорил про Господ и про победу, которой они хотят. А-ара не понимала, но разговаривать с крысаком боялась. Только слушала и пугливо ёжилась.

Но его слова находили отклик в душе. Девушка суеверно опасалась думать плохо про Господ, да и вообще старалась гнать мысли о них прочь. Но она видела ту гниль, о которой тихо говорил крысак. Видела жадность до власти и высокого положения. Видела высокомерие. Видела пренебрежение. Жестокость, слабость и глупость. Про крысаков говорили, что они невежественны, но пленник рассуждал складно, как никогда не говорил главный жрец – мудрейший мужчина в становище. Узник не сыпал проклятиями, не обзывал А-ару гнусными словами, как это часто делали пленённые враги. Он будто бы… жалел её, хотя сам был достоин жалости не меньше.

– Твой муж обижает тебя, дитя? – спросил он один раз.

А-ара потупилась и отрицательно мотнула головой. Хо-ёта-си не бил своих жён, редко ругал их и чаще раздражённо отмахивался. Он был к ним равнодушен и не очень-то много о них думал. Слишком ничтожны в его понимании. Он был лучше того же От-на-рѝ, который бил своих жён до полусмерти.

Но мёртвые сыновья…

А-ара сглотнула.

– Я не вижу осмысленности в твоих глазах, – продолжил крысак. – Ты не хочешь жить той жизнью, что тебе дана?

А-ара впервые включилась в разговор. Правда, она не ответила, просто мотнула головой.

– Здесь все живут ту роль, которую им отвели Господа. Это не изменить. Если не бороться, – глаза крысака опасно сверкнули. – Эта борьба унесёт жизни большинства из нас, но принесёт свободу Хоётору и…

Испуганная А-ара отшатнулась от ямы и убежала, чтобы не слышать больше кощунственные вещи. Она не спала потом всю ночь, вспоминая страшные речи и ворочаясь с боку на бок. Хотелось задать крысаку много-много вопросов, но она боялась знать ответы. То, что узник успел рассказать, уже разъедало ей душу.

Если до встречи с крысаком А-ара уже была уверена, что жить незачем, то теперь она ощущала смятение и растерянность. Сердцем овладело желание что-то сделать. Как тогда, когда она поняла, что её дочь может быть Проклятым ребёнком, которого ищут по всему Хоётору.

На следующий день А-ара принесла пленнику лекарство для его незаживающих ран. Она убежала почти сразу, опасаясь вновь услышать разговоры о борьбе с Господами.

– Твоё милосердие подобно милосердию богов, – улыбнулся ей крысак.

И опять напугал её упоминанием высших существ, которых почитали за пределами Хоётора и поминали нехорошим словом на его территории.

Иногда крысака вытаскивали из ямы и отволакивали в Дом Духов. Обратно его притаскивали уже бессознательного и с новыми ранами. А-ара каждый раз переживала, что его не понесут к яме, а сбросят в реку. Но жрец ругался, Хо-ёта-си мрачно сводил брови, и воины вновь запирали пленника в яме, на пару дней оставляя без еды.

– Можете разрушить мою душу, но я никогда не скажу… – как-то в бреду прошептал крысак после очередного допроса.

Мечущаяся А-ара не могла понять, отчего так переживает за судьбу лишённого милости Господ изгоя.

Может, потому что сама чувствует, что лишена их милости?

Девушка иногда задерживалась у перегородки перед мужниной половиной, когда к Хо-ёта-си приходил жрец. Мужчины шептались яростно, но очень тихо. А-ара различала только отдельные слова. Что-то про утерянную печать и про Проклятое дитя.

А две седмицы назад крысак тоже заговорил о Проклятой девочке. Только А-ара сперва не поняла, что о ней.

– Благословлённое дитя, – с блаженным придыханием прошептал пленник, смотря сквозь решётку на зелёно-золотое переплетение ветвей, – которое покинет Хоётор, но вернётся и вернётся с огромной силой, которая изменит порядок на нашей проклятой земле. О, и они этого боятся! Они боятся потерять власть, жалкие… Думают, оно родилось среди нас. Но! – узник поднял вверх грязный палец. – Редкая мать отдаст своё дитя на смерть. Кто-то скрыл…

Тупой страх прошил сознание. Вдруг Хо-ёта-си всё же заподозрит её во лжи? А-ара тихо плакала всю ночь и наутро встала убеждённая, что пленнику не место в становище. Наскребла бы уверенности – отравила. Но нет, не нашла в себе силы на убийство. И продолжила кормить и приносить лекарство, но с уже ясной целью.

Ему нужно бежать. Уходить, чтобы он своими словами не разбудил подозрения её мужа. Чтобы Хо-ёта-си не начал искать дочь в твердыне салея-са.

Узник окреп. По становищу ходили дурные слухи, мол, неблагие покровители поддерживают своего последователя. Яму обходили стороной, даже мужчины предпочитали лишний раз рядом не появляться. А А-ара с подивившим даже её холодным расчётом наблюдала, сильнее ли стал крысак, выдюжит ли побег? От долгого заточения члены того истомились, по яме он передвигался плохо и неохотно. Девушка бы даже сказала, брезгливо.

Опустив кувшин у задней части шатра, А-ара присела передохнуть. От земли поднимался душный запах трав и перепревшей листвы. Погода стояла очень жаркая, пот заливал глаза и слегка кружилась голова от слабости.

– … сказали, что ребёнок уже не в Хоёторе.

А-ара навострила уши и едва удержалась, чтобы не прижаться лицом к просмолённой стенке шатра.

– Нужно вернуть, пока не вошла в силу, – по голосу можно было узнать жреца. – Углядаи рассказывают, что при Салейской твердыне как раз наутро после ночи рождения Проклятой дочери появился младенчик. Кто-то из служивых нагулял. Девочку отдали на воспитание местной колдунье, с которой ты под стенами тверди забавился.

Послышалось недовольное рычание Хо-ёта-си. По становищу быстро расползся слушок, что его баба наземь опрокинула.

– А та уехала постигать колдунское учение и младенца увезла с собой. Кабы не через эту бабу девке сила перешла.

Дрожащая А-Ара была уверена, что говорят о её дочери, о её малышке.

– Вдогонку кого отправили? – проворчал шаман.

– А то! Только за драконом поди угонись!

– Баба да на ящера? – усомнился Хо-ёта-си.

– Эта баба не чета нашим. Говорят, что она углядаем к нам ходила и жрала не боялась. Вообще ничего не боялась.

Муж почему-то не спешил высмеивать слова жреца. Молчал.

– Господин велел не держать крысака. Изгои могут стать поддержкой для врагов, если проклятая вернётся. Не стоит давать ей силу.

Жрец засобирался, а А-ара отпрянула от шатра и, когда звуки внутри стихли, поспешила уйти подальше.

Сердце колотилось как безумное, а голова кружилась. Девушка опустилась на корточки, едва не роняя из рук кувшин. Она опять ничего не могла сделать. Такая бесполезная, самая ужасная мать!

Глубокой ночью, когда стих тоскливый крик словно бы никогда не спящей сио̀ты[1], А-ара выбралась из шатра, приподняв заднюю часть полога. Выползла женщина сразу в ореховые кусты и некоторое время сидела там, чутко прислушиваясь к звукам. Иногда про пленника вспоминали, и к яме подходили часовые. Чаще всего, когда дежурство выпадало на От-на-ри и И-сон-рѝ – сына главного жреца. Оба они не добились высокого положения среди своего народа, особенно сильно это било по самолюбию И-сон-ри, у которого не нашлось никаких способностей к жреческой стезе. И они любили поиздеваться над теми, кто не смел пожаловаться. Но нет. Один раз тишину нарушил раскатистый хохот, и А-ара распознала в нём добродушного Го-ора-рѝ.

Набравшись смелости, девушка двинулась дальше, стараясь не высовываться из кустов и прижимая к животу загодя приготовленную верёвку. Яма находилась одновременно на самом видном месте, под сиявшими жёлтым кронами деревьев, и в окружении столь густых кустов смертника, что меж их ветвей даже смрад пробраться не мог.

Пленник не спал. Заслышав шорох, он с интересом вскинул голову, ожидая появления А-ары. Часовые подошли бы с большим шумом. Девушка заглянула вниз, сверкая испуганными глазищами, и на несколько минут онемела. Страх по новой сковал её. Ворохом навалились воспоминания о различных сказаниях, где герой предавал свой народ и неизменно получал за это наказание.

Но разве не была она готова на всё ради дочери? Если её дочь – то самое дитя, то пусть она будет Благословенной, а не Проклятой. Пусть в землях Хоётора её ждут те, кто поддержат. А она, А-ара, сделает хоть что-то для облегчения её судьбы.

– Ты… – задыхаясь от волнения, прошептала девушка, – … можешь бежать?

Крысак напрягся. Она видела, как под вонючими лохмотьями напрягаются тонкие жилы мышц. Мужчина смотрел на неё недоверчиво, будто бы ждал, что она сейчас позовёт глумливо хохочущих охранников.

– Я выпущу, но… – А-ара судорожно сглотнула. – Больше ничем не помогу… не могу… это всё, что могу…

Узник облизнул окровавленные губы, продолжая пристально смотреть на девушку.

– Мне только выбраться, а… Сила духа поведёт меня дальше.

А-ара скрылась от его жадного взора, спустившись ниже, к навесному замку, который стягивал небольшую квадратную крышку, выпиленную в решётке, к металлической петле, вбитой в землю на три локтя вглубь. Боязливо оглянувшись на Дом Духов, девушка приложила пальцы к замочной скважине и зажмурилась, вызывая в памяти морщинистое лицо своего мудрого отца.

– Ты женщина, А-ара, поэтому будь осторожна и не показывай свою силу никому. Здесь, на юге, твои силы никто не оценит. Ты лишь навлечёшь на себя статус проклятой. Но, – папа склонился к её уху и прошептал, – если судьба будет к тебе совсем жестока, ты можешь кое-чем воспользоваться. Я научу.

Не дыша от волнения, девушка торопливо прошептала заветные слова, пробуждавшие силу, и замок щёлкнул. Дужка вышла из паза, и А-ара торопливо вытянула её из петель.

Крысак внизу уже встал на дрожащие ноги и придерживался стены, чтобы не упасть. Он жадно прислушивался и высматривал девушку, боясь, что она передумала. Крышка, через которую его обычно выволакивали наружу, тихо-тихо откинулась на решётку, и спустя минуту вниз упал конец верёвки. Страстная жажда свободы придала мужчине сил, и он, отчаянно цепляясь, полез наверх.

А-ара, почувствовав повисшую тяжесть, потащила исхудавшего крысака на поверхность. Мелькнула мысль, что не так уж она слаба и нежна. Мелькнула и не исчезла. Придала уверенности и сил. Решительным рывком вытянула слегка испуганного узника, который уже подумал, что наверху его поджидают часовые, выдрала из судорожно сжатых пальцев верёвку и торопливо закрыла крышку и навесила замок. Крысак поднялся на колени и пока осматривался, всё ещё не веря, что оказался на свободе.

– Беги! – шёпотом поторопила девушка.

– Г-где река?

А-ара указала направление, и узник на четвереньках пополз в указанную сторону. Всё его тело так дрожало, что девушка пожалела о своей задумке. Он не мог бежать. Она хотела сразу вернуться в шатёр, но теперь последовала за крысаком, тихонечко умоляя его двигаться немного быстрее. Тот действительно старался, его глаза горели ликующим сумасшедшим светом. Каждый миг А-ара ожидала, что часовым вздумается подойти к яме и по становищу разлетится ор, что пленник сбежал.

Когда показался берег реки, девушка тихо поблагодарила… но мгновенно осеклась. Кого она хотела благодарить? Кому хотела рассказать о своём поступке?

– Вот… вот… – крысак вцепился в высохший сук и вместе с ним полез в воду. – Да увидят тебя боги, дитя! Спасибо… спасибо…

Белая А-ара смотрела, как пленник погружается в воду и, держась за сук, отдаётся воле течения, которое тут же подхватило его и понесло прочь. Спохватившись, девушка поняла, что забыла отдать еду. Узелок с хлебом и вяленым мясом так и остался висеть на поясе. Подумав, она выбросила в воду и верёвку, и еду, понадеявшись, что это немного умилостивит речных духов и они не тронут крысака.

Дрожь перестала колотить девушку, только когда она забралась под своё одеяло. Она долго принюхивалась, пытаясь понять, не пахнет ли от неё смрадом ямы, на ощупь пыталась найти мокрые, грязные пятна. Переживала, что где-то оставила слишком явные следы и завтра в яму бросят уже её.

За пару часов до рассвета ей удалось немного успокоиться. Но слуха коснулись тихие всхлипывания. А-ара долго прислушивалась и поняла, что плач доносится из-за занавески сварливой То-нии. Несколько минут она ещё мялась, а потом всё же на четвереньках полезла выяснять, что случилось. Всё же, несмотря на ядовитый характер, именно То-нии поддерживала её после родов.

То-нии плакала, вцепившись зубами в подушку, чтобы не разбудить спящего рядом сына. Когда А-ара прижалась к её спине, женщина на миг замерла, а затем развернулась и судорожно, до боли и хруста обняла её. Девушка растерянно погладила её.

– Я тяжела, – едва слышно всхлипнула То-нии. – В моём чреве зародилась жизнь.

Холодок скатился по спине, и А-ара сама не заметила, как стиснула То-нии.

– Я не хочу… не могу… боюсь… – сдерживать плач становилось всё труднее. – А вдруг… вдруг… это будет не сын?

Волна отчаяния захлестнула А-ару. Всё это время Хо-ёта-си не смотрел на неё, больную. Но сейчас она поняла, что скоро взор мужа может обратиться на неё. Она затяжелеет, как То-нии. И будет так же бояться, что у неё родится не сын.

Только кое-что изменилось. Она не совсем бесполезна. Она только что смогла спасти чужую жизнь. Нет… может, и не смогла. Но она нашла в себе силы, чтобы попытаться. Новообретённая решимость вскипятила в душе ярость, безумное желание пойти против уготованного судьбой.

Прижавшись губами к уху То-нии, А-ара с поразившим даже её спокойствием прошептала:

– У тебя родится живой малыш. И даже если это будет не сын, он не умрёт. Я обещаю тебе.

То-нии вскинула голову и всмотрелась в её лицо с неясным пока подозрением. А-ара не отвела взгляда, продолжая спокойно смотреть в ответ, будто подтверждая этим пугливые мысли То-нии.

– Не спрашивай, – тихо попросила А-ара. – Ничего не спрашивай.

Пропажу узника заметили на рассвете. Яростный рёв жреца поднял всё становище. А-ара вместе с остальными жёнами выбежала наружу и смотрела, как у Дома Духов зло переговариваются мужчины. Мрачный Хо-ёта-си возвращался от ямы, и его взгляд не сулил ничего хорошего.

– Вам только баб охранять, – презрительно бросил он часовым.

– Так он уже не двигался! Как бы он сбёг? – защищались те.

– Ему помогли.

А-аре стало очень страшно.

– На стенах ямы остались полосы от верёвки. Или кто-то пробрался в стан, или помог кто-то из нас, – Хо-ёта-си обвёл прищуренным взглядом всех.

Поднялся ропот.

– Крысаку? Да скорее уж нота-са поможем!

– Кабы не в яме сидел, давно бы камнями побили сами!

– А проверить всё равно нужно, – шаман посмотрел на жреца. – Вдруг и среди нас крыса завелась.

Жрец согласно кивнул.

– Пусть каждый шатёр принесёт все имеющиеся бобины с верёвками, – распорядился он, – а главная женщина семьи скажет, сколько той должно быть.

А-ара поняла, что она пропала. Верёвку закупали в крупных поселениях, как и многие другие вещи. У хороших хозяек каждый локоть был на счету, а она отмотала аж десять.

Шатёр шамана был близко к месту схода, так что бобины из него притащили довольно быстро. Но жрец сперва распорядился отмерить имеющуюся в его хозяйстве верёвку. Старшая жена жреца громко заявила, сколько должно было остаться, и мужчины занялись замерами. Меньше заявленного оказалось на два локтя. Но этого было слишком мало, чтобы вызволить крысака из ямы. Скорее уж можно было говорить о нечестности торговца. Или о нерачительности хозяйки, о чём с удовольствием начали шептаться другие женщины.

– Восемьдесят восемь локтей, – уверенно заявила И-тона, когда дошла очередь и до шатра шамана.

А-ара хотела умереть на месте. Ей казалось, что с каждым отмотанным локтем отматывается и её жизнь.

– Восемьдесят восемь с хвостиком, – отмеряющий мужчина с ухмылкой помахал измочаленным концом верёвки.

И-тона взглянула на старшую жену жреца с превосходством, мол, вот как нужно знать своё хозяйство. А А-ара не сразу поняла, что произошло. Отпустило её, только когда мужчины перешли к замерам уже другой семьи. Она старалась держаться невозмутимо, но всё же не могла оторвать взгляда от прямой спины И-тона.

Пока искали предателя, переругалось всё становище. Самое большое расхождение было у сына жреца. У него не хватило аж четырёх локтей, но того всё равно было мало для вызволения крысака. И-сон-ри сорвал было злость на жену, которая плохо хозяйство ведёт. Но старшей женой он взял бабу языкастую и безбоязненную, даже руку на неё опасался поднимать. Она и заявила во всеуслышание, что если бы он не шлялся по чужим жёнам, где потом впопыхах ремни от штанов оставляет, то и верёвку на подпояски не пришлось бы тратить. Тут, конечно, всех заинтересовало, какие это жёны. Те старшие, у которых не хватало каких-то локтей, заподозрили мужей в хождениях по соседним шатрам.

– Свои-то ласки не знают, а он на стороне тратится!

И-тона решила, что им, благородным жёнам высокого мужа, не нужно смотреть, как другие жёны пытаются – да простят Господа! – уличать мужей в нечестности. Раздала всем указания и, взяв А-ару, сама отправилась к реке за водой. Девушка шла за ней и опасливо смотрела на прямую спину. Старшая ничего не говорила.

На берегу И-тона присела, отставив кувшины, и уставилась на пробегающую мимо воду. А-ара робко присела рядом, не зная, что сказать и стоит ли что-то говорить. Наконец старшая на неё посмотрела, и девушка увидела в её взгляде усталость и глубокую печаль. Так на неё глядела мать, когда она ребёнком творила глупости.

– Наш муж посмотрел на меня вновь, – тихо произнесла И-тона, и А-ара испуганно поёжилась, не понимая, к чему это откровение. – Можешь ли ты пообещать мне то, что обещала То-нии этой ночью?

Губы А-ара задрожали, и она, схватив руку старшей, прижалась к её длани в горячем благодарном поцелуе.

– Да. Могу.

* * *

*["1]Сио̀та – ночная хоёторская птица. Гнездится обычно в голодных кустах – это то самое растение, что способно дракона сожрать. Питается его ягодами и криками отпугивает всех от своей добычи. Существует легенда, в которой говорится, что голодным кустом стал молодой воин, решивший предать свой народ ради власти и денег, а сиотой – его невеста, которая не хотела жить с предателем и отдала его на суд сородичей. Разгневанные Господа наказали воина за предательство и превратили его в голодный куст. Не избежала наказания и невеста, так как хоть и показала себя как хорошая дочь, но оказалась плохой женщиной, которая отвернулась от своего жениха. Её превратили в птичку сиоту. И с тех пор куст и птичка вместе: куст всегда голоден, а крики «невесты» выдают его положение; птичка же вынуждена жить в его ветвях, ибо ничего, кроме его ягод, есть не может.