Текст книги ""Фантастика 2026-88". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Алан Григорьев

Соавторы: ,Натали Нил,Алексей Губарев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 356 страниц)

Коловерша состроил бровки домиком.

– Но мы всё равно проиграли, да? Мымру не перевоспитали. Если бы ей хватило смелости выйти вместе с нами и посмотреть в лицо Бабаю – может, она стала бы счастливее. И уезжать бы не пришлось.

– Непросто менять старые привычки. Особенно за одну ночь. Когда человек всю жизнь боится и не даёт себе жить, как ему на самом деле хочется, он будет завидовать окружающим и злиться на них. А потом захочет всё поломать и сделать других такими же несчастными.

– А-а, тогда хорошо, что она уехала.

– Действительно хорошо. Сменит обстановку, встретит новых людей и, глядишь, задумается, стоит ли с ними отношения портить и своего Бабая пестовать. А насильно кого-то перевоспитывать – дело неблагодарное. Не успеешь оглянуться, сам начнёшь непрошеные советы давать да клюкой размахивать.

– Бр-р-р, нет уж, – покачал головой Пушок. – Не будем уподобляться. Теперь я понял, Тая: всем надо принимать лекарство от вредности. Про-фи-лак-ти-чес-ки! Какое? Да вот же оно, у тебя в пакетике. Дай ещё плюшку, а?

Девушка, конечно, поделилась и себе тоже взяла. Уже на подходе к дому в воздухе закружился мелкий снег, и коловерша обрадовался:

– Смотри, Тая, зима на пороге! Как же быстро осень пролетела…

Да уж, как говорится, и моргнуть не успели. Тайка поймала на рукав снежинку и улыбнулась:

– Думаю, она была хорошей. И многому нас научила. Спасибо тебе, осень!

И Пушок эхом повторил:

– Спасибо, осень! И добро пожаловать, зимушка-зима!

Память прошлых дней

– Эй, Никифор, Пушок, да что вы такие грустные?

Тайка наконец решилась расспросить друзей.

Ей не нравилось, что в последнее время домовой выглядит рассеянным. Даже проспал своё дежурство по кухне, чего с ним на её памяти ни разу не случалось.

Может, всё дело в погоде? Тяжелое зимнее небо затянуло тучами и в Дивнозёрье уже неделю не видели солнца. Днём валил снег, а к вечеру поднималась такая сильная метель, что хороший хозяин собаку на улицу не выпустит. К коловершам это тоже относилось. Пушок хандрил: зарывался в клетчатый плед, а вылезал, только чтобы поесть. И никаких тебе шуток-прибауток.

Первым делом Тайка, конечно, проверила дом: а ну как тоскуша завелась? Но ни одной вредной кикиморы не обнаружила – значит, дело в чём-то другом.

– Всё в порядке, – буркнул Никифор, не оборачиваясь.

Ага, как же, «в порядке». Врёт ведь, потому что не хочет, чтобы за него беспокоились. Пушка понятно, как порадовать: напечь его любимых пирогов. А вот с домовым сложнее.

– Это всё из-за того, что твоя мама в гости приехала, – буркнул коловерша из-под одеяла.

– А вы разве не ладите? – вздохнула Тайка. Характер у её мамы непростой, но в последнее время их отношения немного улучшились. Мама наконец поняла, что дочка уже выросла и хочет жить собственным умом. – Она вам что-то не то сказала?

– Ничего она не говорила. – Домовой всё-таки обернулся и, глянув на помрачневшую девушку, поспешно добавил: – Ты не подумай, хозяюшка, я не вру. Собсна, в энтом и проблема. Она же нас с Пушком видит. Но нарочно не замечает. Будто нас и вовсе не существует.

– Ну… Ты же знаешь, у неё сложности с принятием всего волшебного.

– Угу. Но могла бы хоть поздороваться, сметанкой угостить. Чай, не чужие. Подумаешь, отказалась от ведьмовских способностей и решила жить обычной жизнью – нешто теперича это повод невежей быть?

Никифор был прав. Но Тайка не знала, как сказать об этом маме. В душе она осуждала мать за её выбор. Потому что он попахивал трусостью.

– Ты хоть знаешь, как Семёновна, бабка твоя, из-за энтого убивалась? – продолжил ворчать Никифор.

– Откуда бы? Ба своими переживаниями редко делилась, – пожала плечами Тайка. – Кстати, мама тоже. Я пару раз пыталась спросить её, почему она бросила Дивнозёрье.

– И што?

– Ничего. Огрызнулась: мол, мала я ещё и не моего это ума дело. Ба потом сказала, что это было ради меня и потому, что мама меня любит.

– Странная какая-то любовь! – Обычно Никифор не позволял себе таких резких высказываний, но сегодня его прорвало.

– А Марьянка, кстати, считает наоборот. Мол, мать себя выгораживала, а меня подставила. Не оставила выбора, понимаешь? Хочешь не хочешь, а придётся заниматься колдовством вместо неё. Вы не подумайте, что я против. Меня всё устраивает. Просто осадочек остался… – Тайка помассировала виски. – М-да, непросто у нас в семье с доверием.

Домовой сокрушённо цокнул языком:

– Ну вот, теперь и ты расстроилась…

А Пушок вдруг высунул рыжую мордочку из-под одеяла, его глаза горели – это значило, что коловершу посетила очередная гениальная идея:

– А давайте вместо того, чтобы грустить, пирожков напечём! Я даже тесто замесить помогу. А пока будем готовить, Никифор расскажет нам сказку.

– Какую ещё сказку? – Домовой вытаращился на Пушка. – Не видишь, что ли, мне щас не до энтого.

Но коловерша, хитро прищурившись, подмигнул:

– Ну, может, не сказку, а быль. Тебе же надо выговориться. Ты ведь мамушку-Аннушку не застал даже и в дом уже после её отъезда попал. Так почему тебя так обижает её пренебрежение?

– Ох, сложно энто… – почесал в затылке Никифор.

Однако Пушок и не думал сдаваться:

– Потому и говорю: пусть будет сказка. Как будто это не с тобой происходило, понимаешь?

– А в этом есть смысл, – поддержала Тайка. – Я слышала, есть такая психологическая техника: рассказывать о своих проблемах, как будто они происходили не с тобой. Так можно и на себя со стороны взглянуть. Пушок, доставай из холодильника молоко и масло. Никифор, тащи из погреба варенье для начинки.

– Ура-а-а! – захлопал крыльями коловерша. – Тая, ты знаешь, я тебя люблю! Что может быть лучше, чем пироги и сказки? Пожалуй, ничего.

– Особенно, когда эта сказка – быль, – усмехнулся в бороду Никифор.

Когда всё было готово, Тайка поставила тесто подходить на печке, друзья уселись за стол, и домовой негромко начал свой рассказ.

* * *

Говорят, когда ты окажешься в действительно своём доме, то непременно это почувствуешь и захочешь там остаться. У всех приятелей Никифора всё именно так и вышло: они уже остепенились, осели, многие даже завели семьи. И только он, непутёвый, всё мотался из одних гостей в другие с балалайкой под мышкой и твёрдым калачом за пазухой. Ни кола ни двора – никому не нужен, зато и терять нечего. Чем не жизнь?

Другие домовые говорили ему, снисходительно улыбаясь:

– Не спеши, дружок, ещё успеешь хозяйством обзавестись. Гуляй, паря, пока гуляется.

Но шли годы, а родной дом всё не находился. И вскоре бывшие друзья стали ему пенять: мол, пора бы уже и за ум браться – смотри-ка, вон борода-то ужо седая!

Никифор даже пробовал устроиться уже хоть где-нибудь: присмотрелся к хозяевам одной избушки, сделал себе лежанку в самом тёплом месте за печкой, даже с царапучим котом подружился – только всё это было без толку. Если дом не твой родненький, всё будет из рук валиться, а дело на лад не пойдёт.

В общем, годик-другой он так пожил, а потом у той избушки настоящий домовой сыскался: тот, кому там судьбой было назначено жить, – пришлось собирать вещички, прощаться с котом и уходить восвояси.

После нескольких таких попыток Никифор окончательно уверился, что места, где он бы чувствовал себя хозяином, не существует вовсе. Такое с домовыми изредка, но случается. Может, не построили ещё тот самый, родной уголок?

Тогда он решил, что уж лучше жить одному, чем где попало и с кем попало, задружился с лесовиками и каждое лето проводил в берёзовой роще, а на зиму переезжал к баннику Серафиму – тот всегда был рад весёлой компании. Так и жил, словно перекати-поле, пока однажды…

В погожий летний день Никифор сидел на своей любимой полянке в рощице. С утра он собирал грибы, чтобы насушить запасов на зиму, и к обеду сильно притомился, поэтому решил присесть на поваленную сосну – отдохнуть.

Бездомный домовой снял лапти, размотал портянки и поставил на мягкую травку усталые пятки. Повсюду, куда хватало глаз, буйно цвёл иван-чай, над поляной жужжали пчёлы, на небе не было ни облачка, и вскоре Никифора так разморило на солнце, что он не сразу заметил, когда на поляне появилась женщина лет тридцати пяти – сорока с толстыми чёрными косами.

«Тоже небось по грибы пошла», – подумал Никифор. Но, присмотревшись, понял, что ошибся: при ней даже корзинки не было. Впрочем, какое его дело, кто и зачем в лес шастает? Не его это вотчина. А его люди всё равно не видят, ежели сам не захочет показаться, – на этот счёт можно не беспокоиться.

– Здравствуй, дедушко, – склонила женщина голову в приветствии, и домовой заозирался по сторонам.

Кроме них двоих на поляне никого не было. Ну дела!

– Это ты… мне? – с опаской уточнил он. (Спокойствие, только спокойствие, если она его не видит, то и не услышит!)

– А кому же ещё? – улыбнулась незнакомка. – Слыхала я, будто в лесу живёт бездомный домовой. Это ты и есть?

– Допустим. – Никифор на всякий случай надел лапти – мало ли, вдруг придётся ноги уносить. – А ты сама-то чьих будешь? Ведьма, что ль?

– Допустим, – передразнила его женщина. – Таисьей меня кличут.

– А, так я слыхал о тебе. – Он с облегчением выдохнул. О Таисье Семёновне ему рассказывали и лесовики, и домовые, и даже банник Серафим. Все сходились во мнении, что местная ведьма-хранительница хоть и добрая, но строгая – у такой не забалуешь: следит, чтобы в Дивнозёрье всё было честь по чести. – Что тебе надобно? Неужто и ты пришла уговаривать меня остепениться?

– Больно надо! – хмыкнула Таисья, перекидывая за спину тяжёлые косы. – Со своей жизнью ты уж как-нибудь сам справляйся, а будет нужна помощь – приходи, подсоблю, чем смогу, но куда не просили, не полезу. Есть у меня просьба одна. Выслушаешь?

– Отчего ж не выслушать! – Никифор, улыбаясь, огладил бороду. Внимание самой хранительницы ему льстило. – Чем могу служить?

– Да как бы это сказать… По основному твоему роду занятий есть задачка. В моём доме нынче домового нет.

– А куда же твой Берендей делся? – удивлённо крякнул Никифор.

– Вместе с Аннушкой, дочкой моей, в город подался счастья пытать. – Таисья вздохнула, между её бровей залегла складка – верный признак тревоги.

Домовой поскрёб в затылке. Берендея он знал давно и был уверен, что просто так тот в город не потащился бы. Небось ведьма его сама туда сплавила – за доченькой присмотреть.

– А когда они вернутся?

– Может, никогда, – покачала головой Таисья. – Плохо мы с Аннушкой расстались, повздорили на прощанье. А Берендей за ней присмотреть обещал.

Никифор усмехнулся в бороду, довольный, что его догадка подтвердилась, а ведьма, утерев пот со лба, продолжила:

– И, понимаешь, стоило им уехать, мне, как назло, тут же домовой понадобился. Может, поживёшь у меня месяц-другой? Если потом захочешь уйти – неволить не стану, а то смотри, оставайся насовсем.

– Тебе одной, что ли, скучно? Али случилось чего? – Никифор нахмурился. – Ты это, не томи, выкладывай всё как на духу!

Он задумался: что же такого может сделать домовой, что ведьме не по силам? Отгадка оказалась проста.

– Кошмарица у меня завелась, – призналась Таисья, поджав губы. – Приходит ночами, на грудь садится и давит, а сбросить её не могу. Снится мне, что просыпаюсь, а на самом деле всё ещё сплю, и только невнятное чёрное марево у горла колышется, душит. Никак не могу прогнать негодяйку.

– Ишь… – Никифор потёр ладони (между пальцев у него росла шерсть, похожая на волчью). – Не кручинься, ведьма, подсоблю я твоему горю. Поймать кошмарицу за хвост – эт я запросто! Ну, веди, что ли. Буду сегодня твой сон охранять.

* * *

Дома у Таисьи было уютно. Никифор первым делом проверил за печкой – ни соринки, ни паутинки! Ух, хорошая хозяюшка!

Ведьма потчевала его пирогами, соленьями и молодой картошечкой. Домовой отказываться не стал – а то когда ещё удастся отведать домашней стряпни, – ел так, что аж за ушами трещало.

– Какие же страхи эта кошмарица насылает?

Он отхлебнул квасу из кружки и вытер пену с усов.

– Да всё про дочку Аннушку. Боюсь я за неё, Никифор. Как она там одна-одинёшенька в городе устроится? А ну как обидит её кто-нибудь?

– Ты это брось, Таисья! – Домовой откусил огромный кусок пирога и продолжил с набитым ртом: – Тфоя дофька сама кого хофь обидит. Дифья крофь – это же ух, сила!

– Да знаю я. Но материнскому сердцу не прикажешь: оно всё равно болит. И чего ей в Дивнозёрье не сиделось? Нет, понимаешь, упёрлась: хочу в город! А вы мне тут все надоели, говорит. Никакой, понимаешь, карьерной перспективы.

– Эт возраст такой… – вздохнул Никифор. – Сколько ей? Семнадцать? От то-то же – самое время родителям перечить да собственную дорогу в жизни искать. Станешь запрещать – только хуже будет. Сама небось такая же была!

– Такая не такая, а Дивнозёрье никогда бы не бросила! Плохо я её воспитала, Никифор. Так ведь рано родила – сама ещё, считай, дитём была.

– Хорошо или плохо – только время покажет, – пожал плечами домовой. – Ты ещё баба молодая, проживёшь долго. Не спорь, я знаю. А твоя Аннушка, может, в городе замуж выйдет, внуков тебе народит. Кому-нибудь из них и передашь тайное знание.

– Да она небось со мной теперь знаться не захочет! – всхлипнула Таисья, а Никифор, наставительно подняв палец, пророкотал басом:

– Мать есть мать! Ты события не торопи: успеется. Помиритесь ещё.

От этих слов ведьма даже повеселела, и сама потянулась за пирожком.

– Вот и правильно, поешь! – обрадовался домовой. – А то отощала совсем: кожа да кости.

Ему вдруг подумалось, что жизнь несправедлива: вот Таисья одна о целом Дивнозёрье хлопочет, а о ней самой и позаботиться-то некому. Как-то это не по совести…

После заката Никифор велел ведьме не зажигать свечей, а сразу ложиться спать. Кошмарицы никогда не появляются при свете дня, потому что боятся солнца, но с наступлением темноты наступает их время.

– Ложись и спи, – напутствовал он ведьму. – Я рядышком побуду.

Таисья послушно забралась под одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Около получаса они просидели в тишине, но заснуть ведьме так и не удалось.

– Не могу! – пожаловалась она, комкая подушку. – Не привыкла так рано ложиться.

– Ща подсоблю.

Никифор сложил ладони особым образом, состряпав сонное заклинание.

Это было первое колдовство, которое он сотворил в доме Таисьи. Оно отозвалось теплом в ладонях. С пальцев сорвались искры, пробежали по одеялу, мягко осветили ведьмино лицо и тут же погасли. Дыхание Таисьи вдруг стало размеренным – миг, и она уже спала.

А Никифор хлопал глазами, глядя на свои руки: он ещё ни разу не видел таких ярких искр. Сердце вдруг забилось часто-часто: а вдруг?.. Нет, не может быть. Это не его дом, а Берендея. И вообще уже решено, что никакого «его дома» не существует. Значит, неча губу раскатывать. Он тут просто дело сделает, а потом уйдёт.

Кошмарица не заставила себя ждать: ставни распахнулись, за окном замаячил силуэт бледной девицы с косматыми чёрными волосами и тёмными провалами вместо глаз. Она вспрыгнула на подоконник, потирая руки; проплыла по воздуху до кровати и устроилась на груди у Таисьи. Длинные паучьи пальцы легли на виски ведьмы, изо рта высунулся чёрный, раздвоенный на самом кончике язык.

– Отдай мне свои сны-ы-ы… – вкрадчиво прошептала кошмарица.

Таисья, нахмурившись, заворочалась и открыла глаза, но так и не проснулась. Никифор слыхал, что люди называют это состояние сонным параличом. Ты вроде бы и осознаёшь происходящее, а сделать ничего не можешь, потому что руки-ноги не слушаются.

Он вскочил и рявкнул на кошмарицу:

– А ну пошла прочь!

Та вздрогнула и обернулась:

– Домовой? Но откуда?

– Оттуда! – Никифор распрямил спину. Ладони аж саднило и покалывало от волшебства, сплетающегося в нити заклятий. Так вот что, оказывается, чувствовали другие домовые, когда попадали в свой родной дом! Да, ради этого чувства стоило и по чужим дворам помыкаться. Его переполняла небывалая сила. – У-у-у, гадюка, получи!

Он схватил негодяйку за плечи и сбросил с груди Таисьи. Клацнув зубами, кошмарица брякнулась на карачки и принялась задом отползать к окну. Эти существа трусливы: пугают, душат и тянут силы только во сне, а наяву сами боятся любого, кто достаточно смел, чтобы дать отпор.

– И больше никогда сюда не возвращайся! – Никифор топнул, придав ей ускорения. – А то я тебя сам задавлю!

– Простите, дедушка домовой! Я не знала, что туточки ужо занято! – простонала кошмарица, а после выпрыгнула в окно и захлопнула за собой ставни.

От их стука Таисья и проснулась.

– Ох… – Она приподняла голову, вглядываясь в темноту. – Чую, приходила душегубица. Прогнал?

Никифор задрал нос:

– А то ж! А ты спи, хозяюшка, спи. Умаялась, моя бедная. Пусть тебе наконец-то приснятся хорошие сны.

– А ты не уйдёшь? – закрывая глаза, пробормотала Таисья.

– Куда ж я теперь денусь? Ведь это мой родной дом. Настоящий! – Он улыбался до ушей. – Да и вообще, должен же кто-то о тебе заботиться, ведьмушка-хозяюшка! Не всё ж тебе с нами возиться. Мы тоже кой-чего могём! Кстати, а кот у тебя имеется? Надо бы мне с ним потолковать.

– Нет кота, – помотала головой ведьма. – Только коловерша. Это почти что кот, но ещё и немного сова.

Никифор, немного подумав, махнул рукой:

– А и ладно, коловерша тоже сойдёт!

Впервые за долгие-долгие годы он был по-настоящему счастлив.

И кстати, в остальном тоже как в воду глядел: Аннушка родила дочку, но дети, как известно, мешают карьере. Маленькая Таюшка оказалась у бабки в деревне и выросла хорошей ведьмой. Вот и сказочке конец.

* * *

– Хорошая история, – сказал Пушок, потягиваясь. – Но почему ты дуешься, я так и не понял.

– А вот я, кажется, поняла. – Тайка погладила насупившегося Никифора по плечу. – Это твой долгожданный дом, а мы – твоя семья. Даже моя мама, да?

– Семёновна её очень любила и столько всего рассказывала… – Домовой шмыгнул носом. – Хоть режьте, хоть ешьте, а для меня она тоже родной стала. А я для неё, выходит, никто.

Коловерша закивал:

– Да-да. Важно не то, что она плохо относится к нам, а то, что это обижает тех, кого мы любим. За себя не так обидно, как за близких: Семёновну, Таю…

– Хоть ты порой и балбесничаешь, но сегодня в точку попал… – вздохнул домовой.

– Конечно, в точку. У меня-то с ведьмами-хранительницами опыт ого-го!

– Это с какими ещё ведьмами? Я думал, тебя тоже Семёновна подобрала.

– Не она, а её родственница. – Перелетев на печку, Пушок заглянул под полотенце. – Эх, тесто не готово ещё. Хотите, я вам тоже расскажу сказку, раз уж сегодня мы делимся историями из прошлого?

Все закивали, и коловерша, усевшись на кастрюлю, словно на трон, начал свою историю.

* * *

Маленький коловерша вылупился из яйца в канун летнего солнцестояния, в самую светлую ночь года, и шерсть его казалась рыжей, как пламя, поэтому родители прозвали его Солнышком. Это было всего лишь детское имя, а настоящее, взрослое, он должен был получить позднее.

Его мама, маленькая белоснежная коловерша с аккуратными чёрными лапками, каждый день таскала в гнездо самые вкусные и сочные ягоды, а папа, серо-полосатый и очень пушистый, вскоре стал брать сына с собой в лес на охоту.

– Смотри и учись! – Он выпускал длинные острые когти и расправлял могучие крылья. – Скоро ты станешь таким же сильным, как я, и сможешь сам добывать себе пропитание.

Но Солнышко так и не полюбил охотиться. В то время как другие маленькие коловерши весело выслеживали мышей и гонялись за птицами в небе (летать они начинали уже через месяц после появления на свет), он тайком лазал в заповедный царский сад в Светелграде.

Мать ругалась: мол, схватят тебя стражники, ощиплют перья – будешь знать!

– Но я же ничего не трогаю, просто смотрю! – удивлялся Солнышко и тут же просил: – Мам, а расскажи сказку! Ну, пожалуйста!

И та рассказывала сыну о чудесах, которые встречаются только по ту сторону вязового дупла.

Там, на другой стороне, живут люди – не обычные дивьи, а таинственные «смертные». Их жизнь коротка, зато ярка, как падающая звезда в августовском небе. А ещё в человечьем краю, по слухам, растут самые вкусные ягоды на свете: земляника, малина и вишня.

Солнышко, немея от восторга, повторял за матерью эти слова, будто пытаясь представить, каковы ягоды на вкус. Наверное, очень сладкие?

Вскоре он и сам начал сочинять сказки о людях. В его историях большие рогатые животные приходили, чтобы отдать детям своё молоко, а капли, проливавшиеся из чашек, становились молочной рекой в ночном небе (таким Солнышку представлялся Млечный Путь), из вишнёвых косточек он планировал построить себе просторный дом, чтобы жить в нём на той стороне, и вдобавок собирался каждый день с утра ходить в булочную (тоже очень вкусное слово), чтобы купить (интересно, как это делается?) имбирных пряников и рогаликов в масле.

Молодые коловерши смеялись над ним. Тучка, грациозная дымчатая забияка, больше всех потешалась над Солнышком:

– Дурачок! Земляничная поляна – пф-ф, придумаешь тоже! Не бывает никакой земляники – это всё глупые выдумки!

– Но царство людей существует! И я туда непременно попаду!

Солнышко чуть не плакал всякий раз, когда Тучка смеялась над его заветной мечтой.

– Ага, так тебя мамка и пустила!

– Я из дома убегу!

– А я твоему папке всё расскажу!

– Тучка-вонючка!

Их перепалки часто заканчивались дракой. Тучка была старше и сильнее, но Солнышко всё равно лез на рожон первым и всякий раз бывал бит.

Дома он зализывал царапины и тихонечко поскуливал, слушая увлекательные рассказы матери о совах и кошках. Говорили, эти странные существа появились на свет после эксперимента одного неудачливого волшебника: стайку пролетавших мимо коловершей разделило надвое. Одни потеряли крылья, зато обзавелись длинным вертлявым хвостом, вторые совсем лишились шерсти и так этому удивились, что их глаза стали круглыми, как плошки. Но и те и другие продолжили охотиться на мышей. В Дивьем царстве совы и кошки совсем не прижились, а вот у людей, наоборот, задержались надолго. И Солнышку хотелось хоть одним глазком взглянуть на этих диковинных созданий – ух и страшные они, наверное?!

* * *

Увы, мечты оставались лишь мечтами до поры, пока однажды на их гнездовье не напали жар-птицы.

Это только в сказках они добрые, а на деле худших тварей не сыскать на всём белом свете: прожорливые, наглые, орущие дурным голосом и… ненавидящие коловершей.

Впрочем, коловерши отвечают им взаимностью. Поэтому, когда стало известно, что к гнездовью приближается огненная стая, все ужасно переполошились.

Тучка запричитала первой:

– Нам конец!

В детстве она была самой крупной и сильной, но даже Солнышко давно её перерос. Впрочем, Тучка беспокоилась не зря: в последнее время ходили слухи, что сам Кощей Бессмертный ходил к жар-птицам на поклон, о чём-то договаривался и в конце концов заключил тайный союз.

Старейшина, мудрый коловерша по имени Каштан, молвил так:

– Мы вместе встретим врага и дадим ему достойный отпор! А стариков и детей уведём подальше. Чую, эта битва будет не из лёгких.

И напрасно Солнышко кричал, что он уже не ребёнок, ему приказали немедленно вести остальных в укрытие. Ещё и Тучка подпустила яду, фыркнув на ухо:

– Мал ещё со взрослыми летать. Нос не дорос!

Это было очень обидно. Ведь Тучку-вонючку они с собой взяли!

Далеко уйти не удалось. Вдруг откуда ни возьмись поднялся сильный ветер, затрещали сучья и – фр-р-р! – отовсюду налетели проклятые жар-птицы. От их огненного оперения лес вспыхнул, и долину заволокло густым дымом.

Солнышко в испуге заметался, натыкаясь на деревья. Пару раз его отбрасывали в сторону, крича: «Смотри, куда прёшь!» Он сам не знал, как выбрался, – только и запомнил боевой клёкот, хлопанье крыльев, запах гари, выдранные перья, горячий обжигающий грудь воздух и чёрный-чёрный дым… Он летел наугад – лишь бы оказаться где-нибудь подальше от этого ужаса. Потом обо что-то ударился, упал и провалился в забытье.

* * *

Очнулся Солнышко, когда небесное светило, его тёзка, уже клонилось к закату. Над ним склонилась синеглазая девушка в голубом сарафане, и Солнышко на всякий случай сделался невидимым. Однако девушка не перестала на него пялиться.

– Бедняжка… – Она погладила коловершу пальцем по крылу, и прикосновение отозвалось болью. – Досталось же тебе… Ничего, мы тебя выходим, малыш. Бабка Ведана поможет.

– Я уже не малыш! – возмутился Солнышко. – Ты кто такая? Где я вообще?

Девушка ничего не ответила, только руками всплеснула:

– Ну не плачь! Больно, да? Потерпи немного, сладкий.

Она сняла передник, завернула в него раненого коловершу, взяла на руки, будто спелёнутого младенца, и прижала к груди. С глубоким вздохом поправила прядку волос, выбившуюся из косы возле самого уха, и только теперь Солнышко увидел: а уши-то не острые. Эта девушка – человек! Смертная!

Ему вдруг стало дурно. Юный коловерша попытался сомлеть. Ох, совсем не так он представлял себе увлекательное путешествие в волшебный край людей…

– Как же тебя назвать, рыженький? – призадумалась девушка, закусив кончик тощей косицы.

– Я – Сол-ныш-ко! – как можно чётче произнёс коловерша, но его опять не поняли.

– Надо придумать хорошее имя… Хм… Ты такой пушистый, значит, будешь Пушком! Привет, Пушок.

Она почесала его под подбородком, и коловерша неожиданно для себя заурчал.

В душе он ликовал: кажется, ему только что дали взрослое имя. Настоящее! Значит, он теперь совсем большой, как папа!

* * *

Чудесный край людей оказался вовсе не таким, каким Пушок его представлял в детстве, а даже ещё лучше! Сколько здесь было всяких вкусностей: пирожки, грибы, куриные яйца, мочёные яблоки и, конечно, ягоды. Больше всего ему полюбилась вишня, но малинники он тоже разорял с завидным упорством. А вот земляничных полян так ни разу и не встретил. Может, правда не бывает их?

В волшебном человечьем царстве жили и другие коловерши, но те отчего-то сторонились чужака.

– С человеками водится, – ворчали они, презрительно воротя морды. – Явился – не запылился, свалился невесть откуда на нашу голову, да ещё и у бабки Веданы живёт. Ишь, прохвост…

И сколько ни носил им Пушок гостинцев, сколько ни пытался подружиться, а своим среди чужих так и не стал. Только получил презрительную кличку Домашний.

Самое странное, что обижался он недолго. Жить у бабки Веданы, местной ведьмы-хранительницы, ему нравилось: кормят, поят, за ушком чешут, а даже если и журят за всякие проказы, то ласково, – чего ещё желать? И девица эта, которая его нашла, – Василисушка – души в нём не чаяла, хотя по-прежнему не понимала по-коловершьи. Впрочем, никто из людей не понимал.

Зато она и вылечить его помогла, и перья от гари все аккуратно очистила мокрой тряпочкой, а потом таскала ему из дома лакомства, отчего Пушок заметно округлился и повеселел.

Юный коловерша быстро сообразил, что Василисушка эта при бабке Ведане кто-то вроде ученицы, и стал летать за ней то в лес собирать травы, то на Жуть-реку купаться, то ещё куда – надо же было получше всё тут разузнать.

Волшебный мир людей назывался Дивнозёрьем. Пушок не сразу запомнил это мудрёное слово, но, выучив, понял, что не забудет уже никогда. Как же много здесь оказалось чудес! Не то что дома.

Однажды он таки нашёл настоящую земляничную поляну (ага, значит, бывает!), наелся до отвала сладких ягод и вдруг, вспомнив маму, папу, старейшину Каштана и даже несносную серую Тучку, затосковал.

Интересно, как там поживают сородичи? Надо бы их навестить, рассказать о своих приключениях. То-то все удивятся!

Пушок немедленно принялся воплощать планы в жизнь: утащил у бабки Веданы полотняную суму, набил её доверху спелой земляникой и, кряхтя от натуги, полетел в сторону вязового дупла. Он ничуть не сомневался, что найдёт родное гнездовье целым и невредимым: ведь во всех историях, которые Пушок слышал раньше, добро всегда побеждало зло. Коловерши были хорошими ребятами, а жар-птицы – плохими. Нетрудно угадать, кто выигрывал!

* * *

На той стороне его ждало горькое разочарование. Не то что родного гнездовья – вокруг даже леса-то толком не было. Так, три чахлые берёзки… В лицо дохнуло небывалым холодом, а внизу вместо мягкой зелёной травы показалось что-то белое и скользкое. Нежные подушечки лап вмиг заныли на ветру, и Пушок от неожиданности выронил суму. Алые ягоды раскатились по белому, будто капли крови испачкали чистую простынь.

Пушок камнем упал в сугроб, задрал голову и тихонечко заплакал, сетуя на жизнь. Серое безжизненное небо не ответило. Казалось, из мира начисто исчезли все краски и теперь так будет всегда. Это было довольно жутко!

Напрасно он летал кругами, плакал и звал сородичей – никто так и не откликнулся. Пушок подумал: наверное, это конец – мир, где он родился, превратился в безжизненную белую пустыню. Враги сперва выжгли его дотла, а затем заморозили…

Оставался лишь один путь: снова нырнуть в вязовое дупло, а там – будь что будет!

Поникший и промокший до костей, он вернулся к бабке Ведане, волоча за собой подранную сумку с мороженой земляникой на дне.

– Ох ты ж! – всплеснула руками старая колдунья. – Где ж тебя черти носили, окаянного!

Она завернула продрогшего Пушка в полотенце, насухо вытерла и усадила на печку. К счастью, коловерша быстро отогрелся и даже умудрился не заболеть, разве что чихнул пару раз. Вот только внутри у него как будто что-то замёрзло – и не отогрелось, несмотря на очень жаркое лето.

* * *

В следующий раз Пушок увидел белые хлопья, падающие с серого неба, уже зимой и ужасно испугался, подумав, что Дивнозёрье теперь тоже превратится в белую пустыню.

Хорошо, что бабка Ведана, разглядев в его глазах страх, поспешила успокоить взволнованного коловершу:

– Это всего лишь снег, дурачок! Зимушка-зима настала. Можно на санях кататься, в проруби купаться да песни петь. Вот только самой главной запевалы у нас нынче не будет… Эх, выдали Василисушку замуж. Осиротела бабка.

Пушок сперва ничего не понял. Он, разумеется, знал, что люди тоже женятся, как и коловерши. Заводят гнёзда, деток. Но старая ведьма говорила о свадьбе так, словно в этом было что-то плохое…

Позже он догадался: бабка жила на свете одна-одинёшенька, ни сыновей, ни дочерей, ни внуков с внучками – никого у неё не было. А Василисушка хоть и не родня ей была, любила её Ведана, как свою кровиночку. Вот только родители, видать, не захотели, чтобы их доченька любимая ведьмой стала, потому и просватали её куда-то в дальние края.

Тогда Пушок решил, что обязательно отыщет бабке другую ученицу, чтобы было кому колдовское ремесло передать. А то негоже чудесному миру дивнозёрскому остаться без ведьмы-хранительницы.

Этим он решил заняться по весне, когда девки весну закликать начнут. Можно будет присмотреться, выбрать кого-нибудь посмышлёнее да поголосистее.

Пока же он каждый вечер сворачивался калачиком на коленях у старой ведьмы и мурлыкал себе под нос песенку, которую в детстве слышал от матери: