Текст книги ""Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Я кивнул.

– Понимаю.

– Но – я Вам не откажу. Потому что Вы – человек, какого я в этой империи за свою службу не видел. Вы предлагаете мне – не услугу, не сделку, а – работу. По делу, ради людей, в интересах простых мужиков. Этого я отвергнуть не могу.

Я кивнул.

– Спасибо, Григорий Фёдорович.

– Не за что. С одной только просьбой – позвольте мне – донесения писать без всяких политических оттенков. Ничего о моих собственных взглядах, ни одного слова. Просто – переселенцы, медицина, землеустройство, цены, налоги. По существу.

– Так и хотел.

– Тогда – по рукам.

Мы пожали руки. Его рука была – сухая, сильная, грубоватая. Рука деревенского человека, не врача.

Когда он ушёл, я ещё с полчаса сидел в гостиной у Линевича. Линевич вернулся, посмотрел на меня вопросительно.

– Ну что, договорились?

– Договорились, Николай Петрович. Спасибо тебе.

– Не за что, голубчик. Я знал, что вам надо встретиться.

И мы – выпили по рюмке коньяка, маленькой – у меня по-прежнему было правило с Линевичем не пить – и разошлись.

В Спасское и Раздольное я ехал – уже с Ворониным внутри. То есть – с пониманием, через какое окно я теперь буду смотреть на переселенческие колонии. Это – изменило мой взгляд.

В Спасском я встретил – обыкновенную колонию. Сорок дворов, деревянные дома, у каждого – баня, амбар, курятник, в каждом дворе – корова, кое-где – лошади. Председатель колонии – пожилой мужик из-под Тулы, по фамилии Клочков, с густой рыжей бородой и с прокурренным голосом. Он мне всё показал, всё объяснил. Я слушал. Записывал.

К концу обхода я понял – что не так в этой колонии. Хорошие дома, хороший скот – но видно было, что земля даётся им – туго. Несколько лет назад здесь был лес, и они его – корчевали сами, по три-четыре десятины в год на семью. Это – по меркам российской деревни – неподъёмная работа. А казённый агроном – приехал сюда два раза за пять лет, оба раза – посмотреть и уехать. Никаких советов, никакой помощи.

– Анисим Григорьевич, – сказал я Клочкову, прощаясь. – Скажите мне честно. Если бы Вам казна выделила – постоянного агронома, тут, в Спасском, на постоянной зарплате, – Вы бы такого взяли?

Клочков посмотрел на меня – вспыхнули глаза.

– Ваше высокопревосходительство. Если бы Вы такого нам выделили – мы бы Вам молоко лучшее в крае поставляли. Я Вам клянусь.

Я улыбнулся.

– Может, и попробуем.

Клочков – низко поклонился. Я ему ответил тем же.

В Раздольном я встретил – другую колонию. Похуже. Из ста семей, пришедших сюда восемь лет назад из Воронежской губернии – оставалось – пятьдесят восемь. Остальные – разорились, вернулись или ушли в город. Председателя у них – не было: умер прошлой осенью от тифа, нового не выбрали. Дома – стоят, но кое-где – заброшенные, со снятыми наличниками, с разобранными на дрова сараями. Скот – мало. Поля – не все обрабатываются. Я посмотрел и увидел – что эта колония, если ей не помочь в течение года, через два года – исчезнет совсем.

Я уехал из Раздольного с тяжёлым сердцем.

Во Владивостоке, у Чичагова, к которому прибыл к двадцатому января, я ему – впервые – рассказал о Воронине. Чичагов выслушал и кивнул.

– Я с ним сам несколько раз говорил, ваше высокопревосходительство. Доктор Воронин – настоящий. И я – могу к этой работе подключиться, если Вы позволите.

– Подключайтесь, Николай Михайлович. Чем больше глаз на крае – тем лучше.

Мы с Чичаговым в эту поездку проработали неделю – над Владивостокской крепостью, над флотом, над донесениями из Японии. Позднеев из Восточного института мне принёс – толстую папку обзоров провинциальных японских газет за последние полгода, с переводом и с комментариями. Я её взял с собой в Хабаровск. По японцам – у меня после этого появилось гораздо более ясное понимание положения.

И – в обратной дороге, в вагоне поезда между Владивостоком и Хабаровском – я открыл тетрадь и записал:

'Январь девяносто первого. Воронин – мой человек по переселенцам. Спасское – выживет, Раздольное – может погибнуть. Чичагов – прочно мой. Японские газеты говорят – будет война, через три-четыре года.

Я в этой империи – не один. Со мной – Селиванов, Чичагов, Зарубин, Линевич, Грибский, Бачурин, Кречетов, Воронин, Чубарь. Со мной – Будберг, Северцов, Соломин, Артемий. Со мной – государь.

Со мной – Татьяна Ивановна.

Я в этой империи – буду работать.

Дальше будет – Безобразов'.

Закрыл тетрадь. Положил в портфель.

Поезд шёл – медленно, через зимние сопки. За окном – снег и лес. Я смотрел в окно и думал – о паренке в Михайло-Семёновской, о старике в Чжаогоу, о девочке в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее. О Клочкове в Спасском с его молоком. О пятидесяти восьми семьях в Раздольном, которые могут не выжить без помощи.

Это было – моя страна. Уже – моя.

Я смотрел в окно и думал.

Дальше – Безобразов. Дальше – Петербург. Дальше – четвёртый год. Дальше – пятый. Дальше – третье десятилетие, в которое мы – вступим.

По уставу.

Глава 16

Письмо от Абазы пришло в апреле.

Это было – большое письмо, на восьми страницах, тёплого, дружеского, почти семейного тона, написанное от руки самим Абазой – без писаря, без переписчика. Я его получил пятнадцатого апреля, в обыкновенной утренней почте, и сразу узнал по почерку – крупному, размашистому, с длинными петлями у заглавных букв. Этот почерк я в моей нынешней жизни видел впервые, но общая голова мне его выдала с одного взгляда: контр-адмирал Алексей Михайлович Абаза, статс-секретарь, бывший флигель-адъютант, член комитета по делам Дальнего Востока – человек безобразовского круга, доверенное лицо самого Безобразова в придворных кругах, и, пожалуй, наиболее активный из всех его компаньонов.

Я начал читать.

«Многоуважаемый Николай Иванович, дорогой друг…»

Это было – первое лукавство. Никакими «дорогими друзьями» мы с Абазой не были и быть не могли. Я с ним лично виделся, по моей общей памяти, два раза в жизни – оба раза в Петербурге, на больших обедах в общих компаниях, и оба раза мы обменялись не более чем тремя фразами. У Гродекова с Абазой не было – никаких особенных отношений. Письмо начиналось как письмо к близкому, но между нами никакой близости не было.

Я насторожился – и стал читать дальше.

«Мы все здесь, в Петербурге, с большим вниманием следим за Вашими действиями в Приамурье и не можем не выразить Вам нашего самого искреннего восхищения. То, что Вы предприняли в течение последних двенадцати месяцев – Ваша подготовка края к Китайской кампании, Ваше участие в маньчжурском походе, Ваш отказ от аннексии правобережья – всё это, по нашему общему здесь мнению, есть проявление государственной мудрости высочайшего разбора, какого нам в столице, к нашему стыду, не хватает».

Это было – второе лукавство. Никаких «общих восторгов» по моему отказу от аннексии в Петербурге не было. Я через Куропаткина знал, что моё письмо в августе вызвало в Министерстве иностранных дел недовольство, в Министерстве внутренних дел – раздражение, и только Витте с государем – поддержали. Безобразовский круг – был среди недовольных. Они на меня – были злы. Это я знал.

Значит, Абаза мне сейчас писал – не то, что думал, а то, что считал нужным мне сказать, чтобы расположить.

«В связи с сим, дорогой Николай Иванович, мы все здесь – позвольте мне говорить за нас всех – пришли к единой мысли. У нас в России, на пороге нового столетия, складывается совершенно особенная обстановка на Дальнем Востоке, требующая совершенно особенных людей и совершенно особенных решений. Мы – небольшая, но влиятельная группа, объединяющая лучшие умы и сердца, любящие Россию, – намерены в ближайшие годы взять на себя формирование общей дальневосточной политики Империи. Мы видим, что у Государя Императора есть личное доверие к Вашей персоне. Мы видим, что Ваш вес в правительстве с каждой неделей растёт. И мы – позвольте мне быть откровенным – хотели бы пригласить Вас в наш круг как полноправного и, не скрою, ведущего его участника».

Я отложил письмо. Подумал.

Вот, голубчик. Вот оно. Прямое приглашение.

'Сергей Юльевич Витте, наш высокочтимый министр финансов, с его линией мирных уступок и торгового приспособления, не понимает того, что мы видим ясно: Россия – на пороге великих исторических действий на Дальнем Востоке, и эти действия требуют – не уступок, не приспособления, не ходатайств перед Японией и Китаем, – а смелого шага вперёд, опирающегося на нашу военную мощь, наш моральный авторитет и нашу историческую роль в Азии. Мы – нынче – формируем то предприятие, через которое будем эту смелую линию проводить. Это – лесопромышленное товарищество в Северной Корее, в бассейне реки Ялу, при котором – подчёркиваю это особенно – будут учреждены охранные части. Эти охранные части – формально частные, фактически – несомненно военные – и явятся той ниткой, по которой Россия – без единой объявленной войны, без единого нарушения существующих договоров – закрепит за собой Корею, как до того закрепила за собой Маньчжурию через КВЖД.

Мы хотели бы – с Вашей помощью – провести через Военный совет вопрос о начале набора этих охранных частей с территории Вашего округа, под Вашим патронатом. Мы понимаем, что от Вас потребуются – особенные усилия и, не скрою, известные политические риски. Но мы – позвольте мне говорить совершенно откровенно – готовы, со своей стороны, обеспечить Вам в Петербурге такое положение, какого Вы и не ожидаете. У нас – связи в самых высоких кабинетах, включая, разумеется, кабинет Самого. Если Вы примете наше предложение – мы готовы провести через Государя Императора решение о Вашем переводе в Петербург с назначением, какое Вы изволите указать, не позднее конца сего тысяча девятьсот первого года'.

Я медленно отложил письмо.

Перевод в Петербург с назначением, какое я изволю указать. То есть – пост в правительстве. Может быть, военный министр. Может быть, министр-распорядитель по Дальнему Востоку. Что-то крупное.

В обмен – на охранные части в Корее. На участие в безобразовщине. На предательство Витте, Куропаткина, всего того курса, на котором я провёл последние одиннадцать месяцев.

Это было – крупное предложение. И – крупная провокация.

Я дочитал письмо до конца. Под конец Абаза писал – ещё мягче, ещё дружелюбнее, ещё настойчивее. Просил – ответить в течение двух недель, частным письмом, через специального курьера, который будет послан мне в Хабаровск. Подчёркивал – конфиденциальность, важность, личное доверие.

Подписался – «искренне Ваш и преданный слуга, А. Абаза».

Я свернул письмо. Положил его на стол. Постоял у окна. На улице – стояло начало апреля, начинал идти талый снег, Амур ещё стоял подо льдом, но кое-где уже проступали тёмные полыньи. Весна пошла.

Я думал – над письмом – час. Не сразу пошёл за пером. Пораздумал. Прошёл по кабинету. Постоял у льва. Сел обратно за стол.

И понял – что отвечать на это письмо мне сейчас не надо.

То есть – формально надо, да, конечно. Безобразов с компанией ждут ответа. Но ответ – не такой, какой они ждут. И – даже не любой ответ. Мне сейчас надо – не ответить им, а – поднять их письмо в Петербург, наверх, выше Абазы и выше Безобразова. К Витте, к Куропаткину, к государю.

Иначе – это останется частной игрой между ними и мной, и Абаза, получив мой отказ, придумает следующий ход. А я хотел – ход остановить. Окончательно. Чтобы безобразовцы по этому каналу – больше ко мне не лезли никогда.

И сделать это можно было только одним способом – превратить их частное предложение в открытый политический вопрос.

Я сел и написал – три письма.

Первое – Куропаткину. Короткое, на одну страницу. Излагал, что получил от Абазы предложение о сотрудничестве по корейскому проекту. Прилагал – копию его письма. Сообщал, что собираюсь ответить отказом, но прежде – представляю моё намерение Вам и через Вас государю.

Второе – Витте. Тоже короткое. Излагал, что получил от Абазы предложение, копию которого прилагаю. Сообщал, что считаю своим долгом – Ваше высокопревосходительство – поставить в известность.

Третье – самому Абазе. Очень короткое, на полстраницы.

'Многоуважаемый Алексей Михайлович.

Письмо Ваше получил. Внимательно прочёл. С большим уважением к Вам лично и к Вашему доверию вынужден ответить отрицательно. Считаю – по моим долгу командующего войсками округа и по моей совести – невозможным участвовать в предприятии, которое могло бы – по моему пониманию обстановки – поставить Россию перед угрозой военного столкновения с Японией ранее того срока, к которому мы будем к нему готовы.

Предложение о моём переводе в Петербург, изложенное Вами, благодарю и оставляю на дальнейшее усмотрение Военного министерства и Государя Императора.

Должен Вас уведомить, что копию Вашего письма в духе моей служебной обязанности направил его высокопревосходительству Военному Министру.

С искренним уважением, Н. Гродеков, генерал от инфантерии, командующий войсками Приамурского военного округа'.

Перечитал. Подумал. Не торопясь.

И – прибавил, отдельной строкой, в конце:

«Прошу принять моё личное соображение, что подобные приглашения целесообразнее впредь обсуждать на надлежащих ведомственных совещаниях, а не путём частной переписки».

Это – было щёлкало по носу. Прямое замечание Абазе, что его попытка обойти служебную субординацию – мной замечена и не одобряется. И – что его приглашение я воспринимаю как нарушение порядка.

Я подписался. Все три письма свернул, запечатал. Куропаткинское и виттевское – отправлю шифрованным курьером, через Иркутск, как обыкновенно. Абазинское – обыкновенной почтой.

Утром у меня в кабинете был Соломин – с обыкновенным дневным отчётом. Я ему передал три пакета.

– Аркадий Васильевич. Эти – отправить как обыкновенно. Куропаткинский и виттевский – шифрованной депешей. Абазинский – простой почтой.

Соломин взял. Посмотрел на меня. Не говоря ничего, кивнул и вышел.

Через десять минут он вернулся. Постоял у двери.

– Аркадий Васильевич?

– Ваше высокопревосходительство. Простите, что возвращаюсь. У меня – один вопрос.

– Слушаю.

– Я Вам – не задаю обыкновенно вопросов. Я обыкновенно – исполняю. Но сейчас – позвольте.

– Прошу.

– Письмо Абазы – Вы получили вчера в утренней почте. Я его – в журнал не вписывал, потому что оно было адресовано Вам лично. Я могу – Вам как адресату – ничего о нём не говорить, и я никому ничего о нём не скажу. Но если Вы – отправляете копию в Петербург, военному министру, по служебному порядку – я должен бы записать в журнал входящее письмо от Абазы. Иначе у меня – потом – будут вопросы со стороны проверяющих.

Соломин говорил спокойно, ровно. Это был – рабочий вопрос канцеляриста, не более.

– Аркадий Васильевич. Запишите в журнал. Сегодняшним числом, как пришедшее сегодня. И копию для архива оставьте у себя – на всякий случай.

– Слушаюсь.

– И – голубчик. Я Вам ещё одну вещь хочу сказать. По этому делу – у меня может быть неудобства, в Петербурге. Не от Куропаткина и не от государя. От других. Если эти неудобства начнутся – я хочу, чтобы Вы у меня в канцелярии работали как обыкновенно, и чтобы никто из этих других не мог через Вас ничего ни добавить в документы, ни изъять. Вы за моей спиной – никому ничего не показываете и ничего не выдаёте, кроме как по моему ясному указанию.

Соломин – посмотрел на меня. И, впервые за всю мою службу с ним, чуть приподнял подбородок. Это, я понял, был у него знак чего-то – не служебного, личного.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Никто за Вашей спиной – ничего не получит. Я в этом – клянусь.

– Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он наклонил голову, ушёл. Я остался у стола.

И подумал – вот, голубчик. Вот ты только что приобрёл – настоящего союзника. Не такого, как Селиванов, который у меня – служебный товарищ. И не такого, как Чичагов – политический единомышленник. А – третьего, более редкого типа: человека, который мне стал – лично преданным. После семи лет канцелярской рутины Соломин у меня сейчас – только что – встал по моему делу не как чиновник, а как – мой человек. Это – большое.

В дверь постучал Северцов.

– Ваше высокопревосходительство. Господин Бачурин в приёмной.

– А, голубчик. Зови.

Бачурин вошёл – в обыкновенном своём сером сюртуке, с потрёпанной полевой сумкой через плечо, со свежим красноватым загаром на щеках (видно, был в поездке), с быстрыми тёмными глазами. При виде меня – улыбнулся.

– Ваше высокопревосходительство.

– Иван Никитич. Вы, я слышал, уже в Хабаровске?

– С прошлой недели. Только что закончил отчёт по итогам зимней поездки в верховья Уссури. И – Николай Иванович, у меня к Вам – давно обещанное.

– Малышево?

– Малышево.

Я улыбнулся.

– Когда едем?

– Если позволите – на следующей неделе. Ледоход уже сошёл, пароходы ходят. Я договорился с местными нанайцами, они нас встретят. У старшего рода Бельды – у Хохо – день рождения, шестьдесят лет. Это у них – большое событие. Если Вы приедете – это будет ему – честь, а нам – гостеприимство, какого нигде больше не получишь.

Я подумал.

– Иван Никитич. Едем. Я возьму с собой Северцова. Отправление – какого числа?

– В пятницу, двадцать шестого. Возвращение – в понедельник.

– Хорошо. Распорядитесь, я даю отпуск сам себе.

Бачурин просиял.

Малышево было – небольшая нанайская деревня в трёх часах пароходом вниз по Амуру, на правом берегу, в речной излучине. Двадцать дворов, длинные деревянные дома на сваях, рыболовные сети по берегу, лодки-долблёнки, привязанные к деревянным сваям. На пристани – нас встречали человек пятнадцать. Впереди стоял – Хохо.

Старший рода Бельды был – невысокий, сухой, лет под шестьдесят, с тонкой бородой по подбородок, с жёсткими чёрными волосами, забранными в косу с проседью. На нём была – нарядная зимняя парка, с серебряной отделкой, в белых сапогах. Лицо у него было – неподвижное, важное, без улыбки. Глаза – узкие, чёрные, очень внимательные.

Он подошёл ко мне – медленно, по-нанайски, с особым чувством собственного достоинства. Поклонился – не до пояса, а ровно, как кланяются равный равному. Сказал по-русски, с тяжёлым акцентом:

– Здоров, генерал.

– Здоров, отец.

Я ему пожал руку – обеими руками, как Бачурин потом мне объяснил, у нанайцев это знак – почитания. Хохо – впервые улыбнулся. Очень коротко, на полсекунды.

Мы прошли в его длинный дом. Внутри – был полумрак, пахло – рыбой, дымом, корой. По стенам висели – шкуры, инструменты, луки, шаманский бубен в углу. На полу – циновки. В центре – низкий стол, накрытый. Вокруг стола сидели – старейшины рода, лет семь человек, все в одинаковых тёмных парках.

Я сел – на циновку, по-нанайски, со скрещенными ногами. Это, у меня по гродековской памяти, тоже умелось – он, видно, в нанайских семьях уже сидел не раз. Бачурин – рядом со мной. Северцов – у двери, скромно.

Подали – варёную рыбу-сазана в простом соевом соусе, талу – нарезанную сырую рыбу с черемшой, какую-то траву, варёную в собственном соку. И – горячего чаю с мёдом дикой пчелы. Никаких столовых приборов – только палочки и собственные руки. Я ел медленно, наслаждаясь.

Хохо говорил – мало, через переводчика, которым выступал Бачурин. Спрашивал – о моём здоровье. О Татьяне – мы это с Бачуриным заранее обговорили, что Бачурин ему скажет, что у меня жена умерла, и что, по нанайскому обычаю, к этому надо отнестись с уважением. Хохо – отнёсся. Поднял маленькую глиняную чашку с рисовой водкой, выпил молча. Я – поднял свою (себе не позволил, Кречетов мне не разрешал, налил воды и выпил тоже). Хохо – кивнул.

Потом он сказал – негромко, через Бачурина:

– Отец, я спрошу. Зачем русские пошли в Маньчжурию летом?

Я подумал. Бачурин – внимательно слушал.

– Хохо. Русские пошли, потому что в Маньчжурии началось – то, что могло перейти в наши земли. Мы пошли – остановить.

– Это поняли. А что русские там сделали со стариками?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – узкими чёрными глазами, без всякого выражения, очень внимательно.

– С большинством стариков – ничего. Но с некоторыми – да. Один старик в селении Чжаогоу – был расстрелян молодым казаком. Я его – не уберёг. Это – на моей совести.

Хохо посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

– Это хорошо, что ты это сказал. Это – настоящее. Не русское, не нанайское – настоящее.

Он сказал что-то на нанайском. Бачурин перевёл – «У нашего народа есть пословица: тот, кто помнит свою вину, тот не повторит её. Тот, кто забывает, повторит её сто раз».

Я кивнул.

Хохо допил свою рисовую водку. Посмотрел на меня.

– Генерал. Если в нашу деревню – придёт нужда, ты – поможешь?

– Хохо. Что нужно сейчас?

– Сейчас – ничего. Сейчас – мы говорим, потому что говорить – тоже хорошо. Но если придёт нужда – пришли в Хабаровск. Мой брат Чого – у тебя на пристани работает грузчиком. Через него – пришлю.

– Передай – что приду по первому слову.

Хохо – кивнул. Налил мне воды.

Потом – долго играли на двух деревянных нанайских инструментах, я их не знал по названию. Молодой парень – пел. Старушка – танцевала, медленно, с маленькими красными платками в руках. Я смотрел и слушал. Вспоминал – как у нас под Сибирцево, в семьдесят пятом году, была большая воскресная свадьба у соседского капитана, и его украинская тёща пела старые песни на полтавском языке. Похоже было. Не на ноту – а на чувство.

К ночи мы остались у Хохо в его доме – спать на циновках, под медвежьими шкурами. Северцов рядом со мной. Бачурин – у двери.

Я лежал и думал – что у меня сегодня – наверное, лучший день за моё нынешнее году в Хабаровске. Тёплый день. День – без службы. День, в который меня – простой нанайский старик – принял по-человечески, и мы с ним – поговорили о Чжаогоу, и он понял, и я – тоже понял.

Это было – другая Россия. Та, ради которой я тут.

Утром мы возвращались в Хабаровск. На пароходе – я с Бачуриным сидел на палубе, в ярких солнечных лучах ранней весны. Над Амуром – летели перелётные птицы с юга – длинными косыми клиньями.

Бачурин сказал – тихо, как бы про себя:

– Николай Иванович. Я Вас – совсем по-другому теперь воспринимаю, чем в мае.

– Иван Никитич?

– Я с Вами – по этнографии, я знаю. Но я с Вами – не только по этнографии. Я – по делу, в самом широком смысле. Если у Вас будет когда-то нужда – в человеке, не в учёном, а в человеке – Вы знаете, где меня найти.

Я ему – кивнул.

– Спасибо, Иван Никитич.

Он – отвернулся, смотрел на воду. Я – на него.

Бачурин у меня – встал в круг. Третий из тёплых, после Кречетова и Воронина. И, в отличие от тех двоих, – мой, без всякой политической предыстории. Просто – учёный, который понимает.

Это было – больше, чем я ждал.

В Хабаровске меня уже ждал курьер. С Петербурга – пришли сразу два пакета. Один – от Куропаткина, на моё письмо по поводу Абазы. Второй – от Витте, в ответ на то же.

Куропаткин писал – коротко, на полстраницы.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше с приложенной копией абазинского послания получил. Доложил Государю в обыкновенном порядке. Государь – отнёсся с пониманием. Изволил сказать: „Гродеков поступил, как я и ожидал – по-русски, по чести“. Других слов не было. Считаю на сем – этот эпизод закрытым. С. высочайшим уважением, А. Куропаткин».

Витте – тоже коротко, его обыкновенным стилем.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Получил. Благодарю. Спасибо. С. Витте».

Эти три «спасибо» в одной строчке – для меня значили – больше любой длинной благодарности.

Я закрыл оба письма в верхний ящик стола.

А Абазу – оставил без ответа.

Я ему – отослал отказ, я свою обязанность исполнил. Дальнейшие его письма – я уже не получу. Безобразовцы – теперь либо отступят, либо пойдут против меня в открытую. Открытая война – я её не боюсь. У меня – государь, Куропаткин, Витте. У меня – мои люди в крае. У меня – собственная честь, которую – сберёг.

И – впервые за долгое время – у меня было чувство – простое, не торжествующее, не уставшее: я их обыграл.

Не на финал. Безобразовщина – будет ещё долгое время грозой. Но в этом раунде – я выиграл.

Я сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал – последнее за этот день:

«Апрель. Абаза – отказ через Куропаткина и Витте. Государь – 'по-русски, по чести». Соломин – клятва. Малышево – Хохо принял, «настоящее». Бачурин – в круг.

Дальше – Петербург'.

Закрыл. Положил в ящик.

И пошёл – обедать. Феодосия Сергеевна, я слышал, готовила сегодня – щи с грибами. Я их любил.

По уставу.