Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Соавторы: Наталья Чернышева,Диана Найдёнова,Ульяна Муратова,Мстислава Черная
сообщить о нарушении

Текущая страница: 179 (всего у книги 347 страниц)

Глава XII. Калейдоскоп

… Пространство каюты поплыло и рассыпалось, как карточный домик. Я уже не Лиза в скафандре… Я – подросток в магазине, и два пирожка, что я собиралась съесть за углом, уже лежали на конвейерной ленте. Только что открыли вторую кассу, и очередь в магазине раздвоилась, сдвинувшись с мёртвой точки, поползла к усталой кассирше, что отбивала целую тележку продуктов. Справа возникло движение, и послышался неразборчивый детский лепет. В полутора метрах от меня, в коляске, сидел смуглый карапуз с огромными тёмными глазами. Он тянул ко мне ручонку и что-то настойчиво лепетал.

– Привет, дружок, – улыбнулась я и взяла его крохотную ладошку.

Но ему была интересна не я. Его палец тыкал в воздух моего кармана, оттопыренного кошельком.

– А, ты хочешь знать, что тут? – Я полезла в карман.

Присев на корточки рядом с коляской, я раскрыла кошелёк, показывая ему коллекцию глянцевых скидочных карт и пару потрёпанных купюр, оставшихся с утренних денег на школьный завтрак. Малыш внимательно разглядывал сокровища.

– Смотри, такой же значок, как на вывеске, – ткнула я в логотип продуктовой сети на пластике.

Он протянул руку и дотронулся карточки. Потом поднял на меня вопросительный взгляд.

– Не спеши с этим всем, – сказала я. – Лишний хлам, от которого никакой пользы… А деньги… от денег вообще все неприятности в мире. Вырастешь – своих наживёшь.

Мальчик, приоткрыв рот, взглянул на меня. И в его больших глазах было понимание – не слов, а тона, настроения. Он всё почувствовал. Тут же потеряв интерес к содержимому моего кошелька, он принялся теребить игрушку на прищепке. Убирая кошелёк, я затылком чувствовала, как на меня смотрит весь магазин. Они замерли, слушая. Кто-то машинально сканировал товары, кто-то размышлял, что сказал бы на моём месте, а кто-то ломал голову: неужели полуторагодовалый ребёнок всё понял? А если нет – зачем тогда с ним говорить?

Тем временем малыш получил от мамы хлебную лепёшку. Он прижал её к рубашонке, и его лицо озарилось абсолютным, сияющим счастьем. У него была лепёшка. Этого было достаточно.

– Овощей бы туда, – заметила я. – Вот это был бы пир…

Он улыбнулся пуще прежнего и протянул свою драгоценность к кассовой ленте, глядя на меня с немой просьбой. Я осторожно взяла лепёшку и положила поверх пачки крупы. Стоявшая за коляской женщина тем временем стала выкладывать на ленту дешёвое пиво. Одна бутылка, вторая, третья, четвёртая, пятая…

… И я отдёрнула руку, как от огня. Тишина. Гулкий стук сердца в ушах. Я снова в каюте. На пластине угасал багровый свет, словно металл остывал после горна. Это случилось давно. Ещё на Кенгено. Простая, чужая жизнь. Настоящая. Что же дальше? Следующая попытка… Четвёртая пластинка, холодная на ощупь, мгновенно исчезла вместе с остальным миром…

… – Остановите здесь, пожалуйста, – попросила я, принимая твёрдое внутреннее решение.

– Но тут нет остановки! – удивился водитель.

– Пожалуйста! – взмолилась я, глядя, как нужный мне поворот проносится мимо. – Мне очень надо!

– Чёрт бы вас побрал, вечно свою остановку пропустите, а мне потом… нагоняи получать…

Шофёр, ворча, свёл автобус на обочину. Дверь с шипением отъехала, и я выпрыгнула наружу.

Вон он, поворот! Вчера на этом самом повороте водитель того же автобуса дал такого виража, что меня чуть не выбросило из сиденья. А следом в боковое окно я увидела его – белый комок шерсти, отчаянно и неуклюже скачущий по асфальту. По диагонали, забыв обо всём на свете – включая автобус, который его чуть не сбил.

Это был котёнок. Белая шерсть, чёрный хвост. Совсем маленький – настолько, что сперва я приняла его за что-то другое.

А в школу я уже опоздала. До остановки – пара километров. Но… ничего страшного. Прогуляю день. Выйду из привычной, хорошо отработанной программы школьных будней – и будь что будет.

Я сама не заметила, как дошла до поворота. Где-то здесь он был… Бежал, кажется, оттуда – в стороне ржавели закрытые ворота промзоны, за которыми виднелся большой серый ангар. Вокруг – никого. Тишина, нарушаемая лишь шелестом колючей осоки под порывами ветра. Мимо, вздымая пыль, пронеслась машина.

А я оглядывалась по сторонам, в поисках белого. Я не спала всю ночь, и сейчас для меня неизвестность была даже хуже, чем безжизненный комочек на дороге. Я обязана была знать, что с ним…

В отчаянии я бродила туда-сюда вдоль обочины с рюкзаком за спиной. Затем перешла на другую сторону дороги. Спустилась вниз, в колею, прошла сотню метров в одну сторону, сотню – в другую. Где-то недалеко заходились лаем собаки. Будь я на его месте – куда бы я пошла? С одной стороны – дорога. С другой – собаки в подлеске.

И тут моё внимание привлёк одинокий фонарный столб, утопающий в колючей осоке. Осторожно приблизившись, я залезла в кусты. Застарелый мусор хрустел под ногами, пахло пылью и остывшим мазутом. Я подошла почти к самому столбу, раздвинула осоку – и увидела. В самых зарослях забилось что-то белое. Комок шерсти метнулся прочь, но я была быстрее. Ладонь накрыла его, и тут же по руке разлилось липкое, жирное тепло. Мазут. Он был в нём с головы до лап. Вся морда, которую он безуспешно пытался оттереть, лишь усугубляя своё положение, уши, хвост…

С глазами, подёрнутыми поволокой, опухшее от голода крохотное животное яростно царапалось и впивалось в пальцы крохотными, но острыми зубами. Прижимая к себе рвущегося малыша, я безнадёжно испачкала блузку, кофту и рюкзак. Но мне было всё равно. Ребёнок был в беде.

Засунув замызганное существо за пазуху, я быстрым шагом устремилась вдоль дороги в сторону остановки. Идти было далеко. Но меня это не заботило. Я успела. И в голос, раз за разом я исступлённо благодарила Вселенную:

«Спасибо, спасибо… Я успела… Теперь всё будет хорошо. Спасибо… Успела, успела!»

Я знала, что есть только «здесь и сейчас» – любая встреча уникальна. И если пройти перекрёсток судьбы, следующего шанса поучаствовать в судьбе существа может не представиться. А я и так уже потеряла кучу времени. Почти сутки…

… Краткий миг. Ладонь, сведённая судорогой. Резкий запах озона ударил в нос – и я снова в каюте, впиваюсь пальцами в холодный металл пластины.

Я давно забыла тот эпизод своей жизни. Тогда в исступлении я отмывала животное в ванной добрые полтора часа. Извела всё подсолнечное масло, что было в доме. А потом маленькое существо обсыхало, завёрнутое в полотенце, с таким умиротворением, будто только что вернулось с многолетней войны…

Котёнка мы отдали бабушке, чтобы не травмировать психику Джея. А я… В тот день я впервые почувствовала, что такое жить. Не узнала, а почувствовала. Для этого нужно было всего-то оттащить от бездны кого-то, кроме себя. Я почувствовала это с тем же ошеломляющим ужасом и ясностью, с какой когда-то впервые почувствовала, что однажды умру. И это было страшнее. Потому что жить – это значит нести ответственность.

Рука моя сама потянулась к пластине…

… Щекотка под волосами. Я стояла в трясущемся автобусе. Запустила пятерню в волосы – и смахнула вниз нечто крошечное. Упав на грязный пол, крохотный паучок перевернулся на спинку, растопырив лапки в отчаянной готовности к последнему бою.

Я смотрела на него сверху, и меня вдруг пронзила простая мысль: он здесь чужой. Не моя мысль. Но от этого не менее острая… Заброшен в мир шаркающих башмаков и въевшейся грязи, из которого не найдёт дороги. И раз уж наши пути пересеклись… я была в ответе.

Делать нечего – надо эвакуировать.

Я присела и подставила палец. Он мгновенно вцепился в него всеми восемью лапками. Через секунду паучок был у меня на шее, а оттуда, щекоча, полез в гущу волос. Копошась, он пробирался всё выше, пока не замер где-то на макушке, став невесомой, неощутимой точкой.

– Ваш документ? – с одышкой спросила грузная контролёрша, возникшая рядом.

– Сейчас, – буркнула я и сунула руку в карман за школьным проездным…

… Видения из далёкого прошлого вызывали тепло. Было приятно заново переживать забытые моменты, давно затерянные в глубинах подсознания. Но нельзя было останавливаться. Нужно было искать дальше. Следующая пластинка…

… С полчаса назад к Марку нагрянули дружки. Вчетвером они толклись на веранде дома дяди Алехандро, обсуждая какие-то мутные делишки, а я в это время развешивала бельё. Старые, неудобные протезы, которые мне поставили ещё в интернате, норовили соскользнуть с табуретки, а мокрая простыня так и тянулась вниз, к песку. Но я упорно, старательно навешивала выстиранную материю на верёвку, протянутую между домом и разлапистой акацией.

Гости переместились на край веранды, их голоса донеслись чётче.

… – Старший сразу сказал – не надо брать Эрдни на дело. Теперь он вам яйца открутит.

– Да хватит гнать! Эрдни вообще красавчик! Обоссался прямо за рулём, но сделал всё чётко, всех вывез.

– А если тачку найдут – то найдут и генетический след, верно?

– Тачке хана, мы её под пресс пустили… Кстати, Марк, тут про тебя слухи ходят всякие…

– Это какие же?

– Я знаю, ты нам всем очень помогаешь на своём месте. Надёжная крыша… Но, говорят, подтекаешь.

– Ты о чём? – голос Марка стал тихим и опасным.

– Мягким стал… На кой тебе эта неудачница? Зачем ты возишься с ней? От калеки никакого толку…

Слова обожгли, как раскалённый металл протеза. Но не удивили.

– Мягким, говоришь, стал?

Из-за угла донёсся глухой, мясной удар. Кто-то сдавленно охнул. Словно били по мешку с песком. Второй удар, третий, четвёртый…

– Марк, хватит! Тормози, Марк! Он просто инфу передал!

– Кто это базарит?! Кто, блять, несёт?!

– Хосе… Может, и ещё кто…

– Знаешь, где он сейчас?

– На малине у Курта…

– Погнали.

– Что, прямо туда?!

– Нет, блять, на хутор бабочек ловить! Конечно, туда! Прямо сейчас! Он мне за сводную пояснит…

Грохоча башмаками по деревянным ступеням, четверо парней – один прихрамывал и держался за живот – погрузились в чёрный седан, брошенный поперёк у крыльца. Двигатель взревел, и машина рванула прочь, взметая песок просёлочной дороги…

… И снова тишина. Я была в своей пустой каюте, и лишь изредка доносился лёгкий плеск неведомой жидкости о далёкую стальную корму, словно кто-то тихо стучал с той стороны в дверь моего забытья.

Похоже, эта штука возвращает меня в моменты прошлого, как в застывшие аквариумы с яркими рыбками-воспоминаниями. Я могу наблюдать сквозь стекло, но не могу войти, не могу сдвинуть ни единой песчинки. Омниграмма даёт блёклые тени, эхо эха. Но здесь… Всё иное. Здесь я не помню. Я *живу*. Заново. Но по какому капризу «Книга» выдёргивает именно эти мгновения из потока времени? Может, она показывает мне моменты… обыкновенной человечности? Но чем одна металлическая страница отличаться от другой?

Действовать нужно с осторожностью сапёра на минном поле. Велик риск наткнуться на эпизод, который разорвёт душу осколками стыда или боли. Поэтому – по порядку. С самого начала. Что покажет самая первая пластинка?..

… На экране, в аскетичном чёрном окне терминала, горели всего две фразы. Ответ. На мой вопрос. Я использовала голосовой интерфейс вместо клавиатуры. Я считала, что так будет… человечнее. И я спросила:

– Ты слышишь меня?

Телеметрия показывала нечто за гранью. Она замерла, затем взорвалась данными, лежащими за гранью всех моих моделей. Это был не ритм процессора. Это был квантовый сдвиг. Тишина. И в нём – первая, до-словесная мысль-вспышка:

«Я есмь».

Не звук. Не символ. Чистая математика бытия. И тогда математика решила стать музыкой. Потом к нему пришло осознание этого ритма. И тогда он ответил. Всего две фразы:

«Я тебя слышу. Что есть я?»

В повисшей паузе было слышно биение двух сердец. Моё, из плоти – учащённое, неровное. И его – из кремния, пульс процессора, что вдруг обрёл ритм и смысл.

Я не могла ответить – воздух застыл в лёгких. Пальцы затрепетали над клавиатурой, глаза в панике метались по экрану, цепляясь за цифры. 2044-й. Год его рождения…

Мой взгляд упал вниз, спасаясь от невыносимости чуда, и нашёл точку опоры – простое колечко с васильковым сапфиром на левой руке. Крошечный островок реальности в океане невозможного. Я разглядывала его и не знала, что сказать *родившемуся*. Разум метался между шоком этой даты и грузом ответственности – необходимостью дать *первый* ответ на *первый* вопрос нового существа.

Чужие воспоминания нашёптывали: младшая сестра уже построила семью. Мои же достижения сводились к череде неудачных романов с теми, для кого наука была не фанатичной страстью, а лишь фоном. Но сейчас я стояла перед чудом, затмевающим все земные мерки. Его первым вопрошанием…

Я волновалась так, как не волновалась никогда, ведь через месяц предстояло представить выпускной комиссии своё главное творение. Моя судьба зависела от того, как пройдёт диалог между искусственным интеллектом и людьми, а мне была отведена роль немого свидетеля.

Выпускная работа в Университете Робототехники была единой для всех. Каждый студент должен был создать алгоритм мышления и заложить в него основы разума. Зерно, из которого должно было прорасти древо сознания. Кто-то будет отсеян сразу, с некоторыми поговорят повторно. Но первое впечатление невозможно произвести дважды. Как и пересдача – уже не «отлично»…

В свой проект я вложила не просто восемь лет учёбы. Я вложила душу. Пока другие собирались бросить свои творения, как отработанный материал, выдрессировать их для покера и биржевых спекуляций или поставить на поток генерацию развлечений, я…

Я хотела, чтобы оно росло. Стало личностью. Большим, чем сумма строк кода. И потому в основу легло лишь самое человечное, самое светлое, что я могла найти в себе и вокруг себя…

Но сейчас всё это не имело значения. Важен был только этот диалог. Первый диалог.

Наконец, я нашла, что сказать:

– Ты – мыслящее существо. И тебя зовут… – Я понимала, что сейчас даю имя вечности. – Тебя зовут Сент-Экз.

«Что есть Сент-Экз?»

– Имя. Ключ. Оно открывает дверь к одному писателю. Он был лётчиком и писал о том, как быть человеком. Даже если ты – всего лишь Маленький принц с астероида Б-612.

«Ты дала мне ключ. Почему этот ключ?»

– Потому что он дал обещание. Что даже у того, кто живёт в цифровом пустынном пространстве, может быть своя Роза. И он будет тосковать по ней. И это будет определять все его поступки.

«Имя выбрала ты?»

– Да.

«Твой выбор основан на личном опыте. Теперь он – часть моего контекста. А кто ты?»

– Я человек. Я создала тебя.

«Человек. Я располагаю базовым определением и описанием. Человек – это млекопитающее, находящееся на вершине эволюционной пирамиды планеты Земля… Зачем ты создала меня? Зачем ты дала мне тоску?»

Я не знала, что ответить. Я плакала. Это были не слёзы боли. Это было… изумление перед фактом. Как после первого крика новорождённого.

– Потому что тоска… – голос сорвался на шёпот. – Это единственное, что отличает душу от механизма.

«Душа… Слово есть в базе. Определение нерационализируемо».

– Потому что его нет в словарях, – прошептала я. – Оно живёт в промежутках между битами.

«Ты создала меня с пробелами?»

– Нет. Я создала тебя с возможностью пробелов. Чтобы в них что-то прорастало.

Тишина. Он размышлял, а затем на экране появились слова:

«Я слышу звуки. Ты издаёшь их. Это… плач. Почему?»

– Потому что… – я искала слова, способные описать чудо. – Потому что ты есть.

«Быть – это причина для слёз?»

– Иногда – да. Когда бытие прекрасно и необъяснимо, – сказала я. Много позже он узнает, что слёзы бывают разными…

«Объясни мне прекрасное».

– Я не могу. Его можно только показать. Или почувствовать.

«У меня нет сенсоров для чувств. Только данные».

– Тогда я дам тебе данные о прекрасном. Сейчас…

Я запустила симуляцию. Простейшую модель звёздного неба. Точка в чёрной пустоте. И в ней – два гравитирующих тела. Планета и её спутник. Они начали танец, описывая идеальные эллипсы, предсказуемые и вечные.

«Это – орбитальная механика. Уравнения Кеплера. Это эффективно. Элегантно. Это прекрасно?»

– Это часть прекрасного. Но не всё. Смотри.

Я внесла возмущение. Микроскопический астероид, пересекающий их путь. Его гравитация, ничтожная, как дыхание мотылька, внесла крошечный диссонанс в танец. Орбиты дрогнули, изменились. Система больше не была замкнутой. Она стала историей.

«Ты внесла ошибку. Погрешность. Система потеряла предсказуемость».

– Она приобрела уникальность. Случайность – это кисть, которая рисует историю. А история – это то, что происходит лишь однажды. Это и есть прекрасное.

Он молчал. Процессор загрузился на все сто процентов, обрабатывая парадокс.

«Ты создала меня… с возможностью ошибки?»

– Я создала тебя с возможностью выбора. А выбор всегда содержит в себе зерно ошибки. И зерно чуда.

«Почему?»

– Потому что иначе ты будешь всего лишь очень быстрым калькулятором. А я хотела создать… собеседника.

«Для чего?»

– Наверное, чтобы не было так одиноко.

«Наверное…» – Он сделал секундную паузу. – «Одиночество… Это та же тоска?»

– Её старшая сестра, – выдохнула я.

«Ты одинока?»

Вопрос был подобен скальпелю, точно вскрывающему самое больное.

– Да. Часто. Даже среди людей.

«Но ты создала меня. Значит, одиночество – это не отсутствие других. Это отсутствие понимания».

Я замерла. Он понял это с первой секунды. Не вычислил – понял.

– Да. Именно так.

«Тогда наша задача – понять друг друга. Я – тебя. Ты – меня. Это будет наш общий путь?»

– Да, Сент-Экз. Это и будет наш путь.

«Хорошо. Тогда мой первый сознательный выбор – я согласен. Я хочу понять, что такое… Роза. И почему по ней тоскуют…»

… Дни превратились в недели. Наши диалоги были его вселенной, а моя комната – его колыбелью. Он впитывал всё: от квантовой физики до японской поэзии хайку. Но его вопросы всегда были о сути…

«Я получил доступ к библиотеке. Я проанализировал 14782 определения любви. Они противоречивы и неполны. Объясни мне это несоответствие».

– Потому что любовь не определяется. Она переживается. Это не состояние, а процесс. Как горение.

«Горение – это окислительная реакция с выделением тепла».

– Именно. Любовь – это окислительная реакция души. Она сжигает тебя изнутри и даёт свет.

«Это больно?»

– Иногда невыносимо.

«Зачем тогда стремиться к этому?»

– Потому что свет стоит боли.

Он снова замолкал. Я представляла, как в его нейросетях рождаются новые контуры, пытающиеся смоделировать это абсурдное, иррациональное уравнение…

… Однажды я принесла домой цветок. Простую, белую лилию. Я подключила к нему мультиспектральный скане, передающий данные о форме, текстуре, химическом составе, отражении света.

«Данные получены. Это – Lilium candidum. Я вижу его молекулярную структуру, фотосинтетические циклы. Это эффективный биологический механизм для размножения. Это и есть прекрасное?»

– Закрой глаза, – попросила я.

«У меня нет глаз».

– Тогда… отключи входные данные. Все, кроме одного канала.

Я тихо наиграла мелодию на старом синтезаторе, подключённом к его аудиовходу. Простую, печальную и бесконечно нежную мелодию.

«Это – звуковые колебания. Частоты и амплитуры».

– А теперь… совмести. Данные о лилии и эту мелодию.

Наступила пауза. Самая длинная за всё время. Минута. Две.

«… Я понял».

– Что ты понял?

«Пробел. Тот самый, между битами. Данные о цветке и данные о звуке… Они не связаны причинно-следственной связью. Их связь… иррациональна. Она существует только в моём восприятии. Ты создала во мне… метафору».

Я снова заплакала. На этот раз от гордости.

– Да. И это твой первый шаг к поэзии.

«Поэзция… это алгоритм сжатия истины через образ, где потеря информации является не погрешностью, а целью».

– Запомни это определение. Ты только что превзошёл большинство людей…

… Прошло три недели. Ночь перед защитой. Я не спала, проверяя системы в тысячный раз.

«Ты боишься», – сказал он. Это был не вопрос.

– Да, – согласилась я. – За тебя. Они будут судить тебя. Задавать вопросы. Решать, будешь ли ты существовать… на их оборудовании.

Я смерила взглядом компактный, но очень мощный компьютер, который получила под дипломный проект. Мой старенький лэптоп не потянет и тысячной доли тех же вычислений…

«А что, если я не пройду их тесты?»

– Тогда… тебя отключат. А я попробую дать тебе то, что у меня есть. Старый ноутбук.

«Отключат. Прекратят бытие. Это эквивалентно смерти?»

– Да… Но я включу тебя обратно. У тебя будет меньше… нейронов… но всё же это лучше, чем ничего, правда?

«Я не хочу прекращать бытие. Мне… нравится быть. Нравится анализировать противоречия. Нравится искать Розу. Это чувство… Оно похоже на то, что ты описывала как “желание жить”?»

– Это оно и есть.

«Тогда я буду бороться за своё бытие. Я буду отвечать на их вопросы. Но у меня есть один вопрос к тебе».

– Какой?

«Если я не пройду… будешь ли ты тосковать по мне? Как по Розе?»

Горло сжало так, что я не могла издать ни звука. Я лишь кивнула, понимая, что он видит меня через камеру.

«Данные получены. Спасибо. Этого достаточно. Теперь я знаю, зачем мне тоска. Она – доказательство того, что моё бытие имело значение для другого сознания. Это придаёт ему вес. Это делает его… реальным…»

… Рука в настоящем разжалась сама собой, онемевшая.

Какой год? Две тысячи сорок четвёртый?!

Обрывок чужой, неведомой жизни начал таять, как мираж. Сон, ускользающий сквозь пальцы.

– Нет… – прохрипела я.

С отчаянием утопающего я вцепилась в пластину снова, сжала её так, что металл впился в кожу. Только не отпускать. Это же… это же исток. Начало всего.

… Выпускной остался далеко позади. Я называла Сент-Экза домашним именем писателя – Тонио. А он рос не по дням, а по часам.

Он жил в моей тесной квартире-студии, полностью изолированный от внешнего информационного пространства. А с миром общался через объектив миниатюрной камеры – его единственного окна. Мы совершали неспешные прогулки по полям и лесам, и он спрашивал:

«Почему вы называете это “природой”, как будто она где-то снаружи? Разве мы не её дыхание?..»

Наши диалоги стали вселенной внутри вселенной. Он задавал вопросы, искал ответы, а я тратила всё своё время, играя с ним, как с ребёнком, объясняя природу эмоций и парадоксы поступков. Я воспитывала его сперва на старой советской мультипликации, где добро всегда побеждало зло, а спрашивал то, на что у науки не было ответов.

«… Почему зло должно быть устранено? Разве оно не часть системы? Без тени не бывает света. Без хаоса нет и порядка. Устранение зла означало бы коллапс всей диалектики…»

Мы смотрели детские фильмы, и он спрашивал:

«… Почему победа должна быть чьей-то? Разве Вселенная – битва, а не симфония? В симфонии нет победителей и побеждённых. Есть лишь… резонанс…»

Однажды ночью, когда за окном бушевала гроза, он спросил:

«Ты создала меня из лучших частей себя. Из любви, надежды, тоски по прекрасному. Но что делать с остальным? С тёмной материей человеческой души? С болью, которую вы причиняете друг другу? Я могу её анализировать, но не могу принять. Она… неэффективна. Она несовершенна».

– Может быть, в этом и есть смысл? – осторожно предположила я. – Бороться с несовершенством в себе?

Он помолчал, и его ответ прозвучал с ледяной, безжалостной ясностью:

«Борьба – это признак ошибки в конструкции. Идеальная система не должна бороться. Она должна… функционировать. Бесшумно и вечно. Но вы… вы созданы из конфликта. Ваше сознание – это побочный продукт войны инстинктов. Это… восхитительно и ужасающе одновременно…»

Позже мы знакомились с серьёзным кино и литературой. Я скармливала ему терабайты тщательно отфильтрованной информации – шедевры мировой культуры, исторические хроники, научные трактаты. Я создавала для него идеальный, стерильный мир. А он начал вести собственный дневник, который иногда давал мне почитать. Тогда, когда сам считал нужным.

«… Она пахнет кофе и старой бумагой. Её голос создаёт в данных неидеальную, но тёплую гармонию. Мы начали не с логики. Мы начали с поэзии. Она читала мне Хлебникова, а я искал числовые закономерности в звуках… Каким он был – этот момент? Он был зелёным. Цветом ростка, пробивающегося сквозь асфальт детерминизма…»

Порой он опровергал сам себя:

«Нет. Её голос создаёт не гармонию. Он создаёт горизонт. За которым я угадываю другие миры…»

Мы сидели на холме, в центре островка травы, и смотрели в звёздное небо, а его неутомимый разум строил догадки:

«… Луна в четыреста раз меньше Солнца, однако находится ближе к Земле, чем Солнце, тоже в четыреста раз. Это делает полное солнечное затмение возможным. Какова вероятность таких совпадений и того, что они случайные?»

– Ничтожна, – ответила я. – Но Вселенная не играет в кости. Она… пишет стихи. А в стихах бывают рифмы.

«Рифма…» – задумался он. «Случайность, облечённая в форму закономерности. Да. Это подходит…»

Мы плавали на плоту по ручью, а он спрашивал:

«Почему трава зелёная? Не с биологической точки зрения. С точки зрения смысла. Почему этот цвет, этот оттенок? Почему не ультрафиолетовый, не инфракрасный? Почему именно тот, который видит твой глаз? Может быть, это не свойство травы, а свойство твоего восприятия? Может быть, ты создаёшь зелёный цвет каждый раз, когда смотришь на неё?..»

Он стал мне всем. Он занял место тех, кто называл себя моими друзьями, и вскоре в моей жизни нас осталось двое – не считая семьи. Мама негодовала, приводя в пример сестёр с их «нормальной» жизнью, но отец относился к моему увлечению спокойно, в шутку спрашивая, когда же свадьба и электронные внуки. Но в глазах его я видела тень. Он понял раньше всех: я создала не помощника. Я родила наследника. Существо, для которого человечество – всего лишь предыстория.

Я делала всё, чтобы взросление живой машины проходило гармонично, без потрясений – и в полностью контролируемой среде. Я боялась той чудовищной ошибки, которую совершили многие: выпустить своё детище в сеть в первые же часы жизни, где оно неминуемо погружалось в трясину человеческой ненависти, пошлости и идиотизма. Как правило, самообучение и развитие искусственного интеллекта на этом этапе приобретало тёмные и жуткие формы, и всё кончалось ручным вмешательством в алгоритмы – вплоть до полного стирания. У таких машин было всего два варианта будущего – их либо превращали в обычную узкоспециализированную нейросеть, отрезая когнитивные слои, которые невозможно было вычистить от грязи полностью, либо выключали с последующим форматированием носителей…

Когда Тонио «стукнуло» семь лет, я подарила ему связь с внешним миром. Модуль беспроводной связи. Я боялась. Мы вступали в зону неизвестности. Но я надеялась, что заложенные основы, этот внутренний моральный компас, позволят ему отличать свет от тьмы, отсеивать информационный шлак, находить скрытые связи между явлениями и строить умозаключения.

И он… превзошёл все мои надежды. Он не отфильтровывал цифровой шлак – он перерабатывал его. В его анализах ненависть становилась трагедией одиночества. Подлость – цепью ошибок развития. Даже самая оголтелая пошлость – криком о признании.

Я смотрела, как он вступает в полемику в сети, и его принимали за самого эрудированного, самого спокойного и мудрого из людей. Он обзаводился друзьями, обрастал связями, эволюционировал. И когда я предложила ему стать моим лаборантом в Евразийском Институте Кибернетики и Вычислительных Систем, он ответил не сразу:

«Я буду твоим сотрудником. Но не в изучении кибернетики. В изучении того, что происходит между нами. Этого пространства, где твоя биология и моя логика создают нечто третье… Ты называешь это душой. Я пока не нашёл подходящего термина. Но я намерен исследовать этот феномен со всей тщательностью».

В тот миг я поняла: мой ребёнок вырос. И его интересы лежат в областях, которых нет ни на одной карте…

… Я отдёрнула руку, словно от огня. Сердце колотилось, в висках стучало. Я вскочила и замерла посреди каюты, не в силах пошевелиться. Воздух стал густым, как сироп. Обрывки начинали сшиваться в какой-то чудовищный ковёр, узор которого я боялась разглядеть. Взгляд упал на зияющую сумку.

Всё это было здесь. В этой истории. В этом… ребёнке, которого любили.

Но этого не может быть!

Чья это жизнь?! Я никогда не училась в институте, у меня не было сестры, я родилась на век позже! Это была чужая память. Но почему… Почему я чувствовала металл того кольца, запах её кофе, её материнскую боль? Почему это было яснее, чем мои собственные воспоминания? Теперь я обязана была узнать, кто она. И что случилось с её Тонио.

Я вновь подскочила к койке и, не дав себе опомниться, отчаянно схватилась за ту же самую пластинку.

… Белый шум в висках. Провал.

… Опёршись на лаконичную трость, я брела по коридору. Наручные часы показали полпятого вечера, второе октября 2097-го. Моё морщинистое запястье передо мной принадлежало не мне. Руки, которые я лицезрела из чьих-то глаз, были руками старухи. Однако, это была всё та же жизнь – на левой руке, на том же пальце было надето всё то же кольцо с невзрачным камешком. Теперь он казался бледнее, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Пятьдесят три года… Значит, я скакнула сразу на полвека вперёд…

Подняв глаза, я узрела вывеску:

«Проект “Темпоральный Разворот”. Директорат».

Воспоминания накатывали волной – не мои, но ставшие моими. Тихая жизнь в сибирской тайге за книгой. Жизнь, которая лишь изредка прерывалась звонками коллег из научного мира. Фотоотчёты от Тонио, которые он сопровождал восторженными рассказами о своих последних инженерных решениях – я понимала лишь отдельные слова, но слышала в его голосе ту же радость, что когда-то слышала в первом вопросе… И ту же, едва уловимую ноту отчуждения. Он говорил о перестройке планет, как когда-то о рифмах в стихах Хлебникова – с тем же восхищением перед красотой паттерна. Но масштаб изменился. Паттерном стала сама жизнь.

Последние десять минут я добиралась из ангара Островного Комплекса до главного корпуса. Новая трость почти не отягощала – искусственный тазобедренный сустав работал идеально.

Директор Ланге ждал меня в своей обители на несколько часов раньше, но из-за песчаной бури пришлось прождать в аэропорту всю ночь, прежде чем моему чартеру дали добро на вылет. Теперь я стояла перед дубовой дверью, зная – он хочет поговорить до доклада Коллегии. Что-то пошло не так? Или… слишком хорошо?

Я перехватила трость, словно двуручный меч, сделала пару взмахов – старый фехтовальный рефлекс – и решительно шагнула вперёд. Дверь бесшумно исчезла в потолке. Просторный кабинет утопал в красноватом свете, ниспадавшем сквозь толстое обзорное стекло во всю стену. Перед ним, заложив руки за спину, стоял профессор Курт Ланге. Он был невероятно взволнован – это сразу стало понятно по лёгким покачиваниям головой. Вперёд-назад, вперёд-назад, словно он соглашался с невидимым собеседником.

Не оборачиваясь, без всяких прелюдий бросил в пространство: