Текст книги ""Фантастика 2026-88". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Алан Григорьев

Глава двадцать восьмая
На войне как на войне

В ту ночь грозы не было. У Лиса просто рука не поднялась её наколдовать. Он ненавидел Кощея и страстно желал ему смерти, но теперь выходило, что, если тот умрёт, Василиса никогда не очнётся от своего ледяного сна…

Конечно, Лис не питал иллюзий: он знал, что по собственной воле Кощей никогда её не отпустит. Но со временем можно было что-то придумать: заставить его подчиниться угрозами или хитростью.

Пока же ему не оставалось ничего другого, кроме как душить свою ненависть показным смирением, внутри задыхаясь от бессильной ярости.

Все дни стали похожи один на другой, и Лис потерял счёт времени. Только однажды равнодушно отметил, что весну уже сменило лето. Башня больше не была закрыта для него, поэтому он каждый вечер навещал мать, разговаривал с ней, клал руки на колдовской синий лёд и держал так, пока ладоням не становилось больно.

Он не забыл и про Анисью – обустроил темницу, чтобы пленница ни в чём не нуждалась. Снабжал её пищей и питьём, тёплыми одеялами и книгами (раз уж выяснилось, что та умеет читать), но всякий раз напоминал, что однажды его доброта закончится – ровно в тот час, когда ребёнок появится на свет.

Признаться, Лис порой думал: хорошо бы у него родился брат. Тогда можно было бы обменять его и Анисью на Василису. А что? Кощей получил бы сына – не такого негодного – и воспитал бы нового наследника по своему усмотрению. Но как только его начинали одолевать такие мысли, Лис с негодованием прогонял их прочь. На чужом несчастье счастья не построишь, а быть Кощеевым преемником – удовольствие весьма сомнительное. Врагу он, может, и не такого пожелал бы, но ещё не рождённое дитя не было ему врагом.

Впрочем, судьба избавила наследника от необходимости делать такой выбор: в урочный час Анисья родила хорошенькую дочку – рыженькую, как огонёк. Лис едва увидел её, понял: Зарянкой звать будут, и никак иначе. Так и сказал Анисье. Та пожала плечами, мол, да всё равно. И даже к груди прикладывать отказалась. Вот был бы парнишка – тогда другое дело: тут и имя бы нашлось, и молоко, и любовь материнская.

Лису аж обидно стало за сестру. Он позабыл, что сам ещё недавно подумывал сделать дитя разменной монетой в своих торгах с Кощеем, напустился на Анисью, мол, совсем спятила, дура?

Но его крики ни к чему не привели. Горе-мамаша отвернулась к стене и пробурчала:

– Унеси. Видеть её не хочу.

А как девчушка зашлась криком, натянула одеяло на голову и всё – молчок.

Лис настаивать не стал. У него, признаться, руки до сих пор тряслись: ему ведь роды самому принимать пришлось. Не тащить же в подземелье повитуху? Куда её потом девать? Сболтнёт потом Кощею, и пиши пропало.

В общем, ничего не попишешь: унёс он Зарянку с глаз долой. Мать больше о ней не спрашивала, а Лис с одной из навьих девок – не из замка, конечно, а из соседнего села – сговорился за шелка и злато, чтобы та девчоночку за свою дочку выдала. У той на днях тоже деваха народилась, а где одна, там и две. Главное, чтобы от Кощея подальше. Может, хоть так Зарянка счастливой вырастет. Первое время, конечно, следил, как сестрёнка поживает, а потом не до того стало.

В середине лета его призвал Кощей и молвил так:

– Пора тебе, сын, в путь-дорогу собираться.

– Выгоняешь, что ли? – брякнул Лис первое, что пришло в голову. Новость, признаться, изрядно его огорошила.

Отец в ответ рассмеялся:

– Придумаешь тоже! На войну поедешь вместе с дядькой Ешэ. Не отдал бы ты моего Шторм-коня, был бы у тебя сейчас добрый скакун. А теперь на горыныче полетите. Знаю, ты со змеями не в ладах, но достаточно и того, что Ешэ с ним управляться умеет. Слыхал, небось, богатырь тот в Светелград вернулся? Ваню-ю-юша, – Кощея от одного этого имени скрутило, как от зубной боли. – До того наши дела в гору шли. Уже под стенами, считай, стояли, а теперь вновь назад откатились. Вот я и решил: поедешь поднимать нашим войскам боевой дух. Они как узнают, что наследник с ними, – сразу в атаку пойдут. А ты уж постарайся: в рост вставай, от врагов не прячься. Как полетят в тебя стрелы – пропусти парочку, будто бы случайно, покажи им, что ты тоже бессмертен, как и я. Можешь сам не сражаться даже, коли неохота. Главное, чтобы враги тебя боялись, а свои – восхищались. Спой им песенок своих колдовских. Знаю, ты умеешь.

– А чего же сам не поедешь? – не удержался Лис. – Мнится мне, что тебя враги испугаются больше, чем меня. А все наши, наоборот, от восторга очумеют.

– Не твоего это ума дело, почему ты едешь, а я остаюсь, – Кощей зыркнул недобро. Конечно, никакого доверия между отцом и сыном не было и в помине. – Завтра на рассвете вылетаете – и точка! И венец свой вот держи, надеть не забудь. Ведь пока ты его носишь, тебя ни оглушить, ни связать, ни взять в полон не можно. Вернёшься, когда я позволю. А попробуешь выкинуть что-нибудь – Василисе не жить. Разобью ледяную статую в мелкое крошево. Ясно тебе?

И Лис покорно склонил голову:

– Да, отец.

Собрался он быстро – а чего там собирать-то? Смену одёжи, гусельки, пресловутый венец да краюху хлеба. Со всем остальным на месте можно будет разобраться: чай не во чисто поле едет.

Перед отбытием он зашёл в последний раз навестить Анисью. Выдал ей запас еды, воды, связку лучин и молвил:

– Навещать тебя больше не буду. Темницу отомкну, чары развею – и иди куда глаза глядят. Даст судьба – выберешься из подземелья. А не даст – значит, так тому и быть. Диким пещерным горынычам тоже кушать надобно.

Анисья на колени пала, запричитала:

– Не губи меня, княжич! Ясно же: не выбраться мне одной. Дык и куда идти? Всё равно к Кощею я вернуться не смогу. Он, небось, думает, что я удрала вместе с твоей матерью да этими дивьими дураками. Увидит – разбираться не станет, сразу убьёт.

– А ты не попадайся, – пожал плечами Лис. – Выходы на поверхность тут тоже имеются. К слову, да: отец именно так и подумал. Слыхал я однажды, как он тебя проклинал.

Признаться, тут он приукрасил. Если Кощей что-то и думал про сбежавшую жену, то с сыном своими печалями не делился. Искать – искал, да только зря прислужников гонял. А потом плюнул: нашлись дела поважнее. Но Лису всё равно было приятно видеть, как после его жестоких слов Анисья заголосила пуще прежнего:

– Ох, Кощеюшка мой, как же так! Единственная я из жён была, кто тебя любил пуще жизни, и вот какое злосчастие приключилося…

– Кстати, а за что ты его полюбила? – Лису и впрямь было любопытно. – Он же, прямо скажем, не красавец. И нравом мерзок.

Анисья глянула на него снисходительно, как на малолеток смотрят. Ну или на дурачков.

– Дык любят не за что-то, а просто любят – и всё. Когда-нибудь ты поймёшь, коли найдётся девица, которая протопчет к твоему сердцу дорожку. Может, узнаешь, каково это – особливо, когда без взаимности. И больно, и сладко.

– Спасибо, как-нибудь обойдусь, – Лис криво усмехнулся. Он-то знал, чем заплатил за бессмертие.

Анисья тоже поняла, вздохнула:

– Ты такой же, как твой отец, да? Оба, стало быть, дурачки…

– Но-но, полегче! – прикрикнул он больше для порядка.

Анисья не хотела его задеть, а, похоже, и впрямь сокрушалась. На этом их пути расходились в разные стороны. Зарянка в беспутной матери не нуждалась. Убивать её Лис не хотел, а выпустить тоже не мог. Что ж, значит, теперь всё будет в руках судьбы.

Уходя, он снял защитные чары. Анисья не бросилась прочь – к свободе, не побежала за ним – просто осталась сидеть на своём топчане, уставившись в одну точку.

Вскоре Лис и думать о ней забыл. За день он так умаялся, что всю ночь спал как убитый, а утром, сразу после завтрака, на внешней западной стене его ждал дядька Ешэ на осёдланном горыныче.

Змей, заслышав лёгкие шаги Лиса, поднял одну из чешуйчатых голов и вперил в него немигающий взгляд. Из широких ноздрей вырывался пар, гребень на голове настороженно встопорщился, и Лис встал как вкопанный. Ужас сковал его по рукам и ногам, он просто не мог заставить себя подойти – не то что сесть на спину этому чудовищу. Горыныч почуял этот страх и облизнулся, показав длинный раздвоенный язык. Две другие головы тоже проявили интерес – зашелестели чешуёй по каменной кладке, пытаясь подобраться ближе.

– Тпру! – дядька Ешэ довольно бесцеремонно хлопнул горыныча по шее (на руках советника были толстенные перчатки: так-то о чешую и порезаться можно было). – Стой смирно, кому говорят!

Змей недовольно заворчал (от этого утробного рыка у Лиса на голове зашевелились волосы, а на висках выступил холодный пот), но послушался.

– Вот так-то лучше, – советник, улыбаясь, хлопнул по седлу позади себя. – Залезай, Лисёныш, не бойся. Это самый дружелюбный из наших горынычей. Только любопытный очень. Да не трясись ты так, не съесть он тебя хотел, а так, понюхать, познакомиться.

– Н-нет, – еле выдавил из себя Лис. – Никуда я не полечу. Идите к чёрту!!!

Эх, не хотел срываться на крик, но не вышло. Впрочем, прозвучало скорее жалко, чем грозно: голос предал его и дал петуха, зубы стучали друг о друга, а если бы на полях лежал снег, они с Лисом могли бы посоревноваться, кто белее.

Ешэ глянул на него, покачал головой и, легко выпрыгнув из седла, шагнул навстречу. Тяжелая рука легла на плечо, будто припечатывая. Колени подогнулись, и Лис упал бы, если бы советник не поддержал его под локоток.

Ешэ достал из-за пояса дутую кожаную флягу, с хлопком вытянул зубами пробку и не очень внятно, но настойчиво сказал:

– Эй.

Должно быть, это означало «пей». Лис послушно присосался к горлышку и в тот же миг закашлялся. Нутро будто огнём обожгло. Да, во фляге у дядьки была явно не морошковая настойка, а что-то покрепче.

– Что это? – прохрипел он, когда смог вдохнуть.

Советник достал пробку изо рта.

– Пей, я сказал. Это особое зелье от страха.

Во второй раз огненная жижа пошла как-то лучше. А в третий и вовсе на ура. Лис даже начал различать вкусовые оттенки. М-м-м… вроде как грибами пахнет. И нотка полыни присутствует. А ещё… что-то такое знакомое… может, гвоздика?

– Хватит-хватит, ишь, присосался! – дядька выхватил флягу из ослабевших пальцев.

Лис улыбнулся до ушей. Впервые за многие дни ему было хорошо. Нет, пожалуй, даже не просто хорошо, а весело. На чистом небе сияло смешное солнце, и зайчики смешно подмигивали ему с блестящей чешуи горыныча. И сам горыныч тоже был какой-то смешной. Ишь, лыбится, ящерица-переросток! Кто-то засмеялся. Лис не сразу понял, что это смеётся он сам. Перед глазами всё кружилось, будто замшелые камни крепостной стены вдруг решили пуститься в пляс. Дядьке Ешэ всё-таки пришлось подхватить своего подопечного под мышки и волоком втащить в седло. Когда советник пристёгивал его ремнями, Лис, глупо хихикая, пытался ему мешать, приговаривая:

– Да иди ты! Я что, дурак, чтобы падать?

– Может, и не дурак, – советник даже не улыбнулся. Ишь, сыч! – А только когда тебя вырубит, я ловить не стану.

– Не вырубит, – хохотнул Лис. – А ещё нальёшь? Ну, капельку.

– Больше нельзя. – Застегнув все пряжки, Ешэ тоже забрался в седло, усевшись спереди. Его длинная косица полоснула Лиса по щеке, вызвав новый приступ смеха. – Н-но, родимый!

Горыныч пробежал несколько шагов, разгоняясь, оттолкнулся мощными лапами от земли и взмыл в небо. Мощные крылья громко хлопали, со свистом рассекая воздух. Уши заложило точно так же, как когда Лис взлетал на Шторм-коне. Лис вспомнил, как он мчался к Огнь-реке, как нашёл тела дивьих людей, желавших спасти его мать, да так и не сумевших. Они-то были живы, а Василиса – считай что мертва. От былого веселья не осталось и следа. Из глаз брызнули слёзы, и он уткнулся в волчью жилетку дядьки Ешэ – прямо носом промеж лопаток.

Суровый советник если что и заметил, то не подал виду. А что было дальше, Лис не очень-то запомнил, потому что глаза вдруг сами собой начали слипаться (странно, а ведь всю ночь он тоже не бодрствовал). Лис широко зевнул раз, другой… Ветер сдувал влагу с его щёк, высушивая слёзы; леса и поля внизу сливались в один бескрайний зелёный ковёр, упирающийся в самый край неба, а седло мерно раскачивалось из стороны в сторону, словно колыбель. Последним, что услышал Лис перед тем, как совсем заснуть, был густой бас дядьки Ешэ:

– А я говорил – вырубит, – сказано это было безо всякой насмешки.

Они прибыли в лагерь на рассвете. Лиса разбудили звуки рожков и приветственные возгласы. Спросонья он не сразу понял, где оказался, почему все эти люди (и нелюди) кидают в воздух шапки, кричат «ура» и скандируют его имя, но на всякий случай помахал рукой, вызвав ещё большее оживление.

– Княжич Лютогор с нами! – раздавалось отовсюду.

– Сим победим!

– Бочки, бочки катите!

– Эй, куда прёшь, упырина кривозадый⁈

– Бей дивьих!

Седло приподнялось и опустилось – это горыныч шумно выдохнул. И Лис, побледнев, прошептал:

– Мамочки…

– Не тушуйся, – тихо сказал Ешэ. – Не имеешь права показывать слабину. Тебя народ ждёт. Встань – и иди.

И Лис пошёл – на негнущихся ногах и с прямой, как у отца, спиной (не от гордыни, от ужаса).

– Корону поправь, – дядька будто незримой тенью маячил за его спиной.

– Сам знаю, – огрызнулся Лис, но совету внял. А потом – откуда только силы взялись – лучезарно улыбнулся безликой толпе и звонко выкрикнул: – Ну что, храбрецы, готовы к бою?

– Готовы, княжич, – единодушно выпалил разноголосый хор.

– Умрём за тебя, коли пожелаешь! – добавил кто-то особенно пылкий.

Лис почувствовал, как к нему возвращаются силы. Теперь он даже в чём-то понимал отца – люди преклонялись перед ним. И это было приятно.

Он нашёл глазами того рослого вихрастого смельчака с белой прядью у виска, что сулил помереть за княжича, и улыбнулся:

– Ха! Умереть – это любой дурак может. А вы лучше попробуйте выжить ради меня!

Может, зелье дядьки Ешэ ещё действовало (что он туда кладёт, паршивец? небось, мухоморы?), а может, Лис просто впервые дорвался до безудержной народной любви, но, как бы то ни было, сегодня все его печали потонули в волнах всеобщего ликования.

В становище его жизнь превратилась в череду пиров и битв. Ярость и ненависть, душившие Лиса дома, оказались здесь как никогда кстати. Уже в четвёртом сражении он последовал совету отца и, раскрывшись, поймал стрелу прямо в сердце. Нарочно замер, выгнувшись, чтобы посмаковать ужас своих последователей и насладиться ликованием врага, а потом, рассмеявшись, выдернул стрелу, сломал в пальцах древко и отбросил в сторону.

Чувства людей были во многом подобны пламени – плеснёшь водой, и угли зашипят, угасая, подбросишь сухих поленьев – вспыхнут с новой силой, а уж если налетит ветер, то яркий огонь взметнётся до небес. Лису нравилось смотреть, как отчаяние навьего войска отступает, переползая в стан врага. Улыбки на лицах дивьих воинов гасли, на лицах навьих, наоборот, разгорались.

– Смерти нет! – Лис поднял кулак. – В атаку!

И гордо вскинул голову, упиваясь силой своих слов.

– Ты слишком рисуешься, – выговорил ему потом в шатре дядька Ешэ. – Опасно.

– Это ещё почему? – фыркнул Лис. – Отец велел воодушевить войско, я просто выполняю приказ.

– И тебе это нравится.

– Допустим. Что в этом плохого? – он глянул с вызовом, но советник лишь покачал головой:

– Не перестарайся. Если Кощею покажется, что ты украл любовь его народа, тебе не поздоровится. Он жаден до власти и до злата, но ещё больше хочет, чтобы его боготворили. И его боготворят, но боятся. Упыри со злыднями – не в счёт, они твари тупые и мёртвые к тому же – любить не умеют, только кланяются и раболепствуют. А вот навьи люди… сейчас они всё для тебя сделают. Ещё немного, и против самого князя пойдут, ежели ты им прикажешь.

– Я буду поосторожнее, – пообещал Лис, а сам намотал на ус слова дядьки Ешэ.

Неужели у него и впрямь есть такая сила? Досадить отцу можно было по-всякому. Украсть у него народное обожание – чем не месть? Если подумать, в этом крылась даже своя особенная ирония: тот, кто сам разучился (а может, никогда и не умел) любить, больше всего на свете хотел, чтобы все его любили и преклонялись перед ним.

Лис решил, что ему вполне хватит и первого. А преклонение – да ну, ерунда! Да кому оно вообще нужно?

Он продолжил вести себя как ни в чём не бывало. Никогда не прятался от своих людей в шатре, пил с ними из одной чаши, вечерами пел песни, всех быстро выучил по именам, вместе с ними радовался успехам и грустил, оплакивая павших. Если кого и наказывал, то только за дело, а особенно рьяных – таких, как тот вихрастый черноглазый парень со звонким именем Май, что готов был ещё в первый день умереть за княжича, – продвигал по службе, окружая себя самыми преданными людьми.

Только с горынычами у Лиса по-прежнему не ладилось. Те хотели продолжить налёты на Светелград, но Лис строго-настрого запретил им это делать. А когда те начали роптать, сказал им, глядя прямо в бесстыжие змеиные глазищи (перед этим, правда, пришлось хлебнуть советничьего пойла для храбрости):

– Вы, окаянные, спалите там всё к огнепёскам паршивым, а город нам ещё пригодится. Кощей сказал – как возьмём дивью столицу, он её мне подарит. Буду там наместничать. А как править, если от города одни головешки останутся? Нет уж, Светелград нужно не жечь, а сохранить.

Дядька Ешэ это решение одобрил, хоть потом и пожурил Лиса за неуважительное обращение с союзниками.

– Ты ещё Жар-птицам скажи, чтобы молодильные яблоки воровать перестали.

– А, эти пущай воруют, – отмахнулся Лис. – Яблоки нам нужны. А то непорядок это: почему у дивьих они растут, а у нас – нет? А если кому-то так хочется что-то сжечь, то ближайшие деревни к их услугам. Люди оттуда всё равно давно за стены удрали, а деревянные дома да соломенные крыши гореть будут ярко.

– Ты что это, противника жалеешь? – советник всё больше хмурился: скоро вон уже брови на переносице срастутся.

– Какого ещё противника? – усмехнулся Лис. – Все мужики на войне давно. И бабы тоже – те, что воинскому мастерству обучены. Кто там остался? Старики да дети? Не с ними я воюю…

Ешэ сплёл руки на груди, тяжко вздыхая, и задумчиво пробасил:

– Иногда мне кажется, Лисёныш, что ты воюешь только сам с собой. Ну и с отцом, конечно. А всё прочее, – он обвёл руками шатёр, – лишь декорации для твоего ярмарочного балагана.

Лис не стал спорить, только пожал плечами:

– На войне как на войне.

– Я думал, тебе не нравится сражаться.

– Так и есть. Но ответь мне, положа руку на сердце, разве у меня был выбор? – Лис стукнул пустой чаркой о стол и сердито глянул исподлобья – ну чисто хищный зверёк. Из тех, что выглядят безобидно, а сунешь палец – откусят руку.

Ешэ ещё раз вздохнул.

– Нет, Лисёныш, думаю, что не было.

– Послушай, а ты сам-то зачем Кощею служишь? – Лис вдруг понял, что никогда не спрашивал об этом раньше. С советником Арданом всё было понятно – тот власти хотел, богатства лёгкого да развлечений. Они с Кощеем во многом были схожи. А вот дядька Ешэ – совсем не такой. Не подлый. Вроде недобрый человек, но веяло от него той доблестью, о которой слагали легенды.

Советник замолчал надолго. Лис уж думал, что не дождётся ответа на свой вопрос, но тот всё-таки ответил:

– Кощей мне однажды жизнь спас. И пока я не верну этот долг, буду служить ему верой и правдой. А поскольку он бессмертный… – На мрачном лице воина появилась кривая усмешка. – Однако это ничего не меняет. Просто знай, Лисёныш, ты мне нравишься. Но ежели настанет пора, когда мне придётся выбирать между тобой и твоим отцом, я выберу не тебя.

Он покрутил в жилистых пальцах чарку Лиса и вдруг щелчком столкнул её под стол.

– Иди-ка ты лучше выпей с Маем и его воинами. А мне нужно побыть одному. Только долго там не засиживайтесь. Говорят, завтра всем придётся несладко: соглядатаи доложили, что богатырь в бой пойдёт.

– Ванюша? – ахнул Лис.

– Да плевал я, Ванюша он или Гаврюша, – неожиданно горько огрызнулся советник. – Слушай хоть иногда, что тебе старшие говорят, княжич. Пшёл вон!

Он уронил голову на руки, и Лис бочком-бочком выбрался из шатра. Решив последовать совету дядьки Ешэ, он направился к кострам, где боевые товарищи стучали кружками о кружки и пусть нестройно, зато от души голосили хмельные песни. Ведь завтра, в конце концов, наступит только завтра, а у него и сегодня ещё не дожито.

Глава двадцать девятая
Гроза начинается

Они ещё не успели допить круговую, как начал накрапывать дождь.

– Сейчас ливанёт, – сотник Май задрал голову к небу, разглядывая сгущающиеся тучи, – и не ошибся.

Всего через пару мгновений капли зашуршали по листьям.

– Три… два… один! – навий воин принялся загибать пальцы. Словно по его команде, ливень обрушился стеной. Все подскочили и забегали, спасая стремительно намокающие плащи и амуницию. Кто-то заливисто смеялся, иные сквернословили, жалуясь на старые раны, которые непременно разболятся от влаги. Небо то и дело озаряли сполохи молний, а гром пока лишь пробовал голос, ворча где-то вдалеке.

Злющие упыри и злыдни сновали туда-сюда: закатывали под навес бочонки с выпивкой, пытались спасти намокший хлеб.

Только Лис остался стоять посреди бушующей стихии. Налетевший ветер плескал водой на его лицо, длинные волосы облепили щёки, а в голове билась только одна мысль: остров Буян. Этой ночью на него можно будет попасть. И отправиться туда, чтобы помешать Весьмиру и Отраде добыть Кощееву смерть, у него не было никакой возможности. Шторм-конь, способный летать выше облаков, остался у Ванюши, а горынычи – не вариант. Даже если бы Лис осмелился сесть кому-нибудь из них на спину, те всё равно бы отказались везти княжича. Отношения с крылатыми змеями у него были вконец испорчены.

– Эй, чего ты там встал, – Май подбежал к нему с зачарованным плащом, не пропускающим влагу. – Идём под навес, княжич.

– Да что мне сделается? – отмахнулся Лис. – Я же бессмертный.

– А ты не мог бы прекратить дождь? – сотник смешно – будто по-собачьи – встряхнул головой. – А то поле брани сейчас совсем раскиснет. Да и соратники тоже. Как сражаться будем?

– Я пытаюсь. Не мешай, – процедил Лис сквозь плотно сжатые зубы.

Он и правда пытался. Но ничего не выходило. Этот ливень был не из тех, что прислушиваются к песенкам.

Май набросил плащ-непромокайку на плечи Лису и, не говоря больше ни слова, скрылся за пеленой дождя. Сотник был удивительным человеком: ему запросто можно было сказать «заткнись» или «уйди, ты не вовремя» – он никогда не обижался, зато в дни, когда всё из рук валилось, в один миг мог поднять настроение одной метко брошенной фразой или устроить праздник на ровном месте, придумав какой-нибудь дурацкий повод. Но этой грозовой ночью Лиса не сумел бы развеселить даже Май.

Он отошёл подальше от лагеря, чтобы не отвлекаться на чужую болтовню и полностью сосредоточиться на чарах, и, встав на краю поля, негромко запел:

«Хватит буйным ветрáм бушевать на полях, влагой гроз допьяна напиталась земля. Колосками с мольбой к небу тянется рожь: пусть ненастье пройдёт и закончится дождь».

Заклятие вышло хорошим, Лис точно это знал. Ливень пошёл на убыль, а вскоре и вовсе прекратился, а вот гроза не ушла – напротив, она приближалась. Только теперь молнии сверкали, а гром грохотал всухую.

Яркий ослепляющий росчерк озарил небо и ударил прямо в дерево, растущее недалеко от края поля. Ствол вмиг объяло огнём. Лис поспешил отшагнуть в заросли, чтобы не стать следующей мишенью для грозовых стрел, и в этот миг услышал, как неподалёку кто-то сдавленно чертыхнулся. Не на навьем языке. И не на дивьем. Это было ругательство, которое Лис узнал от матери, – так говорили смертные.

Блики от пламени высветили тёмную фигуру, которую Лис без труда узнал. И прежде, чем подумал, воскликнул:

– Ванюша? Что за нелёгкая тебя принесла⁈

Только потом его настигло осознание: это прежде они были заодно, а ныне всё изменилось. И то, что возле навьего лагеря шарится богатырь, сражающийся за Дивье царство, вообще-то должно не радовать, а настораживать.

Ванька сперва замер, но потом тоже узнал голос:

– Лис⁈ Тебя-то я и ищу!

– Неужели?

– Давненько не виделись, – Ванюша как раз дошагал до него и заулыбался. Сейчас ещё, чего доброго, обниматься полезет.

Лис на всякий случай набычился, но богатырь ближе не подошёл. То ли почуял неприязнь, то ли с самого начала никого обнимать не собирался.

– И век бы не видаться, – буркнул Лис.

Ваня расценил упрёк по-своему:

– Я слышал, что случилось с Василисой. Сожалею. Но мы не виноваты, Лис! Мы прождали всю ту ночь, но грозы так и не случилось. А сам знаешь – остров Буян только в свете молний показывается. Не получилось наколдовать, да? Но ничего, этой ночью Весьмир и Отрада довершат начатое, и тогда Василиса непременно очнётся.

– Не очнётся! – Лис из последних сил сдерживался, чтобы не наброситься на богатыря с кулаками. – Кощей её такими чарами опутал, что даже после его смерти не разрушатся. Утешать меня не надо. И жалеть тоже. Помочь мне остановить грозу ты не сможешь. Так что давай, уматывай отсюда, пока я не поднял тревогу. А то будет номер: поймаем богатыря ещё до боя.

– Я вам не дамся, – насупился Ванька. – Всех поборю. Эх, я думал с тобой как с человеком поговорить, а ты… Зря я мечами с тобой менялся, с гнилой душой.

– «Не дамся», – передразнил его Лис, вмиг обидевшись на «гнилую душу». – Кощею в полон ты тоже не дался? И мечу его не дался? А кого я по кусочкам там, у Огнь-реки, собирал? Обещали вы помочь, да не сдюжили. Теперь же собираетесь и вовсе медвежью услугу оказать. Если умрёт Кощей, некому будет матушку расколдовать. Только поэтому он до сих пор жив.

– А зачем ты тогда с дивьими воюешь? – напустился на него Ванька, сжав кулаки. – Я-то думал, ты не такой!

– А ты разве умеешь думать? – хохотнул Лис.

В следующий миг ему пришлось уворачиваться от богатырского кулака. Раз. Другой. В третий его пребольно мазнули по уху. Ванька наступал, и Лис, уклоняясь, быстро шептал своё любимое заклинание. Дочитав же, остановился там, куда успел отскочить, и показал богатырю язык, мол, всё, не достанешь. Каково же было его удивление, когда Ванька в четвёртый раз от души съездил ему по роже – так, что аж челюсть клацнула.

– Ты чего-о-о-о? – обиженно завопил Лис, придерживая подбородок.

– А ты чего? – буркнул Ванька.

– Тебя должно было к месту пригвоздить!

– С чего бы это? Я тебе зла не желаю, – хохотнул богатырь.

– А чего тогда дерёшься? – Челюсть ныла нестерпимо.

– Дык разобраться хочу, – Ванюша развёл громадными ручищами в стороны. – А коли хотел бы сделать из тебя отбивную, давно бы сделал. Я, знаешь ли, кулаком и голову расплющить могу. Сын кузнеца всё-таки.

– Подумаешь! Я бессмертный, – Лис сплюнул на землю сгусток крови. Вот незадача: кажется, один из зубов всё-таки шатался…

– Даже бессмертному с расплющенной головой жить несподручно, – богатырь наставительно поднял палец вверх.

Лис представил себе эту картину и вместо того, чтобы озлиться ещё больше, вдруг расхохотался.

– Вань, ну ты как скажешь! Если это, по-твоему, не желать зла – не хотел бы я с тобой в битве нос к носу встретиться, когда ты зла желаешь.

– Так и не встречайся, – Ванюша вмиг повеселел. – Давно пора прекратить эту войну, вот что. Царь Ратибор готов на мировую. Понятное дело, Кощей на это не пойдёт. А вот ты – мог бы. Зачем ты с нами сражаешься, а?

– Ты совсем глупый али притворяешься? – скривился Лис и охнул: лицом ему сейчас лучше было и вовсе не двигать. – Мне что батя скажет, то я и делаю. А ослушаюсь – так он Василису с башни сбросит. А тело там – чистый лёд. Осколков потом по всему свету не сыщешь.

– И что, ты веришь, что он её когда-нибудь расколдует? – Ванька небрежно заложил большие пальцы за медные накладки на своём кожаном поясе. – Это кто ещё из нас глупый, а?

– Не верю, – буркнул Лис. – Но я найду способ его заставить.

– Пока только он тебя заставляет, – не сдавался богатырь.

Вот же прилип, как банный лист, а!

– Послушай, а если бы твоя Даринка – или как её? – там лежала? Ты бы тоже такое говорил? Не везде решает сила, кое-где котелком варить нужно. Выждать, сколько понадобится, усыпить бдительность – и потом нанести удар.

– И сколько ещё ждать будешь?

– Не знаю, – Лис глянул на носки своих сапог – блестящие от дождя, с налипшими травинками. – Ясно одно: нельзя позволить Весьмиру и Отраде сегодня погубить Кощея и Василису вместе с ним. У тебя остался мой конь?

– Шторм? – Ванюша мотнул курчавой головой. – Не-а, его царь забрал.

– И ты отдал⁈ – У Лиса округлились глаза.

– А что мне нужно было ему сказать? Иди-ка ты, царь, лесом? – богатырь потёр вспотевшие ладони друг о друга. По тому, с какой неохотой он об этом говорил, Лис сделал вывод: коня Ванюше было жаль, но перечить царю оказалась кишка тонка. А обида в душе осталась.

Что ж, значит, полететь и помешать Весьмиру никак не выйдет. Стояли бы они под самыми стенами Светелграда, можно было бы попросить Ваньку свести вороного с царской конюшни. Но ночь была уже в разгаре, гроза бушевала вовсю. Пока богатырь туда-сюда обернётся, уже наверняка поздно будет.

В глазах вдруг засвербило, как будто песка насыпали. Это что же, получается, всё было зря? Усилием воли Лис заставил себя медленно вдохнуть и выдохнуть. Рано ещё кручиниться – в конце концов, кто сказал, что в этот раз у чародея и его боевой подруги всё получится? Мало ли какие трудности встретятся им на пути? Остров не покажется. Ларец не откроется. Заяц сбежит. Утка упорхнёт – мало ли в жизни случайностей…

– А меня-то ты зачем искал? – вдруг вспомнил он. – Только не говори, что просто соскучился и поболтать захотелось. Нам как-никак завтра с утра в бой идти…

Ванька поскрёб в затылке.

– Да вот подумалось мне: а вдруг у тебя зеркальце найдётся?

– Навье?

– Ну а какое ж ещё? – богатырь тихонько прыснул в кулак. – Мне не на красу любоваться, а глянуть, как там у Весьмира дела. Уж очень у меня сердце не на месте. Он там, я – здесь, и помочь нечем. Подумал, а вдруг ты тоже смотреть будешь?

– Вань, ты в своём уме? Мы вообще-то воюем, – Лиса распирало от веселья. Ну, учудил богатырь! Это ж надо ж было такое придумать! За навьим зеркальцем в стан врага попереться в разгар грозы посреди ночи накануне битвы!

Ванюша же вдруг посерьёзнел:

– Знаю. Но мы обменялись мечами, а это дорогого стоит. Я вон до сих пор твою сабельку ношу, – он похлопал себя по боку.

– Она ж тебе не по руке, – охнул Лис. – Маловата.

– Так то для левой клинок. А в десницу я другой меч беру, и как выйду во чисто полюшко, как размахнусь – земля дрожит, враг бежит. А Кладенец мой как? Не потерял?

– Его Кощей отобрал, как твой царь – коня, – Лис вздохнул.

Вместе с ним вздохнул и Ваня – дескать, понимаю. И, шагнув ближе, добавил:

– Ну так что, будем смотреть?

И Лис решил:

– Будем, – его самого аж потряхивало от нетерпения – в таком состоянии всё равно не заснёшь. А так – вроде хоть при деле будешь. – Только у меня с собой карманное, с ладошку. За большим надо в лагерь идти, а это опасно – не ровен час разбужу кого-нибудь.