Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

11

– И тогда ты пошла в добровольцы…

– Да. Тогда многие шли, на самом деле, невзирая на внутренние дрязги. Кто-то наконец соизволил увидеть, что на самом деле представляет из себя Эласто, кто-то потерял там родных и близких, кто-то был преисполнен патриотизма, умело накручиваемого пропагандой… У меня было всё вышеперечисленное, щедро приправленное сожалением и виной. Я убеждала себя, что иду сражаться ради всего хорошего против всего плохого, хотя в равной мере это был акт отчаяния, конечно. И военная реальность развеяла многие мои иллюзии. Впрочем, я по сей день верю (и вряд ли когда-то верить перестану), что за возможность остановить Эласто стоило сражаться, до последнего. На верхушке отродясь не было святых – но Эласто, тем не менее, уверенно претендует на звание худшего из худших. Не знаю, получил бы он в итоге приз или нет – всё же, человеческая история, даже новейшая, знает слишком много таких вот деятелей – но побороться за него точно мог.

– С этим сложно спорить, – ответил Танатос тихо. – Возможность остановить его действительно стоила многого. Для нас, модов, она вообще стала залогом выживания… Эта цель всегда была больше, чем я, или ты, или наши чувства. Здесь, я думаю, мы с тобой совпадаем.

Здесь не поспорить.

– Верно. Совпадаем.

– Потому я не буду извиняться. И не стану ждать извинений от тебя, разумеется. Там, в том сражении, каждый из нас сделал то, что должен был. Думаю, повторись всё снова, мы бы приняли ровно те же самые решения. Так что да, я не буду просить прощения. Но хочу, чтобы ты знала: мне жаль. Я не склонен сожалеть о многом, но ты всегда была моим самым большим, самым тяжёлым сожалением.

Это был какой-то… неожиданный поворот. То есть, с учётом всего уже случившегося и сказанного этого, наверное, следовало ждать, но она всё равно удивилась.

– Признаться, я ждала от тебя иного.

– Например?

– Не знаю. Обвинений, проклятий, признаний в вечной ненависти…

Он широко улыбнулся. Она в который раз подумала, что у него очень интересная улыбка – одновременно яркая и острая. Об такую ничего не стоит порезаться.

– Ну, я тебя ненавижу, – сказал он буднично, как обычно говорят, например, о погоде за окном. – Но, как я уже сказал, ненависть – интересное чувство. Не ты одна изменилась, Ли. Не скрою, в тот, первый момент мне, возможно, действительно хватило бы дури в чём-то тебя обвинять, злиться или устраивать сцены. После нашего (теперь уже, слава всему на свете, не последнего) разговора я даже был уверен, что хочу тебя убить.

– Да, я старалась.

– Да брось! По правде, ты была совершенно неубедительна. Из тебя вышла бы не особенно хорошая актриса, на тот момент так точно. Поверить тебе хоть на мгновение мог только кто-то, кто пребывал в состоянии помутнённого сознания. Вроде меня.

Он усмехнулся и чуть более расслабленно расположился на кровати, опираясь на руку. Жест казался очень человеческим, едва ли продуманным, не имеющим ничего общего с обычной функциональной скупостью, с которой двигались моды – ещё откровение этого вечера. Одно из многих.

– Но я тогда тебе поверил, да, – сообщил он неожиданно весело. – И хотел убить тебя целых минут десять. А может, все пятнадцать. Вот каким решительным юношей я был, с ума сойти! А уж какая каша у меня в тот момент в голове варилась, вспомнить страшно… В оправдание своё должен заметить, что меня едва ли можно было назвать взрослым на тот момент. Физически – да, а вот психологически… То, что принято называть переходным возрастом, я провёл, плавая в биомоделирующей субстанции, так что потом пришлось навёрстывать. И царившая вокруг обстановка, сама понимаешь, не способствовала вообще ничему.

– Тяжело спорить.

– Вот-вот. Так что в голове у меня царил форменный бардак. Там рушились грандиозные планы, разбивались построенные иллюзии… Потом, конечно, в мыслях у меня немного всё встало на место. Не без посторонней помощи, правда, но кто из нас совершенен? И я признался хотя бы самому себе, что убить тебя – не опция. Точнее, что я не смогу, даже если необходимо; не смогу, даже если слеп от ненависти, и зол, и полон боли. Ты знаешь, такое бывает.

– Знаю, – глупо отрицать очевидное.

– А потом ты умерла. Я до последнего надеялся, что нет, но факты и прекрасный принц были очень убедительны. И я начал медленно, но верно сползать в типичную для таких случаев пропасть. Потому что, пока человек жив, его проще ненавидеть и в чём-то винить. Но, как показал в этом смысле мой личный опыт, смерть – очень хорошая индульгенция. Когда человек умирает, ненависть, злость и прочее рано или поздно слетают, как шелуха. Если под ними не было ничего, то остаётся пустота. А вот если было…

– О да, – она вспомнила смерть Милли и всё, что пришло за ней. – Ты прав, смерть – лучшая из индульгенций. Покойников проще идеализировать.

– О, уж с этим я неплохо справлялся задолго до тех событий, – легко ответил он. – Я идеализировал тебя, разумеется. Во многих смыслах. Ты была моей первой любовью; ты была моим первым настоящим домом; ты была другом; ты была… символом свободы.

– Ойч, – пробормотала она. – Звучит…

– Знаю-знаю. Но ты действительно многому научила меня. Это забавно, но ты можешь с полным на то правом считать себя одним из идеологов нашего восстания. Не главным, конечно, но свою лепту твои идеи о внутренней свободе внесли, равно как и прочитанные мной с твоей подачи книги. Из наших встреч я почерпнул многое, том числе и в техническом плане.

Шок – это по-нашему.

– Я… я не была готова к таким новостям.

– Понимаю. Ну уж прости, на то они и откровенные ночные разговоры. Тебе уже, на самом деле, пора спать. Но я хочу закончить, благо осталось немного. Так вот… Я действительно идеализировал тебя, Ли. И не только во всех вышеперечисленных смыслах. Самое главное, чем ты для меня тогда была – мечтой и целью. Той, к кому я однажды вернусь. Солдаты ведь должны к кому-то возвращаться с войны, так? Это я, спасибо прочитанным с твоей подачи книгам, быстро усвоил. И для меня это была ты.

Она уставилась в потолок, потому что прямо сейчас едва ли могла выдержать его взгляд.

Меня не ждёт никто, кроме бога смерти…

– Ну да, это типичная история. Тут тебе даже не придётся оправдываться молодостью. Когда вокруг война, не та, которая на картинке в боевике, а реальная, похожая на непрекращающийся бессмысленный и беспощадный кошмар, многие мечтают, как и к кому вернутся. У солдат-мужчин на войне очень обостряется эта мальчишеская фишка – делить женщин на шлюх, мадонн и “своих парней”. И те, кто ждёт дома, всегда мадонны. Вне зависимости от реального положения вещей. Они больше символы, чем живые люди. Жди, дорогая, и я вернусь… Да, потом, когда герои возвращаются домой, этот образ рушится. Приходят бытовые дрязги, прячутся по углам тени почти неизбежных измен, ПТСР цветёт махровым цветом. Один чувствует, что не стоило возвращаться, другая – что вернулся кто-то другой… Кто-то это преодолевает, кто-то нет. Но проходят через этот период деконструкции символа все.

– Справедливо. Нас вряд ли можно назвать типичной ситуацией, впрочем. И у меня деконструкция символа произошла куда быстрее и экстремальнее, чем у прочих. Когда символ вдруг оборачивается реальной женщиной из плоти и крови, с которой вы смотрите друг на друга через прицел, когда каждый из вас готов предать другого ради высокой цели, места для иллюзий не остаётся.

Она прикусила щёку изнутри, чтобы не потерять контроль над собой.

– Ты прав, – шепнула она хрипло. – Больше никаких иллюзий.

– И я злился, – продолжил он тихо. Кончики его пальцев заскользили по её щеке. – Я упивался злостью. Я пытался убедить себя, что ты это выбрала, что ты меня предала, что ты не стоишь боли… Но время шло. Я обрёл свободу и власть, получил доступ к информации, смог устраивать свою жизнь по-своему. Победа восстания действительно много нам дала. Конечно, нам ещё пришлось бодаться с ЗС, которые под шумок рассчитывали стать властелинами галактики, и с вашими партизанскими течениями, и со сторонниками покойной Королевы, и с поклонниками идей Эласто – которых, будем честны, по сей день по Коалиции бегают толпы… Но по сравнению с тем, что было раньше, это казалось – до сих пор кажется – ерундой. Я смог поднять голову, стать хозяином самому себе, избавиться от проклятой маски… И по логике казалось бы, что мысли о тебе должны были отдалиться. Больше не воображать, что сказал бы тебе, больше не упиваться обидой – разве это не отлично звучит? И так оно в какой-то степени было. Я поймал себя на том, что чем дальше, тем меньше во мне оставалось сил на тебя злиться. Но им взамен приходило нечто иное. Я всё чаще начал думать о том, что тебе пришлось пережить. Думал о боли от потерь, о кошмарах войны, о том, как ты умерла – и я не смог тебя спасти. Ни от чего не смог спасти. Хуже того, я был оружием в чужих руках – оружием, которое рвало твой мир на части. Я не стану просить у тебя прощения…

– За такое прощения не просят, как ты справедливо заметил, – ответила она едва слышно. – Я тоже не попрошу.

– Не просят. Слишком высока цена, слишком много крови и смерти, чтобы просто сказать “простите” – и жить дальше. Оставим извинения для трибун и показательных посыпаний голов радиоактивным пеплом. Но ты должна знать: когда появился шанс на то, что ты всё же жива, я много чего по этому поводу испытал, сожаление и страх в том числе. Оплакивать мертвый символ проще, чем смотреть в глаза живой женщине, да ещё и следующей всюду за Агенором, как верный пёс. Девиз “Всё ради Гвады” и прочее. Но все эти чувства не шли ни в какое сравнение с облегчением и надеждой. Понимаешь?

– Не хочу понимать.

– Не беда, я всё же закончу. Я задолжал тебе эти слова. После всего, что сегодня случилось, мне это совершенно очевидно. Так вот, Ли, знай: если боги смерти, призраки, духи прошлого рождества или зелёные человечки действительно существуют, если они хранили тебя всё это время, то я отказываюсь верить, что это было проклятие. Я отказываюсь считать, что те, кто умер у тебя перед глазами, были более достойны жизни. В то, что они были менее достойны, не верю тоже, впрочем. Но интересные времена всегда жестоки, особенно – к молодым, полным страстей и идей. Впрочем… ко всем.

– Ко всем, – ей казалось, что в груди собрался огромный, тяжёлый ком.

– Я знаю, ты видела много смертей. И возможно, их было слишком много для той девочки, Лианы Брифф, которая хотела быть кибер-гонщицей, быть свободной и жить в вирте на собственной планете. Слишком много смертей, слишком много вины… Я понимаю. Из всех на свете, после всего здесь сказанного, у меня просто нет шанса не понять. Но Ли, пожалуйста, не добавляй больше к этой своей вине меня. Потому что, если хочешь знать, я готов этим твоим зелёным богам-призракам, или кто там, даже помолиться. Или принести пару жертв, или что они попросят – просто в благодарность за то, что ты жива. И плевать вообще, есть они или нет, потому что рациональность переоценивают.

Теперь настала её очередь открывать рот, будто выброшенной на берег рыбе. Даже если бы она хотела что-то сказать, не смогла бы выдавить ни слова.

У него таких проблем не наблюдалось.

– Герои должны возвращаться с войны, Ли. Ради тех, кто их ждёт. Ради несказанных слов, несделанных дел, нерастраченных чувств. Что бы там ни было, они должны возвращаться. Героям придётся сложно после? Никто не спорит. Но всё можно исправить, пока ты жив. И Ли… в чём бы ты ни винила себя, я тебя прощаю.

Ей показалось, что на неё падает потолок.

– Я…

– Тебе действительно пора спать. Хотя бы пару часов, чтобы завершить лечение. У нас ещё будет время поговорить. Спокойной ночи.

Он склонился вперёд и прикоснулся губами к её лбу.

Веки тут же отяжелели.

– Нас всё ещё разделяет контекст, – пробормотала она.

– Возможно. Но не в той же степени. И я найду способ сломать эту стену. Ты только... не отпускай больше штурвал, пожалуйста. Спокойной ночи, Ли.

– Спокойной ночи…

Это было непросто, но она дождалась, пока за ним закроется дверь, и досчитала до десяти.

Разрыдалась она только потом. Она плакала судорожно, в голос, как обиженный ребёнок, и даже не пыталась успокоиться и остановиться. Но ощущалось это так, как будто со слезами из неё выходило что-то ещё, чему она не хотела и не могла искать названия. И, засыпая, она знала точно: кошмаров не будет.

12

*

Он дождался, пока она уснёт, чтобы убедиться: кошмаров не будет.

Стоял в темноте, тень среди теней, и слушал судорожные рыдания, которые рвали его сердце на куски.

Он знал, что слёзы в данном случае скорее хороший признак, чем наоборот. Он мониторил её состояние и внимательно следил за работой мозга. Осознавал он также, что не может просто подойти её и обнять. Возможно, однажды, но вот прямо сейчас, учитывая контекст, это точно будет только во вред… Всё так. Всё логично. Только вот, увы, легче ему от этих логических умозаключений не становилось.

Отправляясь сюда, он надеялся встретить настоящую Ли. Знал, что это маловероятно, но всё равно в глубине души желал этого. Он сказал ей правду: время оказалось замечательным лекарем, смерть – идеальной индульгенцией, а обретённый контроль над собственной жизнью – отличной прививкой от категоричных суждений. Каких-то полгода на свободе потребовалось Танатосу для того, чтобы взглянуть на ситуацию своей Ли под другим углом. И окончательно простить решения, которые она принимала.

Не то чтобы он сам мог гордиться всеми своими поступками. И всеми своими решениями, принятыми и непринятыми.

Так что в глубине души он знал, что в конечном итоге простит её, так или иначе. Даже если в конечном итоге найдёт в ней циничную карьеристку, ту самую леди Авалон, которую рисовали многочисленные досье – он знал, что примет это. Едва ли задержится с ней рядом дольше необходимого, но всё равно поймёт… Как ни крути, а он сам, игрушка в руках безумца, был причиной множества её бед. И совершал вещи, за которые не просят прощения.

И не прощают.

Так что он готов был столкнуться лицом к лицу с леди Авалон. Равно как и к тому, что она действительно может оказаться его Ли. Он смирился с тем, что увидит личность, идущую по трупам с холодным лицом, личность, готовую манипулировать влюблённым в неё мужчиной во имя своих целей, верную последовательницу Агенора, можно сказать, его тень. Женщина, которая построила свою карьеру на том, что предала его. Которая сделает это снова, если надо… Он был готов столкнуться с ней лицом к лицу и даже предвкушал игру.

Идиот. Наивный идиот.

Он не был готов с ней столкнуться – израненной, искорёженной, почти сломленной. Истекающей кровью… Не в физическом смысле, но так даже хуже, потому что физические повреждения он как раз вполне неплохо умел лечить, даже относительно безнадёжные. Но разум вылечить куда сложнее…

Он снова осмотрелся, осматривая безжизненные серые стены. Ничего личного, ничего своего, ничего, что могло бы сказать что-то о человеке – что само по себе уже очень много говорит. Это была казарма мода, существующего только ради своих функций. Уж такого добра он навидался, чтобы узнавать с первого взгляда.

Слушая её успокаивающееся дыхание, он позволил себе немного расслабиться и снова прокрутить перед мысленным взором короткий бой гравикаров. Сначала он не понял, что его так напрягло – очень быстро, очень много всего, так что даже его вычислительные способности не могли ухватить суть. Но потом, оставшись наедине с собой, он наконец поймал эту мысль за хвост. И тогда паззл сложился.

Вся история леди Авалон, все операции одна другой опасней, всё то, что в досье называли “убеждённым карьеризмом” – всё обрело совершенно другой смысл в его глазах. Пугающий, сводящий с ума смысл.

Убедившись, что она уснула, он подошёл и провёл пальцами по её лицу. Интересно, шрамы – работа на образ или личный выбор? Теперь, после всего, он ставил скорее на второе. Ещё один способ наказать себя, не так ли? Классическая психология. Хотел бы он уметь нечто подобное лечить… Но на такое способны только Гипнос с Деймосом, и то – не мгновенно, не по щелчку пальцев… Он ещё раз перепроверил её текущее состояние здоровья, насколько это позволяли следы многочисленных модификаций.

– Ты вернёшься с этой войны, – сказал он едва слышно. – Я сделаю всё ради этого.

*

Он вернулся в свой роскошный номер.

Не то чтобы в этом действительно была необходимость, да и предпочёл бы он провести ночь с ней рядом. Но, как ни крути, гостеприимных хозяев надо уважать. Они же старались, систему безопасности создавали, разного рода датчики устанавливали, искин интегрировали… Он может подправить эту систему, обмануть её, проскользнуть мимо неё, но наглеть уж совсем не стоит.

Так что он вернулся в свою квартиру, незаметный, как тень, и снова выскользнул на крышу.

Ему нужно было с кем-то это всё обсудить. Очевидной кандидатурой казалась Гипнос, как специалист по работе мозга, и Деймос, как существо, отлично разбирающееся в психических расстройствах. Но Танатос самому себе признавался, что прямо сейчас сам он – то ещё психическое расстройство. И его брат с сестрой, при всех их положительных качествах, едва ли смогли бы понять, что он сейчас испытывает.

Но был кое-кто, кто, пожалуй, мог понять.

Танатос активировал защищённую линию вирт-связи, доступа к которой не имел никто, и уточнил:

“Ты там?”

Долгое время по ту сторону молчали. Потом пришёл ответ:

“Интересно, если я отвечу “нет”, ты оставишь меня в покое?”

Танатос не сдержал лёгкой улыбки.

“Прости. Я знаю, ты хотел оказаться так далеко от Олимпа и божественных проблем, как это только возможно. Но мне действительно нужно поговорить с тобой.”

“Как с коллегой?”

“Как с другом”

По ту сторону довольно долго молчали, а потом Танатос скорее почувствовал, чем услышал страдальчески-обречённый вздох.

“Ты же не слезешь, верно? Ладно, чтоб тебя. Говори.”

“Ты помнишь сражение за систему Гэлло?”

“Такое, пожалуй, забудешь. Как я понимаю, вопрос связан с твоей последней пресс-конференцией? Впечатляющее зрелище. Я мог бы прослезиться, если бы в тот момент рот мой не был занят дешёвой выпивкой и поганой едой.”

Танатос прикрыл глаза.

Он только сейчас понял, насколько сильно скучал.

“Значит, слухи о том, что ты удалился от цивилизации и не следишь за новостями, преувеличены?”

“В целом нет. Но тебя я пропустить не мог. Техник однажды – техник навсегда, и всё в таком духе… Однако во многом слухи не лгут, я действительно бегу от всех попыток твоих братишек и сестрёнок втянуть меня обратно в это веселье на Альдане. Когда я сказал, что хочу немного попутешествовать и найти себя, то именно это имел в виду. Без двойных и тройных чтений. Так что Веритасу не стоит обижаться, что я сбросил с хвоста пару-тройку (или пятёрку-шестёрку) его соглядатаев. И передай Эрос, что та парочка затейников, которых она пыталась под меня подложить, не в моём вкусе.”

Танатос покачал головой.

“Я с самого начала просил их не вмешиваться. Прости.”

“Я всё понимаю. Но, при всём моём глубоком уважении к господину новому Канцлеру, свободу здесь заслужили не только моды. Я тоже очень дорого заплатил за свой кусок. И собираюсь насладиться им сполна.”

Танатос знал: никто на белом свете не смог сказать бы, что диро Амано сделал мало. И не заплатил свою цену.

“И как же ты распорядился этим куском свободы? Ответ останется между нами, если ты ещё не понял. Но мне действительно любопытно.”

“Любопытно ему… Чудище ты, Танатос. Настолько очеловечившееся, что от бога в тебе одно название… Так и быть, расскажу, если любопытно. Скажем, для начала я решил последовать заветам старинных классиков, писавших о космосе.”

“Устроить очередную звёздную войну?”

“О, на это дело и без меня желающих больше, чем достаточно. Даже сейчас, после того, как эта самая звёздная война прошлась по всем катком, всё равно находятся оригиналы, которым мало. И количество этих оригиналов удручает. Я устал от этой бесконечной гонки. И хочу найти себя. И некоторые ответы. Так что решил по заветам классиков попутешествовать автостопом по галактике.”

“Шутишь.”

“Да, я же в целом такой весёлый парень – обхохочешься! Если серьёзно – нет, не шучу. В роли сбежавшего армейского клона без гроша в кармане, ищущего подработки где придётся, я хорош. И знаешь, пока что эта роль доставляет просто неимоверное удовольствие.”

Что же, Амано всегда был своеобразным. И, наверное, за него действительно можно было порадоваться.

“Учитывая твоё породистое лицо типичного диро, принять тебя за обычного клона может только слепой. Или ты подправил фасад?”

“Самую малость. Но мне не пришлось слишком усердствовать на этот счёт: как ни крути, мода на лица последние лет десять в Альдо не менялась. По галактике бегает множество ребят с похожими параметрами. Что иногда бывает довольно удобно.”

“Хорошо. То судно, на котором ты путешествуешь, вполне безопасно?”

“Да, мамочка!.. С ума с вами сойти можно. Тебе что, кажется, что я беспомощный? Правда?”

Нет, не беспомощный.

Но ты – диро, тебя создавали править, и в этом ты хорош. Ты умён, у тебя идеально развито чутьё, ты потрясающе умеешь управляться с виртом, манипулировать чужим эмоциональным состоянием, улавливать сигналы. Но ты тренирован не для полевой работы. Твоя обязанность – суметь вовремя остановить руку убийцы и позвать охрану, или замереть, пережидая нападение, или вовремя сбежать. Но тебя не готовили для работы в поле, и это может стать проблемой, Амано.

Ты не для того был создан, потому можешь быть в опасности.

Танатос хотел всё это сказать. И сказал бы, имей место разговор каких-нибудь пару лет назад.

Но, слава всему, всем дуракам рано или поздно положено умнеть. Ну, хотя бы немного.

“Я доверяю тебе, – сказал он вместо того. – Просто надеюсь, что ты будешь осторожен. Как ты там сказал? Техник однажды – техник навсегда? Это работает в две стороны.”

Амано замолчал на пару секунд, а после рассмеялся.

“А ты правда изменился. И, пожалуй, в лучшую сторону.”

“Про тебя можно сказать то же самое, – и действительно можно. Амано без преувеличений был самым близким человеком Танатоса, но никогда раньше им не было так… легко. Амано казался расслабленным, весёлым, язвительным. И, даже если это была маска, она каким-то образом шла ему больше предыдущей. – Возможно, мы друг друга совсем не узнаем, когда встретимся снова.”

“Может быть. Но быть может, это и к лучшему. Если честно, то прошлое у нас так себе – что у тебя, что у меня. Встречать призраков из этого прошлого не всегда приятно. А вот познакомиться заново при известных обстоятельствах может быть интересным переживанием. Думаю, оно нам обоим может пойти на пользу.”

“Интересная идея.”

“А по поводу твоего вопроса, волноваться особенно не о чем. Я не высококлассный боевой мод, но и не самая беспомощная фиалка в этой прекрасно-ужасной галактике. А насчёт тех, с кем я нынче путешествую… Судно как судно, сейчас таких полно. Ребята мотаются из Альдо в ЗС и обратно. Полутеневой бизнес. Серых заказов не гнушаются, но и откровенной грязи вроде работорговли или наркотиков за ними не замечено. А уж я, можешь не сомневаться, проверял. Большинство из них – бывшие военные. Есть несколько дезертиров, причём из разных армий, пара беглых модов вроде меня, пара фигурантов по политическим статьям, ускользнувших от дядиного “правосудия”... И так далее, и тому подобное.”

“У тебя могут быть проблемы, если они узнают, кто ты такой.”

“Но они не узнают. И ещё, с ними весело. А теперь, если позволишь, я предпочёл бы всё же выйти из модуса наседки и перейти к причине, по которой ты захотел со мной поболтать. Дай угадаю с первого раза: леди Авалон – Лиана Брифф?”

А вот это было неожиданно: информация, мягко говоря, не афишировалась. Узнать её Амано мог только от кого-то из богов. Только вот ведь незадача: любой, с кем связался бы Амано, обязан был тут же сообщить об этом Фобосу. Это не говоря уж о том, что все спецслужбы Коалиции тайно, но весьма задорно разыскивали Амано по всей галактике. Не сказать, чтобы они усердствовали уж слишком сильно – Фобосу хватило совести в преступники Амано не записывать – но в случае обнаружения его обязаны были со всеми почестями, но всё же препроводить обратно в Альдану. Там, как подозревал в глубине души Танатос, по душу Амано уже было готово кресло. И вариации на тему цепей, которыми ценного кадра к этому креслу прикуют.

При таком раскладе, осведомлённость казалась… Впечатляющей.

Впрочем, это же Амано.

“Повторюсь: для отшельника ты поразительно хорошо осведомлён.”

“Техник однажды – техник навсегда. Как я могу не знать чего-то, что касается моего живого оружия?”

Вон оно что.

“Значит, ты давно знал.”

“Скажем так: догадывался. Ничего серьёзнее пары загородных особняков на отсталых планетках я бы на это не поставил, но теория такая у меня была.”

“Но со мной ты не поделился.”

“Нет, не поделился. Во-первых, вполне обоснованно полагал, что ты не готов. Во-вторых, всегда считал эту девчонку твоей слепой точкой, а значит – проблемой. Потом изменил мнение, правда, но к тому моменту не был уверен, что стоит это всё ворошить. Решил сам чуть позже покопаться в вопросе, удостовериться – и тут узнаю, что ты срываешься на встречу в обход запланированной процедуры. Зная, как ты ненавидишь ковыряться в дипломатическом болоте, я видел для такого поведения только одну возможную причину. Ну, а ваша речь расставила все точки в нужных позах. Контекст и всё прочее. Тут впору плакать от ностальгии! Забавно, что мои занудные объяснения ты запомнил.”

“Да, я запомнил. И вот что хотел спросить: ты пока не нашёл?”

“Извини, я потерял мысль. Пока не нашёл – что?”

“Ответы. Ты упоминал, что отправляешься за ними, вот мне и интересно. Наши ситуации не похожи, и всё же, наверное, мне хотелось бы знать, какие ответы ты там найдёшь.”

Амано хмыкнул.

“Иногда эта ваша божественная прямолинейность меня сбивает с ног. Например, вот прямо сейчас. Ты ведь знаешь, что искать ответы – это образное выражение? Как минимум, когда дело доходит до всяких глупостей вроде жизненного пути и экзистенциальных кризисов. С этим всё не так-то просто. Это ж тебе не координаты высчитать или уравнение решить, тут даже сам вопрос сформулировать сложно, на который отвечать надо…”

“Два вопроса. Как вернуться с войны? Как переступить границы контекста? Я хотел бы знать, не нашёл ли ты ответ.”

Амано некоторое время помолчал.

“Вон оно что, – сказал он в итоге. – Неожиданно. Уверен, что тебе не морочат голову?”

“Вполне.”

“Ладно. Что же, это объясняет некоторые аспекты биографии миледи Яблочко, не отнять… А вопросы ты задаёшь очень хорошие. Проблема в том, что ответов не существует.”

“Совсем? Или у тебя на данный момент?”

“Боюсь что совсем. Но это не значит, что их не надо искать. Видишь ли, в некоторых случаях поиск ответа некоторым образом намного важнее, чем сам по себе ответ. Потому, даже зная, что ответа нет, его надо искать, отчаянно и с душой. И тогда, возможно, в один из дней вопрос просто перестанет быть актуальным.”

Это была запутанная концепция, но Танатос, спасибо науке Ли, уже очень хорошо дружил с метафорами. Он понимал их код.

“Как для тебя?”

“О нет, для меня ещё нет. Но я по крайней мере ступил на этот путь, а это уже чего-то стоит.”

“Это прозвучало немного… неоднозначно. Но думаю, я примерно понимаю, о чём ты… Ты сказал, что ответы для каждого свои. Можешь очертить, каковы они для тебя? По крайней мере те аспекты, которые ты для себя наметил.”

“Ну что же. Если ты спросишь меня, то первое и главное правило для того, кто хочет вернуться с войны – жить. День за днём, шаг за шагом, даже если временами совсем не хочется. На самом деле, в любом деле важны маленькие шаги, но тут они прямо-таки залог успеха. Жить, добавлять в копилку раз за разом всё новые впечатления и оттенки. Вкусы и запахи, надежды и разочарования, открытия и горизонты, дороги и планеты. Разум пластичен, он затягивает раны – если, конечно, позволить ему выбраться из замкнутого круга бесконечного проигрывания пережитого или механического существования. Это произойдёт не сразу; будут хорошие и плохие моменты; как раньше не будет, никогда. Но, если позволить себе жить, открывать новое, увидеть в людях нечто большее, чем привык видеть – тогда, быть может, можно вернуться. Просто однажды осознать, что твоя личная война – всё. Я слышал, ари Родас называет это “Теорией звёзд и колодцев”. Или нечто в этом роде.”

“При чём тут звёзды и колодцы?”

“Вы, боги из пробирки, вообще получились на редкость драматичными личностями. Не ты один тут, знаешь ли, питаешь слабость к метафорам! Звёзды и колодцы – это концепция того, что со дна колодца видно звёзды, если смотреть вверх. И к этим самым звёздам, очевидно, надо стремиться во что бы то ни стало. Это, как я понимаю, часть концепции возвращения.”

“Кто бы говорил о драматизме. Ладно, я примерно понял твой ответ. Что там с контекстом?”

“Контекст – и как выйти за границы контекста… Тут мне сложно дать однозначный ответ, но могу обозначить кое-какие ориентиры. Видишь ли, контекст всегда ограничен и слеп. Он про факты, про чёрное и белое, про нас и вас… И, когда бал правит война, контекст неизбежно выходит на первый план. Но даже тогда, даже в таких обстоятельствах находятся те, кто способен его переступить. Вопреки всему.”

“Ты в каком-то мере был таким. Золотой мальчик, ввязавшийся в восстание богов – если задуматься, это ведь огромный шаг за границу контекста.”

“Я… однажды я расскажу тебе всё, но пока что поверь мне на слово: нет, я как раз был очень даже частью контекста. Просто другого. И мне понадобилось падение неба на голову, чтобы поменять концепцию виденья мира. Хотя в чём-то ты прав, конечно, но я не совсем верный пример… А вот тот мальчишка-клон, что отдал гвадцам ключи безопасности от флагмана “Танатос” – он пошёл против всех контекстов. И заплатил за это стандартную для военного времени цену – жизнь. Я проверил потом, он не получил бы за это никакой выгоды. И у него, в отличие от меня, не было ни малейшего шанса выйти победителем в этой игре. И он это знал. Высокий интеллект, хорошие аналитические способности… Он не мог не понимать. Но всё же сделал, что сделал… Ладно, не важно. Я всего лишь хочу сказать, что люди вне контекста находятся всегда. Другой вопрос, что им часто приходится платить жизнью, своей или чужой, за такой выбор. Но даже эта опасность останавливает не всех. Во все времена находились люди, которые шли против контекста. Что стирало для них границы? Интересный вопрос. Всякое зыбкое, ненадёжное, неоднозначное. Вроде веры, или искусства, или совести, или гуманизма, или любви… Причём в их высшей, так сказать, духовной форме. Этих всех вещей не подшить к папкам, их не выделить в отдельный ингредиент, не перекрасить в чёрно-белый. Но иногда, если очень повезёт (или не повезёт, тут как посмотреть), они могут вывести за границу контекста. Привести к осознанию и прощению. Сделать человеческое существо чем-то большим, чем просто контекст. Что одновременно большая опасность, учитывая, как правильное понимание контекста важно для выживания – и наивысшая победа, на которую мы в принципе можем быть способны. Потому что контекст, как бы важен он ни был, не является даже сотой долей правды о нас. Пусть даже мне пришлось полностью сменить свой собственный контекст, чтобы это понять.”