Текст книги ""Фантастика 2026-88". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Алан Григорьев

Соавторы: ,Натали Нил,Алексей Губарев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 142 (всего у книги 356 страниц)

Жаркие денёчки

Последние две недели в Дивнозёрье стояла «несусветная жара» – ну, так дед Фёдор сказал. Спать было невозможно даже с открытым окном и под простынёй вместо одеяла, а где-то к полудню Тайка начинала чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег, даже несмотря на то, что постоянно обливалась водой из ковшика. А ведь это она ещё неплохо переносила летний зной. Вот Пушок – тот вообще страдал больше всех: неудивительно, с такой-то густой шерстью! Он даже есть толком перестал: лежал себе в тенёчке и жадно глотал холодную воду. Тайке было его ужасно жаль, но что она могла поделать? У неё даже маленький дождичек наколдовать не получалось – тучки упрямились и словно нарочно огибали Дивнозёрье по широкой дуге.

Огороды сохли, земля трескалась от засухи, на садовых деревьях от жары скручивались и желтели листья, деревенские колодцы за эту неделю изрядно обмелели, а на поле давеча случился пожар. То ли мальчишки-хулиганы подожгли траву, то ли кто-то неудачно бросил окурок – теперь уже и не узнаешь. Спасибо Танюшке, младшей сестре соседа Лёхи, – та первой увидела дым и подняла крик. Мужики подорвались, от колонки быстренько прокинули шланг, а потом качали воду по очереди, пока всё не потушили.

Из-за этой жарищи и пожароопасности все такие злющие сделались, будто с цепи сорвались. Вот и этим утром Никифор с Пушком опять поцапались из-за сущей ерунды. Домовой только что прибрался, а бестолковый коловерша ввалился в дом и наследил всюду грязными лапами, а когда Никифор кинул в него полотенцем, смертельно обиделся. Мол, его тут в грош не ставят, шпыняют вечно, а он, между прочим, дом охранял всю ночь, замаялся. Домовой же ответил, что видел, как тот охранял: дрых опять на яблоне, аж листья от храпа тряслись. В общем, слово за слово – и наговорили друг другу лишнего. Тайка пыталась было вмешаться, да куда там! Эти двое и слушать её не стали. Хоть не подрались, и на том спасибо…

Теперь каждый сидел и дулся в своём углу, а Тайка заново мыла полы и вздыхала. Конечно, именно в этот момент приспичило появиться гостям: за окном вдруг стукнула калитка, послышались торопливые шаги, а затем и осторожный стук в дверь. Тайка разогнулась, вытерла вспотевший лоб и бросила в ведро мокрую тряпку.

– Ну кто там? Заходите!

Она ожидала увидеть Марьяну или деда Фёдора (ну а кто ещё к ней ходит чаще всех?), но, к её удивлению, на пороге возник Лёха – гитарист, заводила и предводитель окрестных хулиганов, головная боль всех деятельных бабулек и участкового дяди Семёна.

– Привет. – Он мялся на пороге, не решаясь ступить на только что вымытый пол.

– Ой, это ты? – Тайка вытерла мокрые руки о фартук. – Какими судьбами?

Не то чтобы они с Лёхой часто общались. Пару раз он звал её прийти на лавочки, где каждый вечер собиралась местная молодёжь, но Тайка не очень-то любила шумные сборища, поэтому чаще всего отказывалась под каким-нибудь благовидным предлогом. Вскоре Лёха и сам отстал. Да и приглашал-то небось больше из вежливости.

– Ты только не обижайся… – протянул он, взъерошив пятернёй русый ёжик на макушке. – Люди в деревне болтают, что ты – ведьма. Не подумай, что я верю во всякую потустороннюю чепуху, но… В общем, совет мне нужен.

– Да ты проходи, садись, только шлёпки сними, ладно? Может, чайку?

От чая Лёха отказался. Даже странно было видеть грозу Дивнозёрья в таком смущении. Он опустился на краешек табурета, по привычке закинув ногу на ногу, и понизил голос до шёпота, как будто кто-то чужой мог их подслушать:

– Слышь, а бывает так, что дома заводится какая-нибудь дрянь? Ну, типа барабашки.

– Всякое бывает, – невозмутимо ответила Тайка, усаживаясь напротив с кружкой кофе. – А что?

– Да батя с мамой и прежде собачились, – Лёха шумно вздохнул, – а тут прям оба как с цепи сорвались. Ругаются с пеной у рта, на Таньку малу́ю орут. Вчера по заднице ей надавали ни за что. Типа слишком долго на улице с подружками гуляла. Я вступился, сказал, что она вообще-то не просто так без дела болталась, а пожар предотвратила, – так и мне досталось на орехи.

Он потрогал покрасневшее левое ухо, которое выглядело немного больше правого.

– А почему ты решил, что тут дело нечисто? – пожала плечами Тайка. – Сам же говоришь, что дружно они не жили. Да и я слыхала, как твой папка на домашних орёт. Голос-то у него зычный, на пол-улицы разносится.

– Да не, он просто громогласный. Поорёт и перестанет. Я-то думал, что за столько лет уже привык, а вчера вдруг таким гневом меня накрыло… Думал, убью его прямо там. Еле сдержался.

А вот это и впрямь уже подозрительно. Лёха, может, и бедовый парень, но вообще-то не злой. Помнится, когда Тайка ещё в школу не ходила, показывал ей слепых котят, которых сам из пипетки молоком выкармливал. И за местную малышню всегда вступался, если кто обижал. Неужели всё от жары?

– Я думал из дома свалить от греха подальше, переждать. Но, боюсь, у них и без меня скоро до смертоубийства дойдёт. – Он глянул на Тайку с такой надеждой, что та не смогла отказать.

– Ладно, посмотрю я, что там у вас завелось. Может, и правда барабашка. Но придётся тебе меня в гости позвать. И лучше бы тайком, чтобы родители не видели.

– Не выйдет. – Лёха вмиг погрустнел. – У бати сейчас отпуск, дома сидит. А мать – так вообще на больничном, у неё артрит, ноги… Могу тебя разве что пригласить к нам на ужин. Ну, как свою девчонку. Типа познакомиться.

– С ума сошёл? – щёки у Тайки вспыхнули.

– А чё такова? Это же понарошку будет. Потом скажем, мол, прошла любовь, завяли помидоры.

Идеи получше всё равно не было, так что пришлось Тайке скрепя сердце согласиться.

– Я приду, – буркнула она. – Но если вздумаешь руки распускать, прокляну, понял?!

Кажется, Лёха и впрямь испугался, потому что попрощался тихо и как-то скомканно, а затем поспешил улизнуть. А может, и впрямь торопился домой, кто его знает?

К вечеру Тайка неохотно вылезла из любимых шортов и надела лёгкий сарафан, которое ей прислала мама из города. Если уж она собиралась предстать перед родителями «жениха», то нужно было соблюсти хотя бы видимость приличий. Впрочем, она и не думала обольщаться на свой счёт: такая невеста вряд ли кому понравится. Не зря же ведьмой кличут! Раньше бабку Таисью боялись, а теперь вот Тайку сторонятся…

Пушок, конечно же, увязался следом. Вот же настырный шельмец: и захочешь – не избавишься. С Никифором они, к слову, так и не помирились. Не помогли даже пирожки, которые Тайка состряпала к обеду. Что ж, теперь эти же пирожки пригодились в качестве гостинца: негоже на смотрины – пускай даже и ненастоящие – с пустыми руками идти.

Улыбающийся Лёха встретил её у калитки в чистой футболке и с зализанными назад волосами – типа тоже принарядился.

– Слушай, они там ваще обалдели! Мать салатов накрошила, запеканку картофельную стряпает. А батю я еле отговорил шашлыки затевать.

– Так они помирились, что ли? – поджала губы Тайка. Ей очень не хотелось думать, что она пришла зря.

– Не-а. Только пуще разругались, но при тебе обещали вести себя мирно. Мол, неча сор из избы выносить. А то «что Таюшка о нас подумает»…

– Хм… А я-то думала, меня в деревне не любят.

От того, что к её приходу готовились, Тайке стало совсем неудобно. Пусть всё это и было ради благой цели, но, как ни крути, они собирались соврать Лёхиным родителям.

– Тебя, может, и не любят. А вот домик твой и участок всем очень даже по нраву. Мамаша-то твоя из города в деревню ни за что не вернётся. А значит, бабка тебе наследство отписала. Так что по местным меркам ты теперь, как ни крути, а завидная невеста получаешься – с приданым! – хохотнул Лёха.

От этих слов Тайке стало совсем противно. Ну почему люди такие корыстные?

– Ладно, всё равно это не по-настоящему…

Она решительно отворила калитку и вошла в сад. Радушный хозяин шагнул следом за гостьей. Он не увидел, как невидимый Пушок развернулся на Тайкином плече и – бэ-э-э! – показав Лёхе язык, прокурлыкал:

– Не слушай, Тая. Ерунду он мелет. Главное, что мы тебя любим!

* * *

Стоило Тайке переступить порог, как она сразу поняла: Лёха опасался не зря – в доме определённо было нечисто. Во-первых, она не почувствовала присутствия домового, без которого не обходится ни одна деревенская изба. А тут даже молоко в блюдечке, стоящем на подоконнике, успело свернуться и высохнуть. Во-вторых, с потолка то тут, то там свисали лозы какого-то странного растения, листья которого были опутаны серой паутиной.

– Что это? – шёпотом спросила Тайка у Пушка.

Коловерша защекотал ей усами ухо:

– Не пялься ты так, за чокнутую примут. Эти кусты только нечисти да ведьмам видны, а для обычных людей их вроде как не существует.

– Да я уж поняла. Кто бы стал держать у себя дома такой рассадник паутины и пылищи, фу!

– Это разлад-трава. Растёт в тех местах, где люди вечно ссорятся. Или, наоборот, – все ссорятся там, где она растёт. Тут, знаешь ли, как в загадке про курицу и яйцо: не поймёшь, что раньше появилось.

Тайка украдкой подёргала зелёную плеть: ух и прочная, зараза! И захочешь – не выдернешь, даже листочек не отщипнёшь. Она хотела спросить, не знает ли Пушок, как выполоть эту разлад-траву, но тут её как раз встретили с распростёртыми объятиями Лёхины родители. Пришлось знакомиться, расшаркиваться и садиться за стол.

Жили соседи небогато, но и не бедно. Обычно, в общем-то, жили. Если бы не эти покрытые паутиной заросли, их дом ничем не отличался бы от десятков других в Дивнозёрье: кружевные салфетки, белый тюль на окнах, хрустальные бокалы в серванте и рассохшиеся скрипучие половицы. Лёхина мама, Марина Андреевна, суетилась так, будто судьба её сына зависела от того, понравится ли Тайке запеканка. Отец, которого в деревне все называли просто Сансанычем, сменил привычную тельняшку на хорошо выглаженную рубашку – спасибо хоть галстук не надел, но и так выходило слишком уж официально.

– А мы и не знали, что у Алёшеньки девушка есть, – улыбнулась Марина Андреевна. – Проходи, Таюша, садись. Сейчас будем кушать.

– Ты, может, и не знала, а я догадывался, – хмыкнул в усы Саныч.

– Это ты сейчас так говоришь, а сам удивился не меньше меня.

– Эй, мать, хочешь сказать, что я вру?!

– Ну вот, началось… – пробормотал Лёха, закатив глаза.

Тайка огляделась:

– Кстати, а сестрёнка твоя где?

– Да я её погулять отправил. Подумал, чего ей здесь крутиться. Не ровён час, под горячую руку попадёт…

Они обменялись всего парой фраз, а Лёхины родители, похоже, уже успели забыть, что к ним пришли гости. Скандал набирал обороты:

– Двадцать пять лет на тебя, ирода, потратила. Если тогда бы убила, уже бы на свободу вышла! – причитала Марина Андреевна.

– Эх, надо было мне на Варьке жениться! – Саныч принялся набивать трубку табаком. – Она хоть и дура была, но не пилила меня почём зря.

– Саша, я же просила не курить в доме!

– Мой дом, хочу – и курю!

Тайка подняла взгляд к пололку и ахнула: разлад-трава на глазах становилась всё сочнее и мясистее, на стеблях отрастали новые листья, которые тут же покрывались серым, будто пепельным, налётом.

– Ты мне всю жизнь испортил, гад! – Марина Андреевна приготовилась заплакать, но муж осадил её:

– Не мели ерунды, глупая баба! И не реви! А то щас как в ухо дам!

– Ты не подумай чего такого, – шёпотом ввернул Лёха. – Они хоть и вечно ругаются, но отец маму никогда не бил.

В этот момент лицо Саныча перекосило злобой, и он замахнулся на жену. Тайка от неожиданности взвизгнула, Лёха ринулся разнимать родителей, а Пушок вдруг заорал:

– Эврика!!!

Тайка повернулась к нему:

– Что это значит?

– Не знаю. Один мужик так в кино кричал, когда ему в голову приходила хорошая идея.

Коловерша немного смутился, но его круглые жёлтые глазищи задорно горели.

– Что за идея? Выкладывай! А то они и правда друг дружку прибьют.

– Срочно хвали их! – Пушок затанцевал у неё на плече, перебирая когтями. – Говори всё что угодно, только чтобы приятное.

– Э-э-э… – Тайка озадаченно потёрла переносицу. – Дядь Саш, какая у вас рубашка красивая! Тёть Марин, у вас так чудесно волосы лежат… А чем вы их укладываете? Лёха, а сыграешь нам на гитаре? Ты ж такой крутой музыкант!

Как ни странно, комплименты сработали. Трое задир замерли и принялись озираться по сторонам, словно пытаясь вспомнить, чем они только что занимались. А несколько листков разлад-травы пожелтело, съежилось и отпало от стебля.

– Не останавливайся! – прошипел Пушок. – Сейчас она вылезет!

– Кто? – Тайка, признаться, ничего не понимала, но хвалить растерянных хозяев дома продолжила. За вкуснющую запеканку, за узорные доски для разделывания (Лёха с детства любил выжигать по дереву), за стулья и стол, которые Сансаныч сделал своими руками… ведь, как говорится, был бы человек, а за что похвалить его – найдётся.

– А вот и она, смотри! Кикимора-раздорка!

Пушок спрыгнул с её плеча на пол. Тайка и ахнуть не успела, а коловерша уже сгрёб когтями нечто живое и верещащее, похожее на поросшую мхом корягу с чёрными глазами-бусинками. Похоже, разлад-трава росла прямо из тщедушного тельца кикиморы – мясистый стебель начинался где-то между лопаток.

– Хвали, ну! Ещё чуть-чуть осталось!

Коловерша прижал раздорку лапой к полу и хищно оскалился. Та в ужасе запищала, и ещё несколько покрытых паутиной побегов засохло и отвалилось.

А дальше Тайке хватило буквально пары фраз: Марину Андреевну она похвалила за чудесные георгины и флоксы, росшие в палисаднике, Сансаныча – за настойку из черноплодной рябины (по осени он собирал её со всех кустов по соседям, а потом делился с каждым заветной баночкой), а Лёху – за то, что тот всегда вступался за слабых.

Кикимора-раздорка, взвизгнув, рассыпалась в труху. Никаких зловредных лоз не осталось и в помине. Дом был чист.

– Бр-р-р, что за ерунда? – шепнул Лёха, мотая головой. – Мне показалось, будто я увидел какие-то… джунгли.

– У вас кикимора завелась. Но всё уже в порядке. – Тайка улыбнулась. – А если они вдруг опять начнут ссориться, просто подойди к ним, обними и скажи маме, что она у тебя самая красивая. А папе – что он сильный и мудрый. Вот увидишь, они будут рады и тоже начнут говорить добрые слова. Тогда в вашей семье больше никакая раздорка не поселится.

– Так просто?

Похоже, Лёха ей не поверил.

– Вообще-то это не так легко, как кажется. Но стоит однажды начать, и потом с каждым днём будет всё проще.

– Лады, я попробую! – тряхнул он головой, а Марина Андреевна, словно очнувшись ото сна, захлопала глазами:

– Ой, а чего же это мы ждём?! Давайте скорее запеканку есть, пока не остыла!

* * *

– Значит, говоришь, Пушок её нашёл? – Никифор задумчиво поскрёб в косматой бороде. – Выходит, и от нашего оглоеда польза есть. Где он, кстати?

– Спит без задних ног, – улыбнулась Тайка. – Обожрался запеканкой.

Она совершенно не злилась на коловершу. Во-первых, тот действительно заслужил угощение. А во‐вторых, Марина Андреевна столько всего наготовила, что они и за три дня не съели бы.

– М-да… Давненько у нас в Дивнозёрье раздорок не видели. Видать, из города за кем-то приволоклась… А может, и сама завелась, кто знает…

– Они что ж, как тараканы? От грязи заводятся?

Никифор усмехнулся:

– А ведь правда твоя – от грязи. Да только не обычной, а вслух сказанной. От слов обидных, от громкого крика и несправедливых обвинений. Как начнут люди друг к дружке по пустякам цепляться да ссориться, так и зарождается под половичком у них маленькая раздорка – точно семечко бросили, а оно взяло да и проклюнулось. Слушает их, растёт, побеги выпускает. Потом глядишь – уже всю избу разлад-травой затянуло. В листьях обида копится, цветы гневом цветут да паутиной ненависти покрываются. Зато хорошие слова и хвала этой раздорке – что дуст для вредителей.

Тайка вдруг нахмурилась:

– Слушай, Никифор, а чего это вы с Пушком сегодня с утра устроили? Никак решили у нас тут тоже раздорку завести?

– А чего он дурит?! – буркнул домовой, отворачиваясь.

Нет, ну точно раздорку выращивает! Щеки надул, глаза пучит, руками себя обхватил так, что, глядишь, пальцы на спине сомкнутся.

– А ты сам-то чего? Ты же намного старше и опытнее. Как будто Пушка не знаешь! Он же сперва всегда огрызается, а потом, одумавшись, винится.

Точно в подтверждение её слов, окно распахнулось, и на террасу влетел взъерошенный со сна коловерша:

– Приветики! – радостно завопил он. – А пирожки ещё остались?

– Только попробуй мне ещё раз по свежевымытому полу натоптать, я тебе все перья из хвоста выщипаю, – сварливо пробухтел Никифор.

– Эй, да ты не сердись! – Пушок спикировал на печку и бочком-бочком подкрался к домовому. – Я ж не со зла. Ну, не подумал просто. Извини, был не прав…

Тайка подмигнула коловерше, подняв большой палец, а Никифор, вздохнув, махнул рукой:

– Это ты меня извини. Не стоило оно того, чтобы кричать друг на друга да словами нехорошими обзываться. Подумаешь, пол! Взял бы тряпку да и вымыл за собой.

– Вообще-то я так и собирался сделать, – закивал Пушок. – Но ты как начал орать, я разозлился и подумал: всё! Теперь ни за что не уступлю!

– Выходит, оба мы хороши! – хохотнул домовой.

– Значит, мир?

– Мир!

На радостях они обнялись, а Тайке показалось, что в этот миг под половичком у входа вздыбился маленький бугорок, а потом – шурх! – пропал без следа.

Она расплылась в улыбке. Так им и надо, раздоркам пустяковым! Пускай проваливают. Нечего заводиться там, где живут добрые друзья!

* * *

Наутро Тайка узнала, что тем вечером, когда она ходила к Лёхе в гости, в лесу опять был пожар, только огонь вспыхнул не с краю, как в прошлый раз, а прямо в глубине чащи. К счастью, леший Гриня вовремя заметил беду и кликнул на помощь мавок – благо до Жуть-реки бежать оказалось недалече. Так что из всех убытков только траву попалило да две лесавки – сёстры-рябинки – слегка обгорели, и сегодня Гриня привёл их к Тайке на лечение. Так и сказал: мол, слыхал, есть у тебя, ведьма, верное средство чудодейственное, «Пантенолом» зовётся. Поделишься?

Тайка «Пантенола», конечно, не пожалела: щедро намазала девчонкам лица и руки, чтобы поскорее зажило. А заодно спросила, не видали ли те кого-нибудь подозрительного. А то, может, всё-таки не случайность, а поджог?

– Никого чужого не видали, – шмыгнула носом одна из сестёр. – Только Танюшка мала́я с лукошком бегала. Небось землянику искала.

И тут Тайка призадумалась: ей показалось странным, что два пожара вдруг случились в один день, причём и там и там Танюшка мелькала. Уж не её ли это рук дело? Надо бы к ней получше присмотреться. Что, если хулиган в этой семейке вовсе не Лёха?

А Гриня, будь он неладен, добавил ей ещё немного головной боли:

– Ведьмушка, а ты, кстати, прогноз погоды видала?

С тех пор как лешему подарили смартфон, он всё время находил и осваивал всякие новые штуки. Видать, теперь дошло дело и до погодных приложений.

– Нет, а что там? – вскинула голову Тайка. – Долго ли ещё эта ужасная жара продлится?

Гриня сунул ей под нос замусоленный экран:

– То-то и оно, что не должно быть никакой жары. Вот, глянь сама!

На синем фоне и впрямь была нарисована тучка, из которой шёл дождик, и температура воздуха была подписана другая: двадцать три градуса.

– Да какие двадцать три? – фыркнула Тайка. – Тут уже все тридцать три, не меньше! И никакого дождя. Гринь, у тебя, наверное, приложение глючит. Попробуй его обновить.

Леший упрямо мотнул лохматой головой:

– А ты на своём посмотри, и сравним.

Не поверил, значит? Ну ладно!

Тайка достала мобильник, открыла погоду и ахнула: те же двадцать три и дождь. На всякий случай она выглянула в окно и задрала голову к небу, но не увидела ни единого облачка. Зато раскалённое солнце шпарило вовсю.

– Я ж не дурачок какой-нибудь, – погудел Гриня. – Всё проверил и даже на сайт слазил. Всю неделю пишут, мол, никакой жары и дожди. Более того: я своей милой Катерине в город позвонил, так она говорит, их там заливает. Будто бы все наши ливни им достались. Не по твоей ли это части дельце, а, ведьма?

– Может, и по моей… – вздохнула Тайка.

Она понятия не имела, кто ворует чужие дожди и, главное, зачем. Как назло, в старой бабкиной тетрадке об этом тоже ничего не говорилось.

Она вышла на улицу, чтобы поискать Танюшку да расспросить. Но вся детвора, как назло, куда-то подевалась. Может, на речку пошли купаться?

Но на обычном месте малышни тоже не оказалось. Зато нашёлся тенёк, а вместе с ним и уцелевшие комары, которые набросились на Тайку, словно голодные волки, и всю искусали. Вдобавок она забыла надеть панамку, так что на обратном пути по кромке поля ей напекло голову до тёмных кругов перед глазами. Ещё и нос обгорел – ну что за невезение? А уже в деревне, когда она проходила мимо забора бабы Лизы, вредная старуха плеснула в неё помоями, да ещё и наорала: мол, нечего под окнами шастать.

Влетев домой, Тайка в сердцах пнула пустое ведро, которое кто-то поставил на пути, и принялась замывать пятна на сарафане.

– Чаво бушуешь? – насупился домовой Никифор. – А ежели б в ведре грязная вода была? Пришлось бы пол перемывать!

– Прости. Это от расстройства. П-просто не подумала…

Как только она принялась оправдываться, слёзы из глаз полились ещё пуще, и Никифор, покачав головой, протянул ей платок:

– Ну-ну, успокойся. Я ж тебя не ругаю, просто ворчу по-стариковски. Чаво у тебя приключилось, хозяюшка?

– Да всё как-то по-дурацки! – Она высморкалась в платок. – Танюшку я не нашла, только зря по жаре бегала. Теперь вот нос болит и плечи. И ещё, когда назад шла, баба Лиза в меня помоями плеснула. Такое хорошее настроение с утра было, а теперь…

Вот говорят, что жаловаться вроде как нехорошо, но Тайка жаловалась и понимала, что с каждым сказанным словом ей становится на самую капельку легче. Только всё равно немного совестно: вон Никифор явно в добром расположении духа был, ходил, напевая, улыбался, а теперь насупился:

– Чавой-то баба Лиза не права… Случайно плеснула али нарочно?

– Не знаю. Случайно, наверное. Она и сама испугалась будто бы. Но вместо того, чтобы извиниться, наорала. – От обиды Тайка закусила губу.

– А ты чаво?

– Да промолчала. Не было у меня сил с ней ругаться, сжала зубы и побежала домой ещё быстрее. Ой… Гриня, ты всё ещё тут?

Она только сейчас заметила, что гость не ушёл. Леший сидел за столом и смотрел на неё грустными синими глазами:

– Мне лучше уйти, да?

– Нет, что ты! Всё в порядке. – Тайка сглотнула слёзы. – Ты же знаешь, я тебе всегда рада. Извини за всё это…

– Да ладн… – вздохнул Гриня. – Всё путём.

Это прозвучало так печально, что Тайка вмиг поняла: всё далеко не «путём». Похоже, не у неё одной выдался тяжёлый день…

Рядом с лешим прямо на кухонном столе восседал Пушок и постанывал над вазочкой с пряниками. Вся его морда была в крошках.

– А у меня тоже всё плохо! – мявкнул он.

– Что, пряники больше в брюхо не лезут? – проворчала Тайка, снимая кроссовки.

Коловерша одарил её возмущённым взглядом и надул щёки:

– Живот у меня болит.

– А потому что меньше надо жрать всякую гадость!

Ну вот, теперь Пушок нахохлился ещё больше, отвернулся к окошку, возмущённо взмахнув крыльями… Хлоп! Вазочка с пряниками упала на пол, тонкое стекло разлетелось вдребезги.

– Вот я щас тебе по заднице, гад пернатый! – Тайка схватилась было за полотенце, но тут же, опомнившись, опустила руку. – Пушочек, прости. Не понимаю, чего я взъелась? Пёс с ней, с вазочкой, она всё равно старая была и мне не нравилась. А осколки сейчас уберём.

Отбросив полотенце, едва не ставшее орудием несправедливой кары, она взялась за совок и веник. Пушок больше не вжимал голову в плечи, но взгляд его остался мрачен. Пока Тайка убирала осколки, Никифор принёс коловерше стакан воды и таблетку:

– На-ка, выпей. Полегшает.

А потом нырнул под стол к Тайке и шепнул:

– Ой, неловко вышло. Пушок-то наш с Гринькой тока што поцапались, потому и сидели такие смурные.

– А они-то чего не поделили? – так же шёпотом спросила Тайка, сметая осколки.

– Да, понимашь, когда лесавки ушли, Гриня начал своими печалями делиться, а Пушок расфыркался, дескать, не проблемы это вовсе, а пустяки. Ну а дальше слово за слово…

– М-да, плохо дело… – Выпрямившись, Тайка ссыпала осколки вазочки в мусорное ведро, заботливо подставленное домовым. – Может, это кикимора-раздорка от Лёхи к нам переползла?

Никифор пожал плечами, а леший снова вздохнул, да так тяжко, что Тайке ничего не оставалось делать, кроме как сесть напротив и, подперев подбородок ладонями, спросить:

– Ну, рассказывай давай: что там у тебя ещё, кроме пожаров?

– Да будь проклят тот день, когда я завёл этот «Телеграм», будь он неладен! – заныл Гриня.

Вот это новости! Тайка всплеснула руками:

– Эй, ты чего?! Ещё недавно же так радовался! И подписчиков у тебя там были тыщи, и лайков сотни. Что не так-то?

Признаться, она даже немного завидовала Грине. Ну кто бы мог подумать, что леший без труда разберётся в человеческих соцсетях, да ещё и станет таким популярным? У неё самой на все странички только одноклассники были подписаны, ну и мама, конечно…

– Всё не так. – Гриня поскрёб в пшеничной бороде и глянул на неё глазами побитого щеночка. – Ты только глянь, что они мне пишут! Говорят, я жирный!

– Да где же ты жирный?! – вытаращилась на него Тайка. – У тебя вон какие мышцы накачанные и плечи широкие.

– А ещё говорят, мол, дурак я. И урод… – всхлипнул Гриня.

И тут до Тайки дошло. Похоже, леший впервые в жизни столкнулся с сетевыми троллями.

– Надеюсь, ты им не отвечал?

– Ещё чего! Разумеется, ответил. Говорю, кто обзывается, тот сам так и называется. И по матушке припечатал.

– Дай угадаю: а потом вы устроили скандал на сто комментов?

– Сто двадцать восемь… – Гриня опустил виноватый взгляд. – Что мне делать, ведьмушка? Они, вишь ты, друзей привели. Житья мне теперича нету. Хотел лесавок на них натравить, а эти негодяйки – представь себе – отказались вступиться. Сказали: ну их, людишек мерзких и ентернеты с техникой, не разбираемся мы. Так что с лесавками мы тож разругались. И помирились вот только надысь, когда они в беду попали. И то потому, что совестно мне стало. Мой лес – значит, и пожары в ём моя ответственность…

– Дай сюда телефон, – протянула руку Тайка. – С троллями не нужно разговаривать. Они приходят, чтобы нарочно тебя обидеть и самоутвердиться за твой счёт. Поэтому обидные комментарии стираем, обидчика – в бан.

– В жбан?! – обрадовался леший, потирая широкие ладони. – Это я могу! И в тыкву тоже прописать желаю!

– Не в жбан, а в бан. – Впервые после всех своих неудач девушка улыбнулась. – Просто запрещаем им писать тебе гадости. Раз – и всё.

– А разве так можно?

– Почему нет? Вот представь, что в твой лес зашёл какой-нибудь турист. И вместо того, чтобы собирать грибы да ягоды, начал поджигать траву, ломать молодые деревца и раскидывать повсюду мусор. Что ты сделаешь?

– Ну, пугну его, чтобы неповадно было.

– Допустим. А если не помогло?

– Ещё раз пугну.

Леший, похоже, не понимал, чего Тайка от него хочет.

– А конечная-то цель твоих пугалок какая?

– Да шоб энтот турист либо вёл себя прилично, либо вообще в чащу впредь зайти боялся. Неча тут шляться и пакостничать!

– Вот именно. – Она с облегчением выдохнула. – Твоя страница – это как твой лес, понимаешь? Кто с недобрыми намерениями явился – пусть уходит.

– По-о-онял! – Гриня просветлел лицом и вырвал телефон из рук Тайки. – Ща я им всем в жбан! Мой лес – мои правила!

– Кстати, я тут тоже кое-что понял, – встрепенулся Никифор. – Энто не раздорка, а злобушки-воробушки виноваты!

– Кто?!

Тайка, Пушок и Гриня сказали это хором. На домового уставились три пары недоумевающих глаз.

– Эх, молодёжь! Всему-то вас учить надо! – Никифор потёр руки: уж очень он любил порой понаставничать. – Энто бабке Таисье ещё ейная бабка рассказывала – живут на свете такие птички: на вид вроде как воробьи, только пером черны. А глаза горят, аки уголёчки алые. Налетит такая стая, прыгает, чирикает, потешается. Посвист их человечьему уху не слышен, а на нервы действует, аки металлом по стеклу. И начинает ярость в душе закипать. А коли на улицу выйдешь да, божечки не приведи, в помёт ихний вступишь – тут вообще злоба начинает через край перехлёстывать и переть, будто каша из котла. Рот сам собой раскрывается, говорит слова обидные, умножает яд и передаёт дальше. А злобушки-воробушки и рады: ещё пуще чирикают, людским гневом насыщаясь. Может, и жара – тоже их рук дело. Ой, то есть крыльев.

Тайка сперва хотела сказать, что ничего подобного в бабкиной тетрадке не значилось, а потом припомнила страницу, на которую, судя по пятнам, компот какой-то пролили. Вот чернила и растеклись. Небось, там про злобушков-воробушков и было написано.

А Пушок вдруг пристально уставился за окно. Его уши встали торчком, коловерша сосредоточенно завилял охвостьем, перебирая задними лапами и явно готовясь к прыжку.

– Тая! Они там!

– Кто?

Тайка на всякий случай протёрла глаза, но ничего не увидела.

– Да эти злобушки-воробушки. Прям у нас на подоконнике сидят. Пялятся да глумятся. Ух, я им сейчас перья-то повыдергаю!

– Не надо! – крикнул Никифор, но поздно: Пушок уже прыгнул.

Девушка по-прежнему ничего не видела, поэтому ей оставалось полагаться лишь на слух. Коловершьи когти брякнули по карнизу, послышались шелест крыльев и обиженный мяв:

– Уй, я так не играю! Это нечестно!

– Горе ты моё! – Тайка высунулась из окна и освободила несчастного Пушка (у того когти накрепко застряли в ставне), подула на лапки, сунула пряник в пасть.

– Я пофти поймал иф! – запричитал коловерша, жуя угощение. – Цафнул кофтями, прижаф. Кусь – а фместо одного вобобыфка – дфа!

– Ничего не понимаю. Ты прожуй сначала.

– Я снофа кусь – а иф – чефыре. Обифно!

– Хочешь сказать, их стало больше?! – ахнула Тайка.

Пушок отчаянно закивал, а Никифор, огладив бороду, крякнул:

– Оно и понятно: злом умножаем зло.

– У меня от энтой вашей филохсофии голова болит, – скривился Гриня. – Нельзя ли как-то попроще растолковать?

Домовой поднял палец:

– Поясняю: нельзя злобушков-воробушков жрать. Делу оно не поможет, а живот ещё пуще скрутит. – Он снял с морды Пушка что-то невидимое – наверное, перья гадких пташек, – и продолжил: – Их вредный умысел в чём состоит? Шоб зло в мире множилось. А ты его – кусь пополам! Вот так и становится два воробушка, а потом четыре.

– Так как же их тогда извести? – нахмурилась Тайка. – Мне совсем не нравится, что у нас в Дивнозёрье такая пакость завелась. Это значит, и баба Лиза вляпалась уже?

– Угу, ещё как вляпалась, – кивнул Никифор. – И тебе передала. А ты дальше – пнула ведро, наорала на Пушка. Пушок тоже расстроился, но вместо того, чтобы подумать головой, напал на воробушков, они и размножились.

– Значит, и энти… как их… мои сетевые тролли тоже вляпались? – Гриня потряс телефоном. – А давайте этих злобушков-воробушков тоже в жбан?