Текст книги ""Фантастика 2026-88". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Алан Григорьев

Соавторы: ,Натали Нил,Алексей Губарев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 356 страниц)

– Те, что были прежде врозь, встанут заодно – может, повстречаться нам было суждено? С давних пор на том стоит наше волшебство: друг спасёт тебя, а ты выручишь его.

Ведана не понимала ни слова, но всё равно обнимала коловершу обеими руками; иногда плакала, зарываясь морщинистой щекой в густую рыжую шерсть, и всё приговаривала:

– Главное – дождаться весны, Пушочек. Доживём до тёплого солнышка – а дальше полегче будет. Может, даст бог, ещё свидимся с Василисушкой.

Пушок мурлыкал песню так громко, как только мог. Он не знал иного способа сказать, что им с бабкой Веданой больше никогда не будет одиноко, потому что теперь они есть друг у друга. Ведь правда?

Новая ученица вскоре нашлась. Звали её Златой, и была она сестрой Василисы. От неё-то и пошёл род хранительниц Дивнозёрья. После её дочка Прасковья ведьмой стала, да так и пошло от матери к дочери. Наталия, Варвара, Антонина – и Таисия-старшая. Дальше настала очередь Аннушки, да не срослось. Тут мог бы быть сказочке конец, но, к счастью для всего Дивнозёрья, появилась на свет Таисья-младшая. А Пушок с каждой из этих ведьм хлеб-соль ел, чай пил да сладким вишнёвым вареньем закусывал.

* * *

– Сколько же тебе пришлось пережить! – охнул Никифор. – Прости, не буду тебя больше балбесом величать.

– Да я не обижаюсь. – Пушок слез с кастрюли и вернулся за стол. – Знаю же, что ты это любя.

А Тайка поджала губы:

– Мы должны поговорить с мамой все вместе. Раз уж она здесь. Вот только пусть вернётся из магазина.

– Нет-нет! – замахал руками домовой. – А вдруг хуже сделаем?

Но девушка была настроена решительно:

– Нет ничего хуже, чем копить обиды. Они отдаляют людей друг от друга. И даже самые родные-близкие могут стать чужими, если не будут говорить начистоту. Да, это сложно. Но потом всем полегчает, я уверена.

– А я и не заметил, как ты выросла, хозяюшка. – Никифору пришлось встать на табурет, чтобы погладить её по волосам.

– Ничего я не выросла, – буркнула Тайка. – Внутри – всё та же маленькая обиженная девочка, которую мама отдала бабушке на воспитание. Наверное, я тоже могу рассказать вам одну сказку. Хотите?

– Конечно!

Никифор с Пушком сказали это хором. На неё уставилось две пары внимательных глаз. Коловерша даже пряник грызть перестал, а значит, для него это было и впрямь важно.

Тайка расплылась в улыбке. Друзья, которые готовы тебя выслушать и утешить, – не это ли настоящее волшебство?

Наконец-то она чувствовала в себе силы поделиться тем, что ещё никому не рассказывала.

* * *

– Ведьмина внучка!

– Кикимора!

– Врушка-Таюшка!

Тайка шла по школьному коридору, сжимая кулаки. Ох, хоть бы не зареветь. Они ведь только этого и ждут. Как же плохо быть самой младшей в классе…

Сперва её дёргали за косички, дразнили «конопатой» и «жердью» – в начальной школе она и правда была выше всех. Сейчас остальные девочки её переросли, и обидчикам пришлось изобретать новые прозвища. Например, «швабра» – потому что тощая. Это всё Илюха Серов придумывал, главный зачинщик.

Одна Юлька её понимала – потому что ей самой от Серова доставалось то за пухлые щёки, то за те же веснушки. Но, когда Тайка предложила ей: давай, мол, объединимся и всем покажем, – соседка по парте втянула голову в плечи и отсела.

А на следующей перемене из толпы насмешников раздался и её тоненький голосок:

– Дурилка конопатая, мухами засиженная!

Тайка догнала её на обратном пути из школы:

– За что ты со мной так?

Но Юлька буркнула что-то невнятное и ускорила шаг. Предательница!

Тайка не помнила, как дошла до дома, и там уж дала волю слезам – тайком, в курятнике, чтобы бабушка не видела. А то пойдёт разбираться в школу, учительница потом отругает ребят, а те начнут ещё пуще издеваться. У Юльки так и вышло…

Но страшнее будет, если не пойдёт. Пожмёт плечами, скажет: пустяки, дело житейское. Ей ведь и самой от односельчан достаётся. Тайка не раз наблюдала, как люди просят ключ от сарая найти или поколдовать, чтобы корова легко отелилась, а сами потом через плечо сплёвывают и фигу складывают – типа, от сглаза. Больно надо бабушке их сглазивать… сглаживать? Заколдовывать, в общем.

– Не обращай внимания, – говорила ей ба. – Покричат и отстанут. Дети от взрослых наслушаются, потом повторяют как попугаи, сами не понимают что. Попробуй с кем-нибудь подружиться – глядишь, и остальные успокоятся.

Тайка только потом поняла, что это плохой совет был. Даже хотела спросить: «Что ж ты, ба, сама-то ни с кем не подружилась? Сосед дед Фёдор не в счёт – вы в одной песочнице играли». Бабушка об этом не раз упоминала, а внучка фыркала. Ей очень смешно было представлять старичков, лепящих куличики…

А однажды учительница Марьиванна ей сказала:

– Ты сама виновата, Григорьева. Врёшь ребятам, вот они тебя и не любят.

– Я не вру! – обиделась Тайка.

– Ну, значит, фантазируешь. Ты бы лучше изложения так писала, как сказки сочиняешь.

Девочка хотела сказать, что в изложении как раз никакой отсебятины не надо, но осеклась на полуслове. Поняла, что учительница не услышит. У неё же, случись что, сразу Григорьева виновата. Зато когда билеты на ёлку в райцентр распределять – как будто и нет никакой Григорьевой…

Наверное, и впрямь не стоит больше никому рассказывать, как они с кикиморами играли в прятки в саду, как домовой Никифор помогал ей строить шалаш на участке, как они жарили шашлыки и как бабушка лечила коловершу, когда тот этими шашлыками объелся…

Не хотят видеть чудеса – не надо! Можно вообще не разговаривать с одноклассниками. И на заднюю парту пересесть, чтобы не лепили на спину глупые записки. И портфель всегда носить с собой, чтобы не утаскивали и не потрошили. Очень смешно – спустить блокнот в туалет! Обхохочешься.

Самое обидное, что в том блокноте был рисунок. Тайка нарисовала Пушка, того коловершу, который объелся шашлыками. Впервые так хорошо вышло: и кошачья умильная мордочка, и совиные лапки, и крылья… Эх!

В тот день Тайка от обиды ушла из школы ещё до конца уроков. Просто собралась на перемене, натянула шапку на нос и выбежала, не обращая внимания на крики завхоза дяди Андрея:

– Куда пошла?! А ну стой!

Завхоз догнал её у ворот, загородил путь:

– Эй, коза прыгучая, с уроков удрать решила?

– Плохо мне, – буркнула Тайка. И это, между прочим, было чистой правдой.

– И как ты одна до Дивнозёрья потопаешь? Давай фельдшера вызовем, а я пока чайку крепкого тебе заварю.

– Не надо фельдшера, – мотнула она головой. – Мне не в том смысле плохо.

Дядя Андрей понимающе кивнул:

– Тогда чай тоже не повредит. Хочешь булочку?

Булочку Тайка хоть и с некоторой опаской, но взяла, а от чая отказалась. Это же дяде Андрею всё рассказывать бы пришлось: почему сбежала да кто виноват – а ей не хотелось.

– Да ты не коза, а зверь дикий лесной, – усмехнулся в бороду завхоз. – Девочка-волчонок. Ну ладно, беги. Если что, я тебя не видел.

Это прозвище было совсем не обидным, Тайке даже понравилось. И плакать сразу расхотелось.

Всю дорогу до дома она размышляла: а здорово, наверное, быть волком? Ночами не спишь, воешь на луну, и никто тебе и слова не скажет. А можно, кстати, и не просто волком стать. Тайка прекрасно знала, что оборотни существуют, даже искала их следы вместе с Шуриком – соседом-дачником. Ей нравилось думать, что нашла, хотя, вероятно, это были следы большой собаки. А что если поехать в город, найти настоящего оборотня и попросить, чтобы покусал? Нет, глупая затея – это ж каждое полнолуние надо будет превращаться. Но как стать настоящим волчонком, Тайка не знала… А когда спросила бабушку, та только улыбнулась:

– А зачем это тебе? По лесу не набегалась за лето?

Тайка, вздохнув, пожала плечами. Не делиться же фантазиями о том, как она придёт в школу и перекусает там всех: и Серова, и его друга Димона, и даже Марьиванну. Бабушка такие желания точно не одобрит. Это, конечно, не порча (а добрые ведьмы порчу никогда не наводят), но тоже неправильно.

Вечером, вместо того чтобы делать домашку по математике, Тайка рисовала волчицу. Серого фломастера не было, и она решила: а пускай шерсть будет белой как снег. Как раз зима на дворе, а с такой шкуркой удобнее прятаться в лесу, чтобы никто не нашёл. Так и задремала за столом, уронив голову на руки, и приснился ей дивный сон…

* * *

Тайка стояла на пригорке в заснеженном лесу. Не в дивнозёрском, а в каком-то другом, незнакомом. А навстречу ей вышла… та самая белая волчица, только не нарисованная, а живая, с глазами зелёными, как бутылочное стекло. Девочке стало страшновато – дикий зверь всё-таки. Она хотела попятиться, но ноги словно приросли к месту. Мелькнула мысль: а вдруг съест? В следующее мгновение Тайка решила: а ну и пусть! Всё лучше, чем терпеть тычки, подножки и обзывательства.

– Что тебе нужно, человечье дитя? – произнесла волчица низким грудным голосом. Тайка молитвенно сложила руки:

– Забери меня!

– Куда?

– В лес, к волчатам. У тебя же есть волчата?

– Хочешь стать одной из нас? – хмыкнула волчица.

– А что, нельзя?

– Отчего же нельзя… Но хорошо ли ты подумала? Стать волком и убежать в лес может только тот, кому нечего терять в человечьем мире. Ты готова навсегда проститься с Дивнозёрьем?

И тут Тайка задумалась. Нет, она совсем не против расстаться со школой, ненавистной математикой, вечно придирающейся Марьиванной и вредными одноклассниками. Но как бросить бабушку? Она же останется одна-одинёшенька на старости лет. Мамка-то в городе живёт, в деревню ни за что не вернётся…

Видя её замешательство, волчица щёлкнула зубами:

– А думаешь, волчатам легко живётся? Они тоже ссорятся, мирятся, дерутся за лучший кусок мяса.

– Хочешь сказать, везде плохо?

– Хочу сказать, что жизнь разная. Сегодня – дёготь, завтра – мёд. Ты поймёшь это рано или поздно: я чую в тебе силу, волчий дух.

Девочка запрыгала от радости:

– Ага, значит, я из ваших!

– Да, и я с удовольствием увела бы тебя в лес. Но неужели никто не будет скучать по тебе?

– Бабушка будет. – Тайка шмыгнула носом. – И Никифор ещё. И Шурик, когда приедет летом и увидит, что меня нет. Кикиморы тоже проснутся по весне – расстроятся. И Пушок… Мне кажется, он хоть и коловерша, но всё понимает и любит меня не только за то, что я угощаю его печеньем.

– А теперь представь, скольких хороших людей и нелюдей ты ещё не встретила? У них не будет возможности полюбить тебя, если вы не познакомитесь.

Волчица заглянула ей в глаза, и Тайка поёжилась от этого пронзительного взгляда. Бр-р, как будто в душу смотрит!

– Тогда дай мне острые зубы! И я покусаю всех обидчиков.

Волчица ощерилась, но, вопреки ожиданиям, не рыкнула, а рассмеялась:

– Ишь, какая забияка! Даже у волчат зубы не сразу отрастают и шкурка сперва мягонькая, щенячья. Не спеши, всё придёт в срок.

– А в срок – это когда?

Слёзы опять подступили к горлу. Ну почему, чтобы в жизни случилось что-то хорошее, сперва надо вдоволь нахлебаться плохого?!

То ли волчица могла подслушивать мысли, то ли у Тайки всё ясно читалось на лице, но ответила она на второй, не заданный вслух вопрос:

– А ты сказки-то читала, ведьмина внучка? Не бывает так, чтобы счастье сразу на блюдечке с голубой каёмочкой. Сперва испытания пройти надобно.

– Так давай пройду! Скажи, что нужно сделать? Яблоко молодильное добыть? Так оно у бабушки в серванте лежит. Я мигом!

– Не нужно мне яблоко, – поморщилась волчица. – Тем более не твоё.

– Тогда, может, горыныча победить? Я сумею… Только, наверное, не очень большого.

– Все твои «горынычи» – из шестого «Бэ». Ты ещё не поняла? Это и есть испытание.

– Да ну… – Тайка повесила нос. – Какое-то оно не сказочное.

Волчица толкнула её лапой, опрокидывая в снег:

– Ишь, привередина! «Это испытание не то, дайте мне другое» – ты представляешь себе, чтобы Иван Царевич такое сказал? Или Василиса Премудрая?

– Да, что-то я глупость ляпнула. – Тайка встала, отряхнулась и поклонилась волчице. – Спасибо за науку… Ой, я даже имени твоего не спросила. Вот балда!

– Меня зовут Люта, и я мать всех волков, а вы – мои любимые дети. – Волчица лизнула её в нос. – Однажды ты соберёшь свою стаю, где все будут друг за дружку горой, и вы вместе будете защищать тех, кто слаб и не может за себя постоять. Тебе это под силу, ведь ты на своей шкуре знаешь, каково, когда обижают ни за что.

– Ох, поскорей бы… – улыбнулась Тайка. Волчица озвучила её заветную мечту: завести настоящих друзей. Таких, чтобы всегда были рядом, а не только на лето приезжали. Радостно узнать, что это всё-таки может сбыться.

– Ну что, готова проснуться, ведьмина внучка? – Люта в нетерпении рыла лапой пушистый снег.

– Погоди! Я одного не понимаю… А сейчас-то мне как быть? Я плачу – меня дразнят. Я молчу – меня снова дразнят, пока не заплачу. Блокнот с рисунком испортили, юбку мелом пачкают, у портфеля лямку оторвали.

– Знаешь что… – заговорщически прищурилась волчица.

– Что?

– Иногда укусить обидчика – не грех. Разрешаю! А теперь просыпайся на счёт три: раз, два…

– Ой, а можно ещё один вопрос? Мы увидимся снова?

Тайка на всякий случай скрестила за спиной пальцы – на удачу. Очень уж ей не хотелось расставаться с мудрой Лютой. Вот было бы здорово, если бы они могли видеться во снах!

– Увидимся, когда подрастёшь, девочка-волчонок. Три!

И Тайка проснулась.

После этого сна осталось сладкое послевкусие, какое бывает от коричного печенья с карамелью. За окном уже светало. Нужно было собираться в школу, но даже это не испортило ей настроения. Почему-то Тайке казалось, что сегодня всё будет иначе.

Она быстро переплела косы, завернула несколько бутербродов на обед, выпила чаю – и помчалась. Обычно всегда опаздывала, а в этот раз даже пораньше пришла. Её обидчики, конечно, были уже здесь.

– О, ведьмина внучка! – хохотнул Илюха Серов. – Привет, дурилка!

Вместо того чтобы пробежать мимо, Тайка подошла к нему почти вплотную:

– Ага, ведьмина, чья же ещё. И горжусь этим. А ты не устал повторять то, что и так все знают?

– Оборзела, швабра?!

Серов возвышался над ней на голову, и Тайке захотелось зажмуриться, как обычно. Но она не отвела взгляда, яростно выпалив в ответ:

– А не боишься, что заколдую?! – и потянулась, будто волос хотела вырвать.

Илюха в ужасе шарахнулся, в этот момент прозвенел звонок, и обидчик, обрадовавшись подвернувшейся возможности, удрал.

Тайка ликовала. Она понимала, что пока выиграла одну маленькую битву, а не всю войну, но начало было положено.

В тот же день после второго урока к ней за парту подсела Юлька:

– Тай, а знаешь, чего про тебя Серов говорит?

– Наверняка какие-нибудь гадости! – дёрнула плечом Тайка.

– Не… Он тебя боится, прикинь! Говорит, когда ты на него посмотрела, у тебя глаза полыхнули, будто волчьи. – Юлька понизила голос до шёпота: – Тай, а можно я опять с тобой сяду? Прости, что обзывалась. Я просто струсила.

Сперва Тайка хотела сказать ей: «Катись колбаской!» Но, в последний момент передумав, кивнула:

– Ладно.

– Значит, мы снова подруги?! – обрадовалась Юлька.

Тут Тайка не стала лукавить, пожала плечами:

– Посмотрим. Пока – просто союзницы.

– Понимаю… – Юлька принялась выкладывать на парту свои пожитки: учебник, тетрадки, пенал. – Ой, Тай, Серов мне кулаком погрозил. И с Димоном шепчется. У нас физра следующим уроком. Будут нас в снегу валять, непременно будут!

– Не бойся! – Тайка протянула ей бутерброд. – Ничего они нам не сделают. А если попробуют – получат лыжной палкой!

Девочка-волчонок уже начала собирать свою стаю.

* * *

Сказка закончилась, но ещё некоторое время друзья сидели, затаив дыхание. Первым опомнился Пушок:

– Вот это да! Выходит, сон оказался вещим. Ты же потом ещё раз встретила Люту. А может, это и вовсе был не сон.

– Конечно, не сон! – наставительно поднял палец Никифор. – Ох и досталось тебе, хозяюшка. Аж сердце защемило, когда ты рассказывала о своём одиночестве.

– Я больше не одинока. – Тайка взяла в свои руки мохнатую ладонь домового и когтистую лапу Пушка. – Теперь вы моя стая.

– А обида-то на мамку осталась. Не перечь, я энто чувствую.

Девушка хотела возразить, что она всё это давно уже прожила и идёт дальше, но в горле вдруг встал ком, а из глаз полились непрошеные слёзы. Пушок жался к её боку и тоже хлюпал носом. Никифор обнял их обоих:

– Ревите, если ревётся. Иногда оно всем надобно. Память прошлых дней – дело такое. Кажется, что сокрыта глубоко в душе, но нет-нет да всплывёт.

А Тайка вдруг почувствовала, что кто-то гладит её по голове, и это никак не могли быть Пушок с Никифором. Вздрогнув, она обернулась:

– Мама?..

Она и не заметила, что та уже вернулась из магазина. Пакет с продуктами лежал у маминых ног, и яблоки с алыми боками раскатились по полу. Домовой, завидев непорядок, бросился их подбирать, но Аннушка, несостоявшаяся ведьма Дивнозёрья, покачала головой:

– Брось, пусть лежат. Я сама. Потом.

– Ты давно пришла?! – всхлипнула Тайка.

Ответ матери подтвердил её худшие опасения.

– Я слышала всё, что вы говорили, если ты об этом.

– Значит, теперь ты уедешь?

– А ты этого хочешь?

Тайка помотала головой, и мама обняла её крепко-крепко, что вызвало новый прилив рыданий.

– Тогда останусь. Продлю отпуск ещё на несколько дней. Я понимаю, что нам нужно многое обсудить, но… не очень умею.

– Знаю. – Тайка обняла её в ответ. – Ты всегда убегала от тяжёлых разговоров. И со мной, и с бабушкой, и даже с папой.

– Я такая трусиха. Не то что ты. – Мама придвинула стул и уселась напротив. Сейчас она сама казалась маленькой растерянной девочкой. – Простите, не знаю, с чего начать…

– Тогда, быть может, ты тоже расскажешь нам сказку? – предложил Пушок, подвинув к ней вазочку с пряниками.

Мама взяла один и прикрыла глаза – наверное, так ей лучше думалось.

– Ладно, попробую.

* * *

Аннушка не хотела возвращаться в Дивнозёрье. Больше никогда! Не для того она убежала в город – казалось, будто с мясом и корнями оторвалась, аж сердцу больно… Ей, конечно, было жалко оставлять мать одну-одинешеньку, но что поделаешь? Свою жизнь хотелось прожить, не чужую. К тому же они никогда друг друга толком не понимали. Ну, может, только в самом раннем детстве, когда Аннушка ещё под стол пешком ходила…

Её, малую, в деревне не шпынял только ленивый. Всё потому, что мамка дочку без мужа родила и никогда не говорила, кто отец. Жили они обособленно, всех сторонились, мать травы собирала да заговоры нашёптывала. Вот и прозвали её ведьмой, а Аннушку – ведьминым выкормышем. Ещё и за уши вечно дёргали – угораздило же с заострёнными родиться!

Конечно, она уехала при первой возможности: а кто бы не уехал? Поступила в техникум, потом в институт, выбила себе общежитие, нашла работу… Поначалу непросто было – ну так а кому сейчас легко? Везде голодно. Только в городе какие-никакие перспективы есть, а в деревне – только тоска и уныние. Одноклассники сразу после школы спиваться начали, одноклассницы за этих алкашей замуж повыскакивали, нарожали детей и превратились в толстых неопрятных тёток. Не такой судьбы Аннушка себе хотела.

Мать не отпускала её, грудью вставала, плакала. Пришлось уехать без родительского благословения. Года два они потом не разговаривали, только с днём рождения друг друга поздравляли. Но однажды мама вдруг позвонила и попросила срочно приехать. Конечно, Аннушка не смогла отказать: по тону почуяла, что дело серьёзное.

* * *

В Дивнозёрье, казалось, время остановилось. Город рос и ширился, манил огнями дискотек, современной музыкой и шорохом шин, а родная деревня какой была, такой и осталась: маленькой, грязной, с обшарпанными заборами и покосившимися домишками. Всё это произвело на Аннушку тягостное впечатление. Едва спрыгнув со ступеньки автобуса на старенькой кирпичной остановке, она сразу же поняла, что мечтает поскорее уехать домой, в столицу. А место, где она когда-то родилась и выросла, больше не было её домом.

Но мать приболела, ей нужны были лекарства, и Аннушка, сжав зубы, потащилась сначала в аптеку, потом за продуктами.

Войдя в избу, она первым делом выложила из сумки торт, привезённый из города. Ну, то есть как «торт» – покупные вафли, пропитанные сгущёнкой. Хотя в деревне и того не было – магазин сверкал пустыми полками.

Встреча с матерью после стольких лет вышла какой-то скомканной. Они неловко обнялись, Аннушка чмокнула её в щёку – не потому, что сильно соскучилась, а просто знала, что от неё этого ждут. Потом сели за стол, начались расспросы: как работа (нормально), как личная жизнь (всё о’кей), как учёба (да сказала же уже, ма, нормально)…

Мать поджала губы, словно не веря:

– Скажи, дочк, ты не замечала, что в последнее время тебе… ну, как будто не везёт?

Аннушка пожала плечами. Она не привыкла жаловаться, но вообще-то мать была права: в последний месяц напасти на неё сваливались одна за другой. На работе зачастили проверки, и ей ни за что ни про что влепили штраф. В институте один из преподов невзлюбил старательную студентку и уже не раз выставлял её на посмешище перед всей группой, а на днях даже сказал, что экзамен она не сдаст. Наверное, взятку вымогал, гад. С Генкой, её парнем, отношения тоже разладились.

– Можешь не отвечать, сама всё вижу. Я же ведьма.

Мать размешивала в чашке растворимый аспирин, звеня ложечкой.

– Не говори ерунды! – усмехнулась дочь. – Какая ещё ведьма? Смех один! И вообще сейчас модно говорить «экстрасенс».

– Послушай меня, Анна. – Голос матери вдруг стал очень серьезным. – Только не подумай, что я из ума выжила. Мне давно стоило тебе напомнить… Дивнозёрье – необычное место. Пожалуй, другого такого на свете и нет. Эта земля хранит много тайн, и мы с тобой с ней крепко-накрепко повязаны.

– Ой, вот только не начинай опять! – скривила рот Аннушка. – Слышала уже: «Где родился, там и пригодился». Я не вернусь, и точка!

– Ох, не отпустит тебя Дивнозёрье… – вздохнула мать, промокнув потрескавшиеся губы салфеткой. – Хочешь уехать – неволить не стану. Но знай, что удачи тебе в жизни не будет.

– Не каркай!

Аннушка хоть и не верила во всю эту потустороннюю чушь, а всё-таки постучала по дереву – так, на всякий случай.

– Эх, а в детстве ты всё видела и понимала… – На потемневшие материнские глаза навернулись слёзы. – Жаль, потом вдруг как отрезало…

– Не понимаю, о чём ты!

– Тогда позволь мне напомнить.

Мать взяла её руки в свои ладони, поднесла их к губам, будто собираясь поцеловать, и что-то тихонько зашептала.

Аннушка закатила глаза: «Ну, началась сим-салабим-абра-кадабра…» Только в этот раз что-то действительно произошло. В лицо вдруг дохнул ветер, взметнув её смоляные волосы… А ведь они просто в доме сидят, чаёвничают – откуда взяться сквозняку? Аннушке показалось, что на кухне запахло свежескошенным сеном – прямо как в детстве на чердаке, где она так любила играть. (Сеном. В конце апреля, ага! Да на улице ещё трава толком не вылезла!). И знакомый аромат всколыхнул всё то, что она так яростно старалась забыть…

* * *

Когда Аннушка была совсем маленькой, по утрам её будил старичок домовой. Приходил и щекотал нос колоском так, что она, смеясь, чихала, а потом садилась на кровати, протирая кулачками заспанные глаза.

– Берендей! Ну, перестань!

– Пора вставать, маленькая хозяйка. Молоко уже на столе стынет, блинцы готовы, а ты всё спишь, соня-засоня! Раздвинь шторы, впусти солнышко.

И Аннушка вставала, распахивала окно, вылезала на подоконник, щурясь от яркого света.

Садовые кикиморы таскали ей яблоки – специально выбирали самые сладкие и сочные. Лесавки угощали орешками (Аннушка часть съедала сама, а другую скармливала смешным рыжим белкам). Она бегала купаться на Жуть-речку и играла с водяницами то в салочки, то в прятки под корягами или в водяного: смысл игры заключался в том, чтобы обрызгать соседа, а самому остаться сухим…

Куда же всё это ушло?

Пришлось приложить руку к груди, чтобы унять сердце, вдруг застучавшее часто-часто. Она вспомнила, как в школе её впервые подняли на смех. Мол, выдумываешь ты всё, Анька! Никакой нечисти не бывает, сказки это! И ладно бы только одноклассники ржали, но учительница их поддержала. А потом строго сказала:

– Врать – это очень плохо, Анна. Хорошие девочки так себя не ведут.

А ей хотелось быть хорошей, и чтобы любили. Это позже Аннушка поняла: что бы ты ни делал, всем на свете мил не будешь. Прозвище Анка-врушка пристало к ней да так и не отлипло до последнего класса, хотя она больше никогда не рассказывала о своих волшебных друзьях. Да и рассказывать было толком нечего: она перестала болтать с домовым, не брала больше дары кикимор и лесавок, отмалчивалась, когда мавки брызгались водой… А однажды просто перестала их видеть.

Только теперь она вспомнила, как мать обещала передать ей свой колдовской дар (мол, подрастешь – станешь ведьмой-хранительницей Дивнозёрья) – и свой дерзкий ответ:

– Отстань уже, мам! Надоели мне твои деревенские суеверия. Девчонки говорят, что в колдовство верят только бабки необразованные.

С тех пор всё – как отрезало. Настоящее волшебство – штука тонкая: не хочешь его замечать, настаивать не будет. Потом, правда, уже и захочешь – не увидишь. Поэтому часто бывает так, что дети замечают волшебные вещи, а взрослые – нет. Аннушка просто рано повзрослела…

* * *

– Ну чего ты сейчас-то хочешь, мам? – Она в сердцах звякнула чашкой о щербатое блюдечко. – У меня уже давно другая жизнь. Не нужно мне твоё волшебство, одна морока с ним. Меня люди и так всю жизнь за дурочку и врушку держали, остроухой кикиморой дразнили. Я с первой же зарплаты в городе пластику ушей сделала, чтобы от нормальных людей не отличаться. Тебе, может, и привычно всю жизнь одной куковать, а я замуж хочу выйти, бизнес свой открыть, деньги зарабатывать хорошие, за границу съездить, на море…

– Анют, ну тогда скажи это не мне… – вздохнула мать. – Пускай уже Дивнозёрье тебя отпустит раз и навсегда. В нашем роду с давних пор рождались девочки со способностью видеть незримое. А в тебе ещё и дивья кровь. Твой отец – не человек, помнишь?

Аннушка, конечно, знала это, но тоже вытеснила из памяти. Эх, ну почему ей нельзя быть самой обычной девчонкой, безо всей этой волшебной ерунды?!

– Ладно. – Она поправила чёлку (перед поездкой подстриглась по последней моде, а мама даже не заметила, обидно!). – Как мне отказаться от дара? В поле выйти покричать?

– А хоть бы и в поле. Сегодня же Живин день. Те, кому надо, – услышат. Только захвати с собой дары, чтобы не разгневались добрые соседушки. Ты же вроде как их милость отвергать собираешься.

– А я их ни о какой милости не просила, между прочим! – вскинулась Аннушка.

Но всё-таки послушалась: завернула в пакет кусок вафельного торта, связку бананов, колбаски в нарезке, по совету матери взяла ещё крашеные яйца и семечки для птиц и, как только выпала ночная роса, потащилась со всей этой снедью в поля. Оберег на шею надевать не стала, хотя мать настойчиво совала в руки какую-то деревяшку. Анне хотелось разделаться со всем этим как можно скорее…

* * *

В воздухе пахло дождём и влажной землёй. Казалось, моргнёшь – лопнут почки, зазеленеют деревья, пойдут в рост побеги… Природа уже пробудилась и готовилась выстрелить зеленью. Аннушка всегда любила весну, но сейчас особой радости не испытывала. Ей было немного не по себе: всё казалось, будто за ней кто-то наблюдает из тьмы…

Выйдя в поле, она рассыпала угощение для птиц, выложила дары на бязевую скатёрку и уселась прямо на землю, скрестив ноги по-турецки.

– Какой же ерундой я занимаюсь! – сказала Анна с нервным смешком и прикрыла глаза.

Деревенская ночь не была тихой. Повсюду что-то скрипело, пересвистывалось, ухало. В овражке звенел ручеёк, где-то неподалёку квохтали куры, мычала корова в чужом хлеву…

Аннушка коснулась пальцами влажной распаханной земли и прошептала:

– Не знаю, кто меня слышит и слышит ли вообще, но я пришла сказать, что отказываюсь от всего, что положено мне по праву рождения. Не желаю быть ведьмой-хранительницей. Не моя это судьба. Отпустите, прошу. Дайте прожить свою собственную жизнь, не отнимайте удачу и маму тоже не наказывайте. Она ни в чём не виновата, пусть не болеет и не страдает из-за меня.

– А много ли ты знаешь о судьбе, ведьма? – раздался над ухом тихий насмешливый голос, и Аннушка, вздрогнув, открыла глаза.

Перед ней стояла девчонка – тощая, угловатая, от силы лет четырнадцати на вид. Её куцые светлые косички смешно торчали вверх, все лицо было покрыто конопушками, из-под короткого платьица виднелись сбитые коленки и босые ступни.

– Ты кто такая?! – захлопала глазами Аннушка. – Что ты вообще делаешь ночью в поле? Тебе баиньки не пора, а?

– Моё время только наступает! – фыркнула девчонка. – Ты позвала, и я услышала. А кто я – неважно.

– Ну, надо же мне тебя как-то называть. – Аннушка широким жестом указала на дары: – Ты это… угощайся, что ли.

Девушка взяла банан и с некоторым недоумением покрутила его в руках.

– У меня много имен. Хочешь, зови Судьбопряхой. Хочешь – Сестрицей Весной. Или любым именем, какое тебе по нраву. Все равно мы вряд ли ещё раз увидимся.

У Аннушки аж дыхание перехватило:

– Значит, ты меня отпустишь?

– Неволить не стану. – Судьбопряха улыбнулась, однако её синие глаза так и остались серьёзными. – Но плату потребую. Негоже от предназначения за здорово живёшь отказываться.

– Какую плату?

Внутри всё похолодело: а ну как девица дорого запросит?

– Поторгуемся? – Судьбопряха очистила банан и осторожно откусила кусочек: её зубы напоминали мелкий речной жемчуг. – Предложи мне что-нибудь, ведьма. Во сколько ты оценишь свою свободу?

Аннушка закусила губу:

– Я так понимаю, деньги тебе не нужны?

– Не-а!

– Хм… А что тогда? Годы моей жизни? Пара лет удачи? Какие-нибудь весенние чары? Отрез ткани на юбку?

Судьбопряха глянула на неё с сожалением, и Аннушка осеклась. Ей показалось, что девица ждала совсем другого ответа.

– Годы твои мне ни к чему – я вечна, как мир под молодой луной. Удачи мне и своей хватает, спасибо. А песни, закликающие весну, в Дивнозёрье и без того поют и стар и млад. Знаешь что… Отдай-ка мне то, что у тебя уже есть, но ты сама об этом не знаешь.

Аннушка нахмурилась. Не, ну правда, бред какой-то! О чем она не знает? Может, Генка какой-то подарок ей приготовил? Ой, да даже если это шуба норковая или щенок йоркширского терьера, пускай забирает, не жалко! Всё лучше, чем оставаться привязанной к земле, которую своей не считаешь.

– Я согласна!

Аннушка протянула Судьбопряхе руку, но та, улыбаясь, коснулась пальцем её губ, будто припечатала:

– Да будет слово твоё крепко!

* * *

Не понимала тогда Аннушка, от чего отказывается, и сказки все, как назло, подзабыла, а то непременно бы почуяла неладное. Когда осознала свою ошибку, было уж поздно каяться.

Только вернувшись в город, она узнала, что ждёт ребёнка. А Генка, подлец такой, жениться отказался. Сказал, что настоящая любовь во всяких там штампах в паспорте не нуждается. Стал появляться всё реже и реже, а потом и вовсе пропал… В общем, зря Аннушка на него надеялась, пришлось, как всегда, самой выкручиваться.